Ветры границы

С рождением сына приоткрылась для нее светлая мудрость, некое таинство, известное только женщине-матери. Она подолгу глядела на маленькое, такое дорогое ей существо, и в такие минуты ей казалось: ничего более прекрасного в своей жизни она и не видела. Теперь она знала, какой Степан был маленьким, потому что Володя, в том она была убеждена, копия — отец. Его глаза, губы, нос, светло-золотистый пушок волос…

Степан Федорович подходил к детской коляске с иными мыслями. Всматриваясь в сына, он находил в нем родной до боли облик Маши. Что за существо явилось миру? Каким будет? Во многом это зависело и от него. В душе он побаивался, как бы этот новый пришелец не нарушил семейной гармонии, но проходили дни, и он убеждался: опасения его напрасны, Маша — молодец. За будничной суетой и заботой о малыше она не забывала и об остальных, тонко направляя их желание помочь ей на общую пользу:

— Мама, разреши погулять с Володей, — просила Надюша, которой не терпелось самой повозиться с маленьким братиком.

— Хорошо, дочка, только тебе одной не справиться, иди со Светой, заодно и в магазин загляните, купите молока и конфет.

Алеша любил мыть посуду, и Мария Павловна всячески подхваливала его:

— Какой у нас Алеша молодец, какой хозяин — любит чистоту и порядок на кухне. А как тарелки вымоет — любая девочка позавидовать может, — хвасталась Маша Нине Михайловне и Алле — первым своим советчицам и помощницам. — Вот он вырастет и всему, что сам умеет, Володю, братика своего, обучит. Так я говорю? — спрашивала Маша сына.

— Так, — как можно солиднее отвечал Алексей ломким меняющимся голосом: дети взрослели и с ними у Маши появлялись новые проблемы.

Степан Федорович, несмотря на огромное желание помочь жене, проводил все время на учебном пункте. Там тоже шла напряженная работа: выезд на границу, знакомство с участком, с постами на вышках и на земле, с системой связи, с методами несения службы. Надо было все это не только показать молодым солдатам, но и рассказать об этом просто и убедительно.

Виктор Косых и Василий Гладышев познакомились

еще за праздничным столом, один рассказывал о Москве, другой о Киеве, правда, Виктор уступал своему новому другу в красноречии. Василий отнес это за счет скромности человека, за счет необычности обстановки. А потом парень совсем замкнулся, и Василию с трудом удавалось его разговорить даже в курилке. Когда начались специальные занятия, Василий увидел: Виктор боится высоты. Новобранцев заставляли по очереди подниматься на наблюдательную вышку и спускаться на землю. Косых старался быть последним и часто останавливался на полпути: пока залезешь на одну площадку, на другую, остальные солдаты уже успеют побывать на самом верху вышки и начинают спускаться. Уступит, им дорогу, а за ними и сам двинется вниз, так и не побывав наверху. Один раз так сделал, думал, никто не заметил, второй раз. На следующий день Василий Гладышев подошел к нему, спросил тихо:

— Боишься на вышку подниматься?

— Ты что? — вопросом на вопрос ответил Виктор.

— Ты не темни, я все видел. Или боишься или сачкуешь.

— Не сачкую, — ответил Виктор, стыдливо опустив глаза.

— Тогда чего скрываешь? Боязнь можно преодолеть, а вот с трусостью бороться труднее.

Виктор долго молчал, потом пообещал:

— Я переборю себя, Васек. Даю слово, только не говори никому, пожалуйста.

Через несколько дней Виктор поднимался на вышку, не чувствуя боязни.

— Вот видишь, все человек может, если сильно захочет, — сказал Василий и похлопал друга по плечу.

Когда Степан Федорович Шкред узнал об этой истории, он еще больше заторопился с оборудованием пограничной полосы. «Хорошо бы всю ее сделать из металлических труб — это долговечно и красиво, правда, краску весной придется доставать, но что делать: краска и для обычных сооружений нужна». С этими мыслями пришел Степан Федорович к председателю соседнего колхоза Петру Ивановичу Шевченко, человеку современному и предприимчивому. В начале шестидесятых годов он, двадцатилетний, возглавил разоренный войной колхоз. В казне тогда и рубля не было. Сейчас хозяйство насчитывает миллионные прибыли, выстроены собственные заводы: консервный — для переработки овощей и фруктов, деревообделочный — для обработки леса, необходимого не только своему, но и соседним хозяйствам, ведущим интенсивное строительство. И в своем колхозе «Пограничный» Петр Иванович выстроил столько, что приезжие завидуют: новый поселок с удобными для сельских мест домами с подсобными помещениями, участками для сада и огорода. Дом культуры с огромным зрительным залом, где дают концерты приезжие артисты; школа, детский сад, больница, новое здание правления. Крепко, устойчиво хозяйство Шевченко. Никакие дожди и морозы не мешают ему собирать высокие урожаи зерна, кукурузы, яблок, груш, лука, редиса, огурцов и помидоров. Научились агрономы понимать землю, ухаживать за ней. И она платит им сторицей. Бывает, что в горячую пору сбора урожая обращается Петр Иванович к пограничникам за помощью: или шоферов не хватает на комбайны или сено косить некому. Правда, случается такое в исключительных случаях, но они старались жить, как хорошие соседи: в трудную минуту помогали друг другу. Вот и сейчас, думая о том, где достать материалы для строительства полосы препятствий, Степан Федорович вспомнил о Шевченко, с которым по приезде познакомил его начальник отряда Макаров. Уже тогда между ними возникла взаимная симпатия, потом не раз встречались они на районных партийных активах и совещаниях, перебрасывались приветствиями, приглашали друг друга в гости.

Степан Федорович шел к Шевченко не без внутреннего волнения: «А вдруг откажет? У него и своих забот много. Тогда надеяться не на кого. Пиши — пропало дело!»

Петр Иванович сидел в глубине огромного, обшитого деревом кабинета, обставленного современной мебелью, и довольно эмоционально разговаривал по телефону:

— Ты что же думаешь, так у тебя пройдет?! — отчитывал он какого-то нерадивого бригадира. — Свои копеечки, небось, считаешь, а тут сотнями колхозных рублей пахнет. — Он не хотел слушать возражения и настаивал на своем. Мельком взглянув на вошедшего, прикрыл трубку рукой и сказал Шкреду: — Проходи, Степан Федорович, садись. Я сейчас.

Степан Федорович прошел к длинному столу, сел на один из стульев, в ряд стоящих вдоль стены, и посмотрел на Шевченко, меньше всего похожего сейчас на председателя колхоза. Элегантный, строгий костюм темно-серого цвета, безукоризненно белая накрахмаленная рубашка, модный галстук с редкой расцветкой, так гармонирующей с пиджаком, седые волосы и живые серые глаза. «Скорей ученый, чем практик», — подумал Степан Федорович и спросил:

— Вы куда-нибудь собрались? Такой у вас торжественный вид.

— Да вот надо лететь во Владивосток защищать кандидатскую.

Шкред встал от неожиданности, подошел к столу, протянул руку.

— Поздравляю, Петр Иванович, от души поздравляю: приятная неожиданность.

— Это для вас неожиданность. А я пять лет собираюсь, да вот все никак: то у меня нет времени, то у руководителя, а тут уж решил: ехать надо! — Он взял стул, поставил перед Шкредом и сел напротив, пытливо всматриваясь в гостя.

— А ты, собственно, с чем пожаловал? — наконец спросил он.

— Трубы у вас металлические есть? — напрямик спросил Шкред.

— У нас все есть, — живо ответил Петр Иванович. — Сколько тебе?

— Да сколько не жалко, — ответил Шкред.

— Что за разговор, Степан Федорович? — уже серьезно сказал Петр Иванович, — я не узнаю тебя. Да мне для пограничников ничего не жалко, сам знаешь, только товар больно дефицитный, он и колхозу позарез нужен.

— Значит, не дашь? — помрачнел Шкред.

— Я так не сказал! — мягко возразил Петр Иванович.

— А сколько можешь дать? — Шкред встал, протянул руку и, найдя горячую мягкую ладонь Шевченко, прикрыл ее своей второй рукой. — Когда можно прислать машину за трубами?

— Да хоть завтра, — улыбаясь, сказал Петр Иванович, — только я хотел попросить у тебя, совсем было из головы вылетело, пропустите в зону коров наших попастись.

— Добро, я попрошу Николая Ивановича, чтобы пастухам выписали пропуска и проводили к зоне, — тоже улыбнулся Степан Федорович. — Ну, бывайте здоровы! И возвращайтесь остепененным!

— Да уж постараюсь! — приветливо махнул ему рукой Петр Иванович.

8

Полосу строили, как говорят, всем миром: солдаты, сержанты, офицеры и даже их дети. Это был общий праздничный труд, когда дело спорится и от этого у всех — душевный подъем, ловкость и красота движений. Одни расчищали пространство, другие тут же размещали металлические фермы, сваривали их; рыли глубокую яму и протягивали трос над ней, одновременно сооружая страховочную сетку. Слышались характерный свист сварочного аппарата, металлические звуки, удары молотков, шутки и смех. Шкред оставляя свой участок, мчался «посмотреть, как там у соседей». Соседями оказались Виктор Косых и Василий Гладышев, в последнее время не отходившие друг от друга. У Виктора, на вид все еще тщедушного, появился такой рабочий азарт, что, справившись с одним заданием, он тут же бежал за другим. Василий тихонечко осаживал его: «Что, тебе больше всех нужно? Гляди, ты уже на последнем издыхании».

— Ничего, живы будем не помрем, — смеясь отвечал Виктор и ломом врезался в пересохший, неподатливый грунт. Он старался меньше тратить силы на разговоры. Орудуя ломом, лопатой, он думал о том, как было бы хорошо, если бы каждый на стройке делал чуть больше нормы, тогда бы они справились с работой намного раньше. Глядя на него, не хотел отставать и Гладышев: он же в три раза выше и сильнее Виктора. Тот может, а что же он? Хорошая трудовая зависть не разъединяла, а объединяла парней, как объединяли в старину общая страдная пора, общий стол и общая забота.

Начались для солдат и будущих сержантов дни напряженной учебы. Очень скоро кители на них выгорели, выцвели фуражки, а сами они возмужали, окрепли и с трудом узнавали себя на старых, первых фотографиях. На учебном пункте каждый из них понял, каким трудом достается воинская премудрость: марш-броски, тактические занятия на местности, строевая подготовка, хозяйственные работы. Все рассчитано по времени, все бегом, все надо сделать быстро и хорошо. У них у самих не просыхала от пота одежда. Но зато взамен приходили сноровка, сила — качества, без которых, они убедились, немыслим пограничник. Труднее всего Василий Гладышев привыкал к дисциплине. Бывало, скажет сержанту, своему одногодку «ты», а тот ему замечание. Закурит в неустановленном месте — замечание, а то и наряд вне очереди. (Это его-то! Личность!)

Забудет отдать честь или ответит офицеру не по уставу — неприятность. Нет, здесь не читали бесконечных нотаций, а именно работали, засучив рукава. Все — и офицеры, и солдаты. И Василий понял, что армия — это, прежде всего, труд.

На тактических занятиях, стрельбах и Виктор и Василий чувствовали себя отлично — стрелками были меткими. Выступали даже на окружных соревнованиях. Василий неожиданно для себя победил мастера спорта.

Конечно, запомнилось им, как впервые взяли в руки автомат и ощутили в себе сразу уверенность, силу. Автомат сгоряча показался легким, почти игрушечным, но к вечеру оба жаловались, что ноют плечи.

Наступила пора экзаменов. Все готовились к ним основательно. Виктор Косых, Василий Гладышев получили высокие оценки по стрельбе, физподготовке, по боевой и политической подготовке. Уверенно преодолели они и полосу препятствий. Им предложили остаться в школе сержантского состава. И они согласились.

И вот молодые солдаты, окончившие учебу, разъехались по заставам. Школа сержантского состава ждала новое пополнение. Степан Федорович заглянул в ленинскую комнату, где склонились над фотоснимками передовиков хорошо знакомые уже ему Виктор Косых и Василий Гладышев.

— Что, готовитесь?

— А как же! И списки просмотрели, собираемся вам доложить.

— Добро, — сказал Степан Федорович и, закрыв за собой дверь, вышел на улицу. «Вроде бы передышка для нас: выпустили одних, ждем других, — думал он, — но школа сержантского состава — подразделение не временное. Надо подготовить документацию, учебно-материальную базу, обратить особое внимание на отбор курсантов. А то бывает так: одни сами рвутся в школу, других приходится убеждать, а третьи отказываются изо всех сил. Случается, что те, кто рвался быть младшими командирами, в дальнейшем плохо успевают, приходится отчислять как неоправдавших доверия. Как правило, это были люди, не привыкшие до призыва в армию к дисциплине и самодисциплине, мечтавшие только командовать и не научившиеся подчиняться. Степан Федорович тотчас же вспомнил Виктора Васина, Александра Шмакова. Кто с ними только ни беседовал: и он, и старшина, и товарищи по школе, а все как с гусей вода. Наобещают всем исправиться, подтянуться, а дальше слов дело не идет. В канцелярии сидят смирные, а выйдут за порог — снова за свое: ленивые, недисциплинированные. Пришлось отчислить. Конечно, Степан Федорович помнил и другие примеры. Владимир Иванов, Сергей Горбачев из семей потомственных шахтеров. При выпуске получили воинское звание на степень выше, чем предусматривается: «сержант». Хотя в начале занятий ничем от других, кажется, и не отличались. Правда, Сергей не умел работать на снарядах. Подошел в первый раз к перекладине и повис, как мешок, а на выпускных экзаменах десять раз подъем переворотом сделал. Конечно, и друзья его и офицеры знали, чего это ему стоило. Ежедневно тренировался, даже если другие шли в это время в кино или развлекались в кружке: не хотел парень возвращаться домой «слабаком». А Иванов! За месяц до окончания школы оказался он в госпитале, все думали — не выпустится, но Володя, как только поправился чуть-чуть, попросил привезти ему учебники. Самостоятельно занимался, наверстывал упущенное. «Хорошие были курсанты, — улыбнулся своим мыслям Шкред, — приятно вспомнить и их и весь выпуск. Крепкий комсомольский актив был. Офицеры подобрались хорошие. Как-то сложатся у них взаимоотношения с новой группой курсантов школы сержантского состава?!»

Знакомя курсантов с городом, Степан Федорович показывал, как вырос некогда захолустный поселок, какая здесь развивается теперь промышленность, сколько живет народу. Пришли в парк, где под тенью деревьев возвышается памятник Валентину Котельникову, героически погибшему 11 октября 1935 года при защите государственной границы Союза Советских Социалистических Республик. У многих тогда возник вопрос: «А как это было?» У Степана Федоровича, завзятого книгочея, собралась уже целая полка книг о пограничниках Дальнего Востока. Были там брошюры и о Решетникове, и о Горинском, и о Котельникове, и о других погибших героях. Как раз накануне экскурсии по городу он читал о подвиге Валентина Сергеевича Котельникова сыну Алеше.

Дело было так. 11 октября 1935 года Котельников нес службу на наблюдательном пункте в последнем своем наряде перед увольнением в запас. На высоте Крутой он заметил огневую точку противника. Высоту там обтекали болотистые распадки, заросшие густой осокой и колючим кустарником, но, преодолев их, можно было незаметно зайти в тыл заставы. Установленный пулемет очень помог бы японцам в случае столкновения с советскими пограничниками. Об этом Котельников, вернувшись со службы, и доложил начальнику заставы, старшему лейтенанту Черных.

Накануне Черных предложил Котельникову остаться на сверхсрочную, казалось ему, что из Валентина получится хороший командир, но Котельников пока не давал окончательного ответа. И к границе он прикипел душой, и край дальневосточный полюбил, но тянуло в родные места, на Донбасс, и он сказал: «Напишу домой, посоветуюсь…» Да не дождался ответа. Перед рассветом прозвучала боевая тревога. Дежурная конная группа под командой помощника начальника заставы лейтенанта Влача взяла прямо со двора в галоп и скрылась в предутреннем сумраке: японские захватчики нарушили границу, напали на наш пограничный наряд. Начальник заставы Черных поставил перед отделением Котельникова боевую задачу: выехать к сопке Крутой, замаскироваться и, если японцы сделают попытку перейти границу, дать отпор. Котельников вырвался вперед на своем коне, временами поглядывая; не отстал ли кто? Уже совсем развиднелось, на горизонте стали прорисовываться знакомые зубцы сопок. Вот и Крутая.

Котельников приказал всем спешиться. Не успел он отойти от коня, к нему подбежал пограничник, находившийся в ночном наряде.

— Японцы к распадку двигаются!

— Ведите наблюдение и держите связь со мной! — приказал Валентин.

Без суеты и шума расположил он бойцов по склону сопки, поставив каждому задачу и указав ориентир для огня. Между тем японцы начали преодолевать распадок, уже отчетливо слышались гортанные команды японского офицера. Котельников решил подпустить их поближе. «Вот дойдут до середины распадка, — думал он, — и жахнем. Местность там посуше, можно атаковать и в конном строю». Как только десятка два японцев, преодолев болото, начали перебегать сухую открытую поляну, Котельников дал сигнал открыть огонь из ручного пулемета и отсечь противнику обратный путь. Дробно застучали пулеметные очереди. Все отделение Котельникова и два бойца пограничного наряда открыли по японцам меткий огонь из винтовок. Прибывший к месту боя начальник заставы Черных, оценив обстановку, решил отрезать отход японцев за границу с севера. Это задание возлагалось на помощника командира взвода Кабакова.

Наряды, действующие с фронта, ружейно-пулеметным огнем сковали японцев и вынудили их залечь. Ударная группа во главе с Черных, воспользовавшись замешательством врага, нанесла неожиданный удар. Самураи бросились к границе, но были встречены метким огнем пограничников Кабакова. Оказавшись в огненном мешке, японцы несли большие потери. Высокая трава и кустарник мешали пограничникам вести огонь из пулемета. Помогла находчивость. Пулеметчик поднял «максим» на свои могучие плечи, и начальник заставы повел прицельный огонь по противнику. Удар с флангов наносила группа пограничников под командованием лейтенанта Евграфова. В конном строю бросилась она в атаку на самураев. Одним из первых мчался на своем коне Валентин Котельников. Японцев сбили с занимаемых ими позиций и стали отбрасывать в юго-западном направлении, используя для маскировки заросли камыша. Внезапно вспыхнули языки пламени и поползли в сторону пограничников: самураи зажгли сухую траву, чтобы сковать действия наступающих, но пограничники не дрогнули. Выдвинувшись на скаты высоты, они открыли огонь по врагу. Точно бил пулемет Черных. Группы, возглавляемые помощником начальника заставы Влачом, возобновили атаки на правом фланге. Вражеская пуля пробила Влачу руку, но он не вышел из боя.

Наступал вечер, быстро сгущались сумерки, но перестрелка не утихала. Японцы с большими потерями отходили к границе. Евграфов с бойцами снова бросился в атаку. Схватка была жестокой. Котельников увидел, как его боец, горячий кабардинец Хуртуев, вырвался вперед и оказался среди японским солдат, лихо орудуя клинком. Потом Хуртуев будто потерял силы и свалился с седла. «Погиб», — мелькнуло в сознании Котельникова, и он стал беспощадно рубить бегущих, отстреливающихся японцев. Рядом с ним сражались, рубя налево и направо, Демчук и Скачко. Вдруг у Скачко подбили коня, и одновременно к нему бросилось несколько японцев. В обычное время спокойный, не особенно расторопный, теперь он схватил винтовку за ствол и ловко отбивался прикладом от японцев. На помощь ему спешили другие пограничники. Спасая товарища, врезался в строй и Валентин Котельников. Он свалил одного японца, занес клинок над другим, но в этот момент почти в упор застрочил пулемет, замеченный Котельниковым накануне. Пулеметная очередь и достала Валентина. Он покачнулся, упал с седла. Его подхватил спрыгнувший с коня Демчук.

— Санитара сюда! — закричал боец. Котельникова пытались вынести из-под обстрела, но он наотрез отказался:

— Я еще могу стрелять! — и продолжал разить врагов, пока силы окончательно не покинули его. Котельникову еще успели сообщить о полном разгроме и бегстве японцев, он попросил пить и перевязать рану. Однако спасти его не удалось, через несколько часов он скончался.

Теперь прах его покоится здесь, на центральной улице Гродекова, как священный символ верности воинской присяге. Боец. Пограничник. В честь таких, как он, поселок по просьбе жителей переименовали в Пограничный. А на смену Валентину Котельникову пришел в пограничные войска его брат, Петр Котельников, Поистине: герои не умирают!..

Рассказ этот выслушали все с затаенным дыханием: так вот, значит, какая здесь земля. Как же не беречь ее, не хранить ее им, солдатам Родины. Ее часовым?!

9

Подходил к концу срок обучения, и Степан Федорович решил провести соревнование на поиск и задержание нарушителей границы и на самое быстрое и качественное преодоление комплексной полосы[2].

В штабе прикидывали: всем ли курсантам участвовать в соревнованиях или только отличникам боевой и политической подготовки. Шкред настоял на массовом участии: ведь каждый выпускник школы должен хорошо знать свою специальность, обладать теми качествами, которые помогли бы ему выйти победителем в поединке с нарушителем.

И вот настал день соревнований. Сияло солнце, зажигая своим светом осеннюю листву, падая на лица воинов, выстроившихся на плацу учебного пункта.

К каждому курсанту школы подходили офицеры, раздавали карточки, в которых участник соревнования должен был записать, сколько следов он обнаружил, указать их направление и определить, кто и когда прошел по участку, был ли след ухищренным и т. д.

Соревнования начались с преодоления комплексной полосы. Степан Федорович, отойдя чуть поодаль судейской коллегии, наблюдал, как быстро и ловко курсанты взбирались по лестнице, шли по бревну, переправлялись с помощью каната через пропасть, бесстрашно преодолевали огонь и участки «зараженной» местности. Вот что значит тренировка, вера в то, что молодой юношеский организм способен при определенных условиях прекрасно справляться с перегрузками. Выяснилось, что все курсанты показали на полосе высокую подготовку, перекрыв нормативы на несколько минут. Самый лучший результат, к удовольствию Степана Федоровича Шкреда, в личном зачете показал инструктор службы собак Василий Гладышев, а тревожная группа, в которую входил Виктор Косых, упрочила свое лидирующее положение.

Второй день соревнований начался с подъема по команде «В ружье!». И хоть тревога была учебная, действовали все, как в реальной обстановке: четко, быстро, без суеты. За минимальное время заняли места в машинах.

Судьи определяли лучших водителей, лучшие команды по сборам. А между тем тревожные группы вели преследование «нарушителя». Следы петляли и проходили через заросший кустарником лес, через глубокие и быстрые ручьи — все это реальные препятствия, которые надо было умело преодолеть, не потеряв из виду не только следы нарушителя, но и предметы, оставленные им по ходу движения.

Степан Федорович азартно следил за ходом соревнований, только хотелось ему, чтобы победителем была не одна команда, а все участники. Так и оказалось. Будущие сержанты показали высокую тренированность и мастерство.

Ознакомившись с результатами, Степан Федорович думал о том, что и он считает себя участником соревнования, ведь не окажись таких блистательных результатов, кое-кто усомнился бы в тех элементах воспитания, которые внес он в методику общевойсковой подготовки солдат и сержантов. Сделано было немало, но Степан Федорович думал уже о том, о чем, как говорили «службисты», должны были заботиться политработники: о морально-нравственном воспитании воинов, ознакомлении их с героическими традициями защитников приморских границ.

Шкред никогда не разграничивал: боевая и строевая подготовка — его, остальное — других офицеров. Он знает, что современный пограничник — человек образованный, грамотный, с ним одними приказами многого не добьешься, нужно, чтобы в процесс воспитания активно включалось его собственное сознание, поэтому Шкред требовал от политработников занятий «не для галочки», а «для души и ума».

Однажды он зашел на занятия к замполиту второй учебной заставы школы сержантского состава Дмитрию Соколову, человеку общительному, начитанному, легко чувствующему аудиторию. Старший лейтенант рассказывал с подъемом:

— Легендарна земля, которую мы с вами охраняем. Она хранит память о героических событиях, об отваге и стойкости защитников Родины.

«Что же скажет пограничникам он, этот юноша, только что окончивший училище, какими словами украсит подвиг тех, чьи могилы под белыми обелисками с красными звездочками рассыпаны на этой священной земле?» — думал Шкред.

— В поселке Краскино над сопкой возвышается величественный монумент героям Хасана. Именами героев Махалина, Виневитина, Бамбурова, Пожарского названы села в районе, улицы. Будет строиться монумент в поселке Славянка в честь хасанцев, погибших в боях с японцами в августе 1938 г. на высоте Заозерная.

«Да, все правильно, — думает Степан Федорович, — но слишком уж хрестоматийно, пафосно. Об этом не так надо, иначе». И, словно почувствовав его смятение, старший лейтенант Соколов сказал:

— Сегодня у нас на занятии присутствует Степан Федорович Шкред, он был комбатом разведбатальона, освобождал в августе сорок пятого Корею и Японию. Давайте попросим его рассказать об этом.

«Как просто, как легко: освобождал Корею и Японию. Попросим рассказать». Не может он сейчас говорить об этом, и не сказать ведь нельзя. Он заставил себя собраться, сосредоточиться. Откуда-то сами пришли слова:

— В августе сорок пятого мы переходили границу в районе пограничной заставы Полтавка, где не раз вступали в бой наши товарищи с китайскими и японскими лазутчиками. Было туманное утро. Противник засел в хорошо укрепленных дотах и поливал атакующих сильным прицельным огнем. Он буквально не давал поднять головы. Тогда сержант Резников, высокий, сутуловатый, в очках — он и на военного-то мало походил — встал во весь рост и осипшим голосом спросил: «Коммунисты есть?» «Есть», — раздались, голоса. «За мной!» — крикнул Резников и побежал.

Поднялись остальные коммунисты, а за ними — вся рота. Японцы были смяты, наши солдаты овладели их дотами, но Резников погиб в бою.

— Да-а, много героев было в этих августовских боях, — заключил Степан Федорович.

— Расскажите, пожалуйста, — попросили солдаты.

— О ком вы хотите, чтобы я вам рассказал?

— О Петре Овчинникове, — попросили с мест.

— О Петре, так о Петре, — согласился Шкред. — Но все по порядку. Восьмого августа тысяча девятьсот сорок пятого года Советский Союз объявил войну Японии. Командование возложило на пограничников задачу расчистить пути для широких наступательных операций Советских Вооруженных Сил. Это значит, что мы должны были ликвидировать японские кордоны, пограничные полицейские отряды, обеспечить переправу частей и соединений действующих армий через водные рубежи и очистить тылы от диверсионных групп противника. Ядро штурмовых групп и отрядов составляли коммунисты.

Зимние сумерки навалились быстро, матовая луна уже выплыла на чистое небесное раздолье, но никто не подавал команду разойтись. Шкред видел перед собой сосредоточенные, внимательные лица и думал о том, что слова его ложатся на благодатную почву.

— Бесшумно и осторожно пограничники Овчинников и Лященко подползли к проволочному заграждению. Гирлянды консервных банок, развешенных на проволоке, опоясывали вражеский гарнизон. В одном месте пограничники заметили лаз. «Спасибо братьям-саперам», — сказал Петр своему напарнику, и они поползли дальше. Японский кордон словно вымер. Его слепые окна молчаливо смотрели в ночь. Лященко что-то шептал.

— Ты чего? — спросил младший сержант Овчинников.

— Да все вспоминаю, сколько они нам зла причинили, — ответил ефрейтор.

— Много зла, — согласился Петр.

И вдруг огромный огненный шар разорвал темноту, и страшный оглушительный грохот потряс воздух.

— В атаку, вперед! — услышали они призыв командира отряда старшего лейтенанта Андросова, и сразу со всех сторон вдоль проволочного заграждения появились пограничники.

Овчинников вместе с Лященко ворвались во двор. Швырнув гранату в окно казармы, Петр отскочил к крыльцу, вскинул автомат. Взрыв приподнял крышу и вместе со стеклами выбил переплеты рам.