Ветры границы

— Ну, что будем заказывать, орлы? — как всегда весело спросил Степан Федорович всех, раскрывая меню. Он читал названия блюд медленно, радуясь возможности неспешного, без суеты выбора. Остановились на шашлыке из чавычи, солянке из трепангов. Светлане и Наде заказали бефстроганов из кальмаров в сметанном соусе. Ели с удовольствием, все время балагурили по поводу города у моря, рыбаков и изысканных рыбных блюд.

На улицу вышли, разомлевшие от еды и отдыха, у всех было приподнятое настроение, и все единодушно решили прогуляться.

Смеркалось. С залива дул свежий ветерок, тотчас снявший со всех утомление и усталость.

Светлана и Алеша тянули их к заливу, где у причалов стояло много транспортных, рефрижераторных, рыболовецких судов. Отсюда, снизу, Владивосток напоминал огромный стадион, открытый в сторону залива. Вместо трибун — дома. Такое впечатление, что задние стоят на плечах передних. И много огней.

Они сверкали всюду: горели в зданиях, на мачтах судов, в порту. Огни отражались в воде бухты, напоминающей гигантский рог, и придавали ей бронзовый, с золотистым отливом свет.

— Теперь ты видишь, Маша, как точно окрестили залив русские моряки!: «Золотой Рог»! Иначе и не скажешь.

— Да, Степа, — тихо согласилась она, очарованная открывшимся зрелищем. Ребята тоже приумолкли, стараясь запомнить все, что видят.

Они ходили по вечернему городу, наслаждаясь новизной и обилием впечатлений. Степан Федорович объяснял, глядя на причал и склады, тянувшиеся вдоль берега:

— Вот сюда, к этим причалам, приходят из морских походов китобойные и краболовные флотилии, плавучие рыбоконсервные заводы. Отсюда и уходят они в многомесячные рейсы.

— Как интересно, — не выдержал Алеша, — а как же без пап-моряков дома дети живут? Они ведь совсем забывают их.

— Нет, сыночек. Если один человек любит другого, такого не случится, а тут всего-то счет идет на месяцы. Правильно я говорю, мама Маша?

— Правильно, правильно, — согласилась Мария Павловна. Для них обоих этот разговор имел особое значение. Конечно, она не захочет жить без него ни одного дня. И Степан, она уверена, ни за что не согласится, хотя все время предупреждал ее — такое может случиться, он же пограничник.

Втайне она надеялась, что судьба будет милостива к ним, и они никогда не расстанутся надолго.

— Папа, а нельзя нам посмотреть этот пароход? — не оставлял Степана Федоровича Алеша.

— А ты очень хочешь?

— Очень-очень.

— И мы хотим! — тотчас включились в разговор девочки.

— Ну давайте попробуем, — согласился Степан Федорович. — Попросим капитана.

Транспортный рефрижератор «Остров Лисянский» напоминал многоэтажный, хорошо освещенный дом с многоярусными, ослепительно белыми надстройками.

Они все, прошли по трапу, держась за поручень. Надюша уютно устроилась у папы на руках.

Матрос у трапа почтительно поприветствовал Степана Федоровича, на котором сейчас особенно ладно сидела пограничная форма с погонами майора, и попросил моряка, проходившего мимо, проводить их к каюте капитана.

С присущим дальневосточникам гостеприимством капитан и старший механик пригласили их осмотреть судно. Они шли по длинным гладким коридорам, отделанным эмалью и линкрустом; над головами сияли матовые колпаки ламп. У Степана Федоровича было такое ощущение, будто они попали не на рабочее транспортное судно, а на пассажирский лайнер. Все чисто, рационально и красиво. Каюты капитана и старшего механика — все равно что квартиры в добротном доме со всеми удобствами. Алеша все тянул добровольного гида вниз, к двигателям, но Мария Павловна решительно запротестовала: нельзя злоупотреблять гостеприимством. Тогда старший механик, гордясь своим заведыванием, взял Алешу за руку: «Пошли!» — и вся семья двинулась за ними в машинное отделение, в царство двигателей, холодильных и испарительных установок и опреснителей. И там так же, как и везде на судне, все сверкало чистотой, все было залито электрическим светом.

Людей они видели мало, только электронно-вычислительная машина, регистрируя все параметры работы двигателей, говорила о том, что двигатель живет, исправен, значит, живет и судно.

— Здорово! — выразил общее впечатление Алеша.

— Да, брат, хорошая техника! — согласился Степан Федорович. — Ты что ж, изменяешь границе?! По глазам вижу — моряком хочешь стать?! И у нас ведь кое-что из техники имеется.

— Нет, папа, я еще окончательно не решил, кем буду — моряком или пограничником, — как можно солиднее ответил Алеша.

— А можно и тем и другим! — подал голос старший механик. — У меня в машинном шесть человек — бывшие солдаты погранвойск. Уволились в запас, и к нам! Я пограничников люблю, народ надежный!

— Ну вот и решили, — заметил Степан Федорович и начал благодарить старшего механика: пора было возвращаться в гостиницу. Завтра с утра им предстояло ехать в новую часть.

2

Теперь, в дороге, Машу больше всего поражали пространства — неоглядные просторы. Встречались села, которые и городу протяженностью не уступят — десять–двенадцать километров. Едешь-едешь по главной улице и конца-края не видно. Иногда наплывали на машину фиолетовые от цветущего багульника сопки, и девочки восторженно ахали, а Маша представляла себе прогулки по этим сказочным сопкам и по тайге, где, говорили, много медведей, косуль, кабанов. Упоминали даже про тигров. Но сейчас ей было ничего не страшно — она жила будущим.

Степан Федорович, подремывая, вспоминал разговор в управлении округа. Очень хотели там послать его командовать учебным пунктом, но он просил пока повременить, он и сам толком не мог бы сказать, почему. Может быть, для такой работы, очень похожей на работу школьного учителя, разве только осложненную жесткими временными и уставными рамками, он не считал еще себя подготовленным? Он и сам не знал. Но тон разговора с ним был такой, что он понял: к нему еще вернутся.

Конечно, каждый человек на своем месте знает, что делать, но не всегда каждый знает, как. Цель у всех офицеров одна — добиться от каждого воина бдительного несения службы. Обстановка сейчас здесь, да и на других участках, соседствующих с чужим берегом, напряженная. Пороховая обстановка, можно сказать. Правители соседней страны сознательно и целеустремленно идут на обострение отношений с Советским Союзом, устраивают на границе провокации за провокациями. Нужны крепкие нервы. Нужна хорошая солдатская выучка. Тут одними словами ничего не добьешься. Солдат, его мастерство, его активность, понимание им происходящего — вот на что надо прежде всего обратить внимание. Когда-то ему не нравилось слово «комплексный», сейчас оно пришло на ум как обобщающее целую систему мер, в том числе и воспитательных, направленных на подготовку современного воина-пограничника к самым неприятным неожиданностям на границе, к сложным ситуациям.

— Степан, ты спишь? — тронула его за руку Маша.

— Нет. Думаю.

— Тогда не буду мешать. Думай, — улыбнулась она.

Но мысли уже шли по другому руслу. Он думал о людях, с которыми придется продолжать службу, о людях, которых знал не понаслышке: с одними довелось служить раньше, с другими встречался на сборах или совещаниях, третьих сменил в свое время на заставе, в комендатуре. Многие знают друг друга в войсках и радуются выдвижениям.

Начальника отряда полковника Макарова он знал еще по Карелии. Тогда Шкред, молодой замполит заставы, представлялся коменданту майору Макарову. Высокий, стройный, с неторопливыми движениями офицер подробно тогда расспросил Степана Федоровича о родителях, о детстве, об отношениях в семье. Увидев боевые ордена, узнал, на каких фронтах пришлось воевать в Отечественную. Одним словом, официальная беседа превратилась в откровенный, душевный разговор, который сразу определил и позиции людей по отношению друг к другу, и задачи молодого замполита по службе. Интересно было слушать речь командира, не умещавшуюся в обычные уставные нормы, богатую эпитетами, народными поговорками и присказками. Когда и слов уже не хватало, он помогал себе выразить мысль энергичными жестами. Тогда у них сложились отношения не только как у начальника и подчиненного, но как у строгого, взыскательного, доброго отца к взрослому сыну, который начинает новый этап в своей жизни.

Шкред уже не раз замечал: мир тесен. Заглянув мельком в дверь, ведущую в кабинет начальника отряда, и увидев черноволосую голову с выразительным большим лбом и поблескивающими карими глазами, Шкред сразу узнал Николая Ивановича Макарова, и сердце его учащенно забилось: какая встреча!

В этот момент оперативный дежурный пригласил Шкреда в кабинет.

— Степан Федорович Шкред?! Рад, очень рад, что снова будем служить вместе, — навстречу ему шагнул высокий, начавший полнеть полковник. — Ну как вы? — заглянув Шкреду в глаза, сердечно спросил он, присаживаясь рядом.

Шкред без подробностей, четко, по-военному отвечал на вопросы: «Женился вторично. Трое детей. Пока, — добавил он. — Ждем еще одного».

— Та-ак, молодцы! А как с жильем? Выделили квартиру? Устраивает? У нас сейчас с этим не проблема, так что не стесняйтесь. Служба, я думаю, вам понравится в наших краях. — Он намеренно подчеркнул «в наших», и Степан Федорович припомнил, как они однажды в Карелии говорили, что есть у Макарова особенность: прикипать к месту. Трудно привыкает к новому — к обстановке, к людям, к горам и сопкам, но уж если поживет в этих местах год–два, все здесь становится ему близким, родным, «нашим». Он еле заметно улыбнулся этому воспоминанию и продолжал внимательно слушать Николая Ивановича.

3

В квартире орудовали сразу три женщины. Оказывается, женский совет отряда помогает всем вновь прибывшим получше устроиться: старожилам все вокруг знакомо, они знают, у кого можно получить мебель, где достать краску, где купить продукты.

Маша, человек по природе общительный, рада была случаю познакомиться с новыми соседями, подругами. Одна из них, Нина Михайловна Озерова, приехала из Средней Азии. Она была молчалива, спокойна, только огромные круглые черные глаза да быстрые, расчетливые движения выдавали скрытный характер и темперамент. Другая, Алла Валентиновна Сартакова, напротив, отличалась непосредственностью, свойственной молодости, резкостью суждений и романтичностью. Она и сама не скрывала это, и Маша довольно скоро узнала о том, как бывшая школьница-десятиклассница приобщилась к тревожному строгому понятию — «граница».

— Знаете, девочки, и мама моя говорила: «Ты, Алла, романтичная душа». Границу представляла я раньше по фильму «Застава в горах»: схватки, погони за нарушителями, ночи в свете сигнальных ракет. А приехала к мужу — тишина до звона в ушах. Одна застава — и никого вокруг. Но чувство, что здесь рядом граница, что здесь проходит рубеж привычного мне мира, появилось сразу. И еще — чувство затаенной тревоги, какое-то новое для меня.

Когда после каникул я вернулась в Таллин заканчивать педагогический институт, и значительно позже, когда приехала к мужу насовсем, эта тревога уже не оставляла меня. За мужа, за его солдат. И теперь, вот уж, считай, десять лет прошло, а я не освободилась от этого чувства. Граница — это всегда напряжение, неизвестность — кто знает, с кем придется схватиться один на один…

Женщины сидели на кухне, пили чай, отдыхали после мытья полов и окон. Собственно Маша выполняла подсобную работу: принести чистые тряпки, чтобы протереть стекла, поменять воду. Сейчас они сидели, раскрасневшиеся от крепкого чая, и слушали Аллу Сартакову. И Маше тоже представлялись степь, солончаки. Питьевая вода — привозная, на вес золота. Молодая горожанка в комнате со скудной казенной мебелью: кровать, стулья, стол — все как у соседей, только детская кроватка своя. И в ней сын. По шторам бегали фаланги. Сначала один их вид приводил в ужас, Алла бежала на заставу за помощью. Потом спокойно снимала их сама. И змей разучилась бояться. А чего их бояться! Правда, поначалу было жутковато.

Проснешься утром, откроешь глаза, а над головой — что-то шевелится. Дом деревянный, змея между досок удобно устроилась. Что делать? Руки дрожат, страх торопит: скорей бежать на заставу! А другой голос: пока добежишь, змея сползет и Андрейку укусит. Собралась с духом, взяла палку и выгнала ее. Своеобразное боевое крещение. У Аллы Сартаковой, выросшей в городе, трудности привыкания к заставской жизни были не те, что у Маши. Она горевала, что не подойдешь к газовой плите и из крана не польется горячая вода. Ко всему надо приложить руки, все надо сделать самой: и затопить печь, и приготовить обед, и постирать. А тут еще неотступная мысль, не дающая покоя: «Что же я, так и буду мужниной женой? Зря меня учили, деньги государство тратило на меня зря?» И хотя знала, что многим женам пограничников не удается устроиться на работу: граница ведь проходит не только по городам и населенным пунктам, но и в болотах, в тайге, в горах, — охранять ее нужно везде. Знала, что служить офицеров посылают не только туда, где может устроиться на работу жена (хоть и с этим порой считаются!), а туда, где требует служба. Она надеялась, что не потеряет специальность. Учениками, в конце-концов, могут быть не только школьники. Со многими пограничниками, собирающимися после армии в вузы, она занималась русским языком, литературой, помогала организовывать художественную самодеятельность. А когда мужа перевели на другую заставу, в село, вместе с радостью, что сможет, наконец, преподавать в школе, испытала и разочарование: только привыкла к людям — и вот уже уезжать.

Нина Михайловна сидела рядом, внимательно глядела на рассказчицу: как много похожего было в их судьбе! И они с мужем начинали жить не ахти как: комната семь квадратных метров, еще с ними бабушка мужа была. Потом появился сын. Для его кроватки места уже не оставалось, и Саша спал на столе. Сынишка часто болел, и ей приходилось пропускать занятия в институте. А закончить хотелось! Пошли навстречу: занималась по индивидуальным планам. Диплом защитила с отличием!

В Туркмении было так: придет вечером муж, снимет рубашку, и если ее сразу не выстираешь, к утру колом стоит от соли. Страстно хотелось работать по специальности. Всегда была убеждена: учить детей — ее призвание. Она знала, что может это делать хорошо. Потом перевели в большой город. Устроилась в школу, вела математику в пятых–десятых классах. Контакт с детьми был прекрасный. Она знала детей, они — ее, конфликтов никогда не было.

Праздники непременно проводили вместе, как правило, у них дома. Во время каникул ездили на строительство Нурекской ГЭС, в Ташкент. Ей хотелось, чтобы ребята больше знали, больше видели. Хотелось приобщить их к миру большого искусства. В Ташкенте решила сводить в оперу на «Князя Игоря». Перед этим рассказала содержание, пропела чуть ли не все арии. Впервые попав в театр, ребята легко воспринимали спектакль, наслаждались исполнением.

Потом назначили ее завучем, и окружили новые заботы. Классное руководство отпало, и она очень страдала от этого. Будто оторвали ее от чего-то очень дорогого, важного. Правда, в одном десятом классе осталась преподавать физику и математику. Толковые были ребята, но выпустить их она не смогла: мужа вновь перевели в другое место. Родители учеников сокрушались: дескать, нельзя оставлять выпускников на полдороге, но что делать — поехала с мужем.

В Ашхабаде в политехническом институте на кафедре физики поступила в аспирантуру. Тема: «Физика полупроводников». Сдала необходимый минимум, стала заниматься. Надо было ехать в Ленинград, набирать материал. «Знаете, — говорил руководитель, — вам дадут установку, наберете факты, а здесь будете обрабатывать их». Речь шла о полутора годах. Пришла домой, рассказала об этом мужу, он только спросил: «Ты хорошо обо всем подумала?» Много времени прошло с тех пор, часто возвращается Нина Михайловна к этому своему этапу в жизни и думает: в самом деле, если бы она настояла на своем и уехала тогда в Ленинград? Наверное, было бы то, что есть у подруг: наука, работа. А семьи нет. Смогла бы она прожить жизнь не такую, к какой привыкла: интересную общением с людьми, знакомством с театром, литературой, работой в школе? Вряд ли. Во всяком случае не была бы счастлива.

Маша наливала подружкам по третьей чашке чая, подкладывала абрикосового варенья, просила рассказывать дальше.

— А дальше что? — снова загорелась Алла. — На новой заставе все оказалось иным: благоустроенные квартиры, газ, прямо как в родном Таллине. Только за окнами другие картины: жгучее солнце, на горизонте — синие горы. А люди — смуглые, с гортанной речью, по-южному темпераментные.

Алле нравилась окружающая природа, понравилась и школа, в которой она стала учительницей русского языка, литературы и истории. Нравились живые, любознательные ребята. Она проводила в школе литературные вечера, иногда вместе с пограничниками. Изучала край, обычаи народа, со школьниками помогала убирать хлопок.

До сих пор стоит перед глазами огромное поле. Ровные, будто засыпанные снегом, полосы пересекаются арыками. И девушки в фартуках с бездонными карманами. Сколько надо было снежной ваты, прежде чем они наполнятся! А потом наступило время прощаться и с местом, и с учениками, и с хлопком. Надо было ехать сюда, на восток. Уезжала с огромным букетом роз, подаренным учениками, в легком пальто, щегольских полусапожках. Приехала — жуткий мороз. Немедленной первой покупкой были валенки и теплая шапка-ушанка.

— Уже три года живем здесь, и ничего, не жалуемся, — продолжает Алла. — Главное для человека — его работа, какие люди тебя окружают — такой и жизненный настрой. Мне нравится здесь активность женсовета, и вообще атмосфера дружеского внимания, поддержки, которая исходит от командования отряда.

Начальник отряда, начальник политотдела считают, что семья, женщины — большая их забота. От нее, от них зависит и жизнь и служба офицера. Кто бы из командования ни разговаривал с подчиненными, обязательно спросит, как живут, в чем нуждаются. Правильно смотрят на женсовет, как на еще один канал воздействия на людей, с которыми служат.

— А что вы думаете, женщина — это сила! — встав и театрально закинув голову, произнесла Нина Михайловна, и все трое дружно рассмеялись. — По-моему, мы забыли, зачем сюда пришли, Аллочка, — и они разбрелись по комнатам расставлять мебель и помогать Маше распаковывать вещи. Заглянувший было домой Степан Федорович, увидев эту женскую компанию, не стал нарушать идиллию и вернулся в штаб.

4

По своей натуре Степан Федорович любил живую некабинетную работу и даже штабную стремился соединять с практической деятельностью: поездки на заставы, встречи с людьми, проведение занятий в подразделениях считал необходимым условием успеха.

Уже первые командировки дали ему представление о том, насколько возрос за последние годы технический уровень охраны границы, как благоустроенно и удобно стали жить люди.

Самая дальняя от отряда застава неожиданно открылась из-за поворота дороги. Стояла она в густой зелени деревьев, так что сразу и не заметишь. И только потом находишь привычные глазу ворота с красной пятиконечной звездой, видишь часового у проходной. Сколько он повидал за свою службу в пограничных войсках застав! У каждой — свой командир, свое лицо, свой стиль жизни, — и все-таки что-то неуловимо общее было не только в их обличье, но и в самой атмосфере жизни. Высокая воинская выучка? Строгая подтянутость и дисциплина? Патриотизм? Чувство войскового товарищества? И это, конечно. И все-таки что-то неуловимое свое.

Известно, что любой дом хорош людьми, которые в нем живут. Аккуратны хозяева — опрятен и дом.

Степан Федорович с внутренним трепетом входил в двухэтажное здание из белого кирпича, где жили пограничники капитана Глазова. «Прямо дворец, а не казарма». Всюду образцовый порядок — и в помещениях, и на территории. Дежурная служба со множеством блоков управления в специально оборудованном помещении. Рядом — комната сержантов, канцелярия. Отсюда же двери ведут в спальные помещения. Они просторны, в них много света. У каждой кровати — коврик. На окнах — радующие глаз шторы. С другой стороны — вход в столовую. Здесь удобная современная мебель, на столах — вазочки с первыми полевыми цветами. И сервировка — не хуже, чем в кафе «Золотой Рог». Тут же хлебницы, приборы со специями. И компот пьют солдаты из фарфоровых кружек. Эти кружки напомнили Степану Федоровичу конфликт, произошедший на прежнем месте службы. Приезжает он как-то на заставу, а ему подают чай в алюминиевой кружке. В другое время он бы и внимания не обратил на такую мелочь, но начальник тыла отряда попросил, когда Степан Федорович уезжал в командировку: «Погляди, из чего на той заставе солдаты чай пьют, я туда недели три назад фарфоровый сервиз отправил, да есть сигнал, что кто-то боится пустить его в оборот: «А вдруг побьют?!»

Действительно, сервиз лежал на складе, а солдаты продолжали пить из алюминиевых кружек. Пришлось Шкреду кроме своих основных задач на заставе вмешиваться и в такие мелочи. Принесли со склада новые кружки; в первый день, правда, по старой привычке обращались с ними так же, как и с алюминиевыми, разбили несколько штук, а потом — ничего, научились беречь. Привыкли.

Все это Степан Федорович считал мелочами только на первый взгляд. И мебель, и окраска стен, и посуда, и цветы рождают у людей ощущение уюта, домашнего очага. Отсюда и хорошее настроение, бодрость личного состава, а это всегда вызывает стремление служить образцово и старательно.

— Ну спасибо, Глазов, — сказал Степан Федорович, когда они остались одни в канцелярии. — Хорошо у тебя, порядок. Забота о быте солдатском оборачивается заботой о службе, об улучшении показателей в боевой и политической подготовке, ты это знаешь не хуже меня… Спасибо, друг.

Глазов, невысокий, светловолосый, стоял перед Шкредом навытяжку и, довольный, моргал белесыми ресницами. К нему давно уже не добирался никто из начальства, и похвала майора Шкреда была приятна.

— Да ты садись, капитан, рассказывай, как у тебя налажена боевая подготовка, как организуешь занятия, тренировочные стрельбы. Где журнал учета?

Глазов, как обычно, неторопливо достал из стола небольшую толстую тетрадь, очень похожую на бухгалтерскую книгу, и подал ее Степану Федоровичу. Тот углубился в чтение, потом прислушался, спросил: «Что, у вас всегда так спокойно?» И только смысл сказанного успел дойти до сознания Глазова, как в коридоре запищал зуммер тревоги.

Шкред и Глазов одновременно выскочили из канцелярии. Доклад дежурного по заставе, грохот солдатских сапог на лестнице, лязг оружия, выхваченного из пирамид, рубленые фразы команд. На ходу поправляя фуражку, стремительно вышел во двор старший лейтенант Олейников, царапнув антенной радиостанции по деревянному косяку. Все.

— Поехали! — прозвучала в темноте команда Глазова.

«Уазик», отчаянно подпрыгивая, бежал по ухабистой проселочной дороге. Два желтых луча, идущие от фар, искали чужака в придорожных кустах, выхватывали из мглы участки дороги. Ехали молча, крепко ухватившись за поручни, опираясь и валясь друг на друга на крутых поворотах. О чем думали, что вспоминали в это время инструктор службы собак старший сержант Сергей Кулаков и мастер по электроприборам сержант Анатолий Демешко? Тут же, у ног старшего сержанта нетерпеливо перебирала лапами овчарка. Ее глаза горели в темноте нетерпеливым огнем. На переднем сиденье, прижав к щеке наушники рации, сидел старший лейтенант Олейников. Наконец, машина резко затормозила. Начался поиск.

Белый скачущий лучик фонаря шарил по КСП, похожей сейчас на застывшую водную гладь. Растянувшись цепочкой, пограничники двигались по тропинке, до боли вглядываясь в темноту, вслушиваясь. Тишина. Какая обманчивая она бывает здесь, на границе. Нельзя расслабиться ни на минуту.

Собака резко рванулась вперед и замерла на мгновение у кустарника, чуть поодаль дороги. Сергей Кулаков чувствовал, как натянулся поводок, скомандовал: «Фас!», Анатолий Демешко осветил куст, и все увидели, как замаскировался и вжался в землю человек. Казалось, он ничего не видел и не слышал, он только пытался втолкнуть свое бренное тело в земную твердь, а она не брала его, выталкивала наружу, как ненужный элемент. Собака прижала его к земле, не давая подняться. Лишь когда нарушителя окружили пограничники и прозвучала властная команда: «Встать! Руки вверх!», — он с трудом поднялся.

Неизвестного обыскали, сопроводили к машине. Обследовали местность в округе и нашли портативную рацию, запасы продовольствия на два дня, одежду. Да, неплохой «улов».

Вернувшись на заставу, Степан Федорович вытащил свою записную книжку в черном коленкоровом переплете и в графе «Застава Глазова» поставил жирную пятерку. Он всегда считал, что такие вот непредвиденные ситуации и действия пограничников в них и есть самый точный экзамен и солдатам и офицерам, их мастерству, их чувству границы. Если бы его самого спросили, как он понимает это «чувство границы», он, очевидно, прибег бы к сравнениям… Что-то подобное, он читал не раз, испытывает летчик в небе, моряк в море, полярник во льдах Арктики: что бы человек ни делал, он соизмеряет все с тем, что находится в особых условиях. Прослужив не один десяток лет на границе, Степан Федорович определил бы это чувство, как тревожное чувство ответственности за порученное дело, требующее особой организованности и внутренней собранности. Это строгость и мужество. Оперативность. Это готовность принять бой в одиночку, ведь граница — это передний край обороны страны. Он считал, что питомцы капитана Глазова показали в ночном поиске, что такое — «чувство границы».

5

Когда Степан Федорович Шкред через две недели вернулся в отряд, ему сообщили, что надо срочно готовить на окружные соревнования стрелковую команду. Он уже знал своих лучших стрелков и трудностей при формировании не встретил, единственным условием, которое смущало его, была необходимость иметь в составе команды женщину. Насколько ему было известно, ни одна из женщин штаба, ни одна жена офицера не могла похвастать особыми достижениями в стрельбе. Что делать?

Домой он пришел в плохом настроении. Маша, как всегда, почувствовала это, но не стала надоедать расспросами. Лишь поздно вечером, когда ребята уже заснули, она подсела к нему на диван.

— Ну что с тобой, Степа?

Он махнул рукой и сказал:

— Через месяц стрелковые соревнования. В нашу команду должна входить женщина. А тут никто с ними не занимался.

— Нашел о чем грустить. А я? Сколько я тебя упрашиваю: научи, научи, а ты? Скажи кому — не поверят: у начальника боевой подготовки отряда жена стрелять не умеет!

— Все! Сдаюсь! Убедила!

— Вот и включай меня в свою команду.

Он посмотрел на ее округлившуюся фигуру и поцеловал в голову:

— Умница ты моя. А как же животик?

— Ничего, ведь на границе живем!

Назавтра, управившись с домашними делами и оставив ребят с Ниной Михайловной, Мария отправилась на стрельбище.

Там уже ждал ее Степан.

— Как добралась? — заботливо спросил он жену,

— Как видишь, — немного резко ответила она. Ей не хотелось, чтобы он все время подчеркивал ее особое положение. — Давай начинать!

Он взял в руку пистолет, показывая, как им пользоваться, сделал несколько холостых спусков. Ему хотелось, чтобы она не боялась оружия. Маша подержала пистолет, как бы взвешивая на ладони, потом вернула его мужу. Незаметно он вложил патрон в патронник и снова отдал оружие Марии.

— Нажимай на спусковой крючок!

Она начала целиться. Рука дрожала, и мушка чертила зигзаги. Наконец раздался выстрел, и пистолет упал из ее рук. Она побледнела.

— Ну что ты, милая?! Испугалась?