Осень патриарха. Советская держава в 1945–1953 годах

1) Создание под научным руководством Лаборатории № 2 (академик И.В. Курчатов) 10 атомных бомб, условно названных реактивными двигателями «С», в двух вариантах: РДС-1 — 5 бомб имплозивного типа с применением «тяжёлого топлива» (плутония-239), и РДС-2 — 5 бомб пушечного типа с применением «лёгкого топлива» (уран-235).

2) Все тактико-технические задания на изделия РДС-1 и РДС-2 должны быть разработаны уже к 1 июля 1946 г., а конструкции их главных узлов и компонентов — к 1 июля 1947 г. При этом плутониевая бомба РДС-1 должна быть готова к государственным испытаниям в наземном варианте к 1 января 1948 г. и в авиационном варианте — к 1 марта 1948 г., а урановая бомба РДС-2 должна быть представлена к аналогичным испытаниям в аналогичных вариантах — к 1 июня 1948 г. и к 1 января 1949 г.

При этом практически одновременно со строительством КБ-И (в том числе заводов № 1 и № 2) началось возведение и модернизация целого ряда других важнейших промышленных объектов по производству оружейного плутония, высокообогащённого урана и иных компонентов для атомной бомбы. Речь прежде всего идёт о строительстве завода № 817 в городе Озёрск (Челябинск-40) Челябинской области, кураторами которого по линии Спецкомитета были назначены И.В. Курчатов и М.Г. Первухин; завода № 813 в городе Новоуральск (Свердловск-45) Свердловской области, возведение которого курировали В.А. Малышев и И.К. Кикоин; завода № 814 в городе Северск (Томск-7) Томской области, за строительство которого отвечали Г.В. Алексеенко и Л.А. Арцимович; и завода № 752 в городе Кирово-Чепецк Кировской области, полное переоборудование которого курировали А.Г. Касаткин и М.О. Корнфельд.

Не менее важной задачей стала подготовка новых кадров для реализации атомного проекта. Поэтому уже в январе 1946 г. было подписано Постановление СНК СССР, на основании которого при МГУ был организован Институт физики атомного ядра (в открытых документах — НИИФ-2 МГУ), который возглавил академик Д.В. Скобельцын. С созданием этого института уже существовавшая кафедра радиоактивности и атомного ядра была преобразована в кафедру строения вещества, которую возглавил профессор С.Н. Вернов. Чуть позже, когда выпуск этой кафедры утроился, в начале 1949 г. она была преобразована в отделение строения вещества (отделение ядерной физики) физфака МГУ уже в составе пяти научных подразделений: кафедры физики атомного ядра (Д.И. Блохинцев), кафедры ускорителей (В.И. Векслер), кафедры нейтронной физики и радиоактивных излучений (И.М. Франк), кафедры ядерной спектроскопии (Л.В. Грошев) и кафедры космических лучей (С.Н. Вернов). Заведующим отделением был назначен тот же академик Д.В. Скобельцын.

Затем в декабре 1946 г. во исполнение специального Постановления Совета Министров СССР «О мероприятиях по подготовке высококвалифицированных специалистов по важнейшим разделам современной физики», подписанного лично И.В. Сталиным, в составе МГУ был создан новый физико-технический факультет, основой для которого послужила Высшая физико-техническая школа СССР, созданная по решению союзного правительства ещё в начале марте 1946 г. Как известно, главные инициаторы этого проекта — академики П.Л. Капица, Л.Д. Ландау, Н.Н. Семёнов и С.А. Христианович — задумывали эту школу как отдельное подразделение Академии Наук СССР, не входившую в систему Министерства высшего образования СССР, которое только что возглавил С.В. Кафтанов. Однако в середине 1946 г., когда П.Л. Капица из-за конфликта с Л.П. Берией попал в опалу и был отстранён от руководства Институтом физических проблем АН СССР, эта школа получила статус факультета МГУ, где стали преподавать сам П.Л. Капица и его именитые коллеги — академики М.А. Лаврентьев, Л.Д. Ландау, Г.С. Ландсберг, М.А. Леонтович, Е.М. Лифшиц, С.Л. Соболев, С.М. Никольский, И.Г. Петровский и другие. Деканом этого факультета стал профессор Д.Ю. Панов, а непосредственным куратором новоявленный проректор МГУ по спецвопросам академик С.А. Христианович.

Понятно, что такая ситуация была явно ненормальная и временная. Сосуществование двух физических факультетов в одном и том же вузе с разными системами приёма и обучения, но готовивших подчас одних и тех же специалистов, рано или поздно надо было как-то разрешать. Поэтому летом 1951 г. физико-технический факультет МГУ был упразднён и переформатирован в самостоятельный вуз — Московский физико-технический институт, первым ректором которого стал генерал-лейтенант авиации Иван Фёдорович Петров, в личном разговоре убедивший И.В. Сталина создать этот легендарный вуз.

Параллельно с созданием атомной бомбы развернулись широкомасштабные работы по созданию новой отрасли советского ВПК — ракетостроения, поскольку решающая роль в возможной будущей войне отводилась не только ядерным боеприпасам, но и самым надёжным средствам их доставки к намеченным целям. Поэтому уже 13 мая 1946 г. вышло очередное Постановление Совета Министров СССР № 1017-419сс «Вопросы реактивного вооружения», в соответствии с которым создавался Специальный комитет по реактивной технике (2-й спецкомитет), который возглавил секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков. В состав этого комитета вошли министр вооружений СССР генерал-полковник Дмитрий Фёдорович Устинов (зам. председателя), министр промышленности средств связи СССР Иван Герасимович Зубович (зам. председателя), министр сельскохозяйственного машиностроения СССР Пётр Николаевич Горемыкин, заместитель министра внутренних дел СССР генерал-полковник Иван Александрович Серов, начальник Главного артиллерийского управления (ГАУ) Министерства Вооружённых сил СССР маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев, заместитель председателя Совета по радиолокации вице-адмирал А.И. Берг, начальник Управления оборонной промышленности Госплана СССР генерал-майор Пётр Иванович Кирпичников и заместитель уполномоченного Особого комитета при Совете Министров СССР Наум Эммануилович Носовский. В этом же Постановлении было чётко указано:

1) Установить, что работы, выполняемые министерствами и ведомствами по реактивному вооружению, контролируются Специальным комитетом по реактивной технике. Никакие учреждения, организации и лица без особого разрешения Совета Министров не имеют права вмешиваться или требовать справки о работах по реактивному вооружению.

2) Обязать Специальный комитет по реактивной технике представить на утверждение председателю Совета Министров СССР план научно-исследовательских и опытных работ на 1946–1948 гг., определить как первоочередную задачу — воспроизведение с применением отечественных материалов ракет типа ФАУ-2 (дальнобойной управляемой ракеты) и Вассерфаль (зенитной управляемой ракеты).

3) Определить головными министерствами по разработке и производству реактивного вооружения: а) Министерство вооружения — по реактивным снарядам с жидкостными двигателями; б) Министерство сельскохозяйственного машиностроения — по реактивным снарядам с пороховыми двигателями; и в) Министерство авиационной промышленности — по реактивным самолётам-снарядам.

4) Создать в министерствах следующие научно-исследовательские институты, конструкторские бюро и полигоны по реактивной технике:

а) в Министерстве вооружения — Научно-исследовательский институт реактивного вооружения и Конструкторское бюро на базе завода № 88, сняв с него все другие задания;

б) в Министерстве сельхозмашиностроения — Научно-исследовательский институт пороховых реактивных снарядов на базе ГЦКБ-1, Конструкторское бюро на базе филиала № 2 НИИ-1 Министерства авиационной промышленности и Научно-исследовательский полигон реактивных снарядов на базе Софринского полигона;

в) в Министерстве химической промышленности — Научно-исследовательский институт химикатов и топлив для реактивных двигателей;

г) в Министерстве электропромышленности — Научно-исследовательский институт с проектно-конструкторским бюро по радио- и электроприборам управления дальнобойными и зенитными реактивными снарядами на базе лаборатории телемеханики НИИ-20 и завода № 1;

д) в Министерстве вооружённых сил СССР — Научно-исследовательский реактивный институт ГАУ и Государственный центральный полигон реактивной техники для всех министерств, занимающихся реактивным вооружением.

5) Считать первоочередными задачами следующие работы по реактивной технике в Германии:

а) полное восстановление технической документации и образцов дальнобойной управляемой ракеты ФАУ-2 и зенитных управляемых ракет — Вассерфаль, Рейнтохтер, Шметтерлинг;

б) восстановление лабораторий и стендов со всем оборудованием и приборами, необходимыми для проведения исследований и опытов по ракетам ФАУ-2, Вассерфаль, Рейнтохтер, Шметтерлинг и другим ракетам;

в) подготовку кадров советских специалистов, которые овладели бы конструкцией ракет ФАУ-2, зенитных управляемых и других ракет, методами испытаний, технологией производства деталей и узлов и сборки ракет.

6) Считать работы по развитию реактивной техники важнейшей государственной задачей и обязать все министерства и организации выполнять задания по реактивной технике как первоочередные.

Во исполнение этого Постановления уже в конце мая 1946 г. в системе Министерства вооружений СССР (Д.Ф. Устинов) был создан головной НИИ-88, который возглавил генерал-майор Л.Р. Гонор. При Министерстве авиационной промышленности СССР (М.В. Хруничев) на базе НИИ-456 и опытного завода «Компрессор» были созданы Опытное конструкторское бюро (ОКБ) для ракетных двигателей под руководством В.П. Глушко и Конструкторское бюро (КБ) по разработке стартовых комплексов, главой которого был назначен В.П. Бармин. В Министерстве промышленности средств связи СССР (И.Г. Зубович) был образован НИИ-885, который возглавил М.С. Рязанский, а в Министерстве судостроительной промышленности СССР (А.А. Горегляд) был создан Институт по гироскопам (НИИ-10), главным конструктором которого стал В.И. Кузнецов. А уже в октябре 1947 г. на Государственном центральном полигоне Министерства Вооружённых сил СССР «Капустин Яр» в Астраханской области, главой которого был назначен генерал-лейтенант артиллерии В.И. Вознюк, была испытана первая советская ракета среднего радиуса действия А-4, в разработке которой самое активное участие принял главный конструктор Особого конструкторского бюро № 1 (ОКБ-1) Сергей Павлович Королёв. В 1950 г. на вооружение советской армии была принята первая баллистическая ракета М-1 и активно шли испытания новых ракет дальнего действия — Р-2 и Р-3 с радиусом поражения 600-3000 км.

Причём следует особо подчеркнуть, что очень важную роль в развитии советской ракетной техники сыграл зам. главы Советской военной администрации в Германии, член 2-го Спецкомитета генерал-полковник Иван Александрович Серов, который на первых порах лично занимался розыском нацистских лабораторий и заводов по производству ракетной техники и в феврале 1946 г. на базе германского института «Рабе» и ряда экспериментальных заводов инициировал создание многопрофильного объединённого института «Нордхаузен», в котором прошли свою подготовку многие творцы советской ракетной техники, в том числе будущие академики Сергей Павлович Королёв, Валентин Петрович Глушко, Михаил Сергеевич Рязанский, Виктор Иванович Кузнецов, Владимир Павлович Бармин, Николай Алексеевич Пилюгин и Виктор Павлович Мишин.

Наконец, в июле 1946 г. при Совете Министров СССР на базе Совета по радиолокации, созданного ещё в июле 1943 г., был образован ещё один Специальный комитет радиолокации (3-й Спецкомитет), который первоначально возглавил Г.М. Маленков, а затем его ближайший соратник, новый заместитель председателя Совета Министров СССР, глава Бюро по машиностроению Максим Захарович Сабуров, развернувший работы по созданию принципиального нового оборонного щита страны, в том числе проекта «Беркут», у истоков которого стояли Амо Сергеевич Елян, Павел Николаевич Куксенко, Василий Михайлович Рябиков, Александр Николаевич Щукин и другие творцы оборонной мощи страны.

29 августа 1949 г. на полигоне под Семипалатинском в присутствии главы Спецкомитета маршала Л.Б. Берии было проведено первое испытание советской атомной бомбы РДС-1, что ознаменовало собой успешное решение самой масштабной и одной из самых дорогостоящих научно-технических программ в послевоенной истории страны. А уже к концу 1949 г. опытным производством КБ-11 были созданы ещё две РДС-1. Затем в 1950–1951 гг. опытным производством заводов № 1 и № 2 и серийным заводом № 551 (завод № 3) в составе КБ-11, вступившим в строй во втором полугодии 1951 г., было изготовлено ещё 29 атомных бомб РДС-1, в том числе первые три бомбы серийного производства, укомплектованные ядерными зарядами, созданными на опытном производстве самого КБ-11. А уже в июле 1953 г. прошло испытание первой в мире водородной (термоядерной) бомбы РДС-6, проект которой был разработан в том же КБ-11 Ю.Б. Харитоном, Я.Б. Зельдовичем, В.А. Давиденко А.Д. Сахаровым, Ю.А. Трутневым и другими учёными.

в) Развитие сельского хозяйства

Как известно, в отличие от начала 1920-х гг. ещё в период войны высшее политическое руководство страны приняло принципиально важное решение начать восстановление народного хозяйства не с традиционного аграрного производства, а с ведущих отраслей тяжёлой индустрии, транспорта и энергетики, полностью подчинив интересы советского села выполнению этой очень важной и приоритетной задачи. Кроме того, практически всё руководство партии и государства по-прежнему рассматривало сельское хозяйство как основной источник дешёвого сырья и трудовых ресурсов, хотя положение в аграрном секторе страны оставалось крайне непростым весь период войны, что, конечно, сильно затрудняло и решение продовольственной проблемы, которая резко обострилась именно в этот период по целому ряду сугубо объективных причин, в том числе из-за существенного сокращения посевных площадей, массовой гибели скота, резкого падения производства сельхозтехники и т. д.

Более того, это положение серьёзно осложнилось и тем, что первый послевоенный год оказался крайне неблагоприятным по природно-климатическим условиям, поскольку летом 1946 г. сильная засуха, погубившая большую часть зернового клина, охватила многие районы Украины, Молдавию, Нижнее Поволжье, Северный Кавказ и Центрально-Чернозёмный район РСФСР, а в Сибири и на Дальнем Востоке серьёзный урон будущему урожаю, напротив, нанесли затяжные проливные дожди. В результате этих природных аномалий валовой сбор зерновых культур в два с лишним раза оказался ниже, чем в предвоенном 1940 г., и уже в августе — сентябре 1946 г. на централизованное государственное снабжение было переведено около 88 млн граждан страны. Однако избежать острого кризиса так и не удалось, и начавшийся голод привёл к гибели почти 770 тыс. человек и вызвал массовый отток сельского населения страны во многие близлежащие посёлки городского типа, районные центры и ряд крупных городов. Крайняя острота продовольственной проблемы была снята лишь сравнительно неплохими урожаями 1947–1948 гг., а также политикой снижения цен, которую сталинское руководство стало проводить сразу после успешной реализации денежной реформы 1947 г.

Между тем, по оценкам ряда либеральных авторов (В.П. Попов, В.Ф. Зима, О.М. Вербицкая[44]), даже в этих крайне непростых условиях обязательные поставки основных видов аграрной продукции в различные государственные фонды оставались запредельно высокими и значительной частью колхозов и совхозов страны выполнялись на пределе возможного, а для ряда из них были просто непосильными. При этом, как и в годы коллективизации, заготовительные цены на основные виды сельхозпродукции, прежде всего зерновые культуры и мясомолочную продукцию, оставались значительно ниже их себестоимости и возмещали лишь небольшую часть затрат на их производство. В частности, в 1950 г. закупочная стоимость 1 центнера пшеницы составляла всего 8 рублей при его реальной себестоимости 49 рублей. В результате подобных «диспропорций», возникших ещё в довоенный период, государственные планы хлебозаготовок в 1945 г. выполнили только 50 % колхозов и совхозов страны, в 1946-м — 42 %, а в 1947-м — 44 % от общего количества всех аграрных хозяйств страны.

Более того, целый ряд историков «либерального пула» (В.П. Попов, В.Ф. Зима) утверждают, что причинами массового голода стали не только аномальные природные условия, но и вполне «сознательная политика советских властей» по организации «искусственного голода», в результате которой, несмотря на экстремальные условия, в 1946–1948 гг. за рубеж было экспортировано от 5,7 до 4,4 млн тонн зерна, а около 1 млн тонн зерновых запасов страны, находящихся в государственном резерве, просто-напросто загублено в государственных зернохранилищах, не приспособленных для этих целей. Однако следует признать, что эти довольно «специфические» цифры, взятые либеральными историками из разных, но весьма сомнительных источников, в том числе из аналитических записок сотрудников ЦРУ, вызывают веские и аргументированные возражения у их многочисленных коллег и оппонентов, в частности профессоров Г.И. Ханина, С.Г. Кара-Мурзы и А.В. Шалака.[45] Кроме того, либеральные историки не учитывают и того, что в условиях послевоенной разрухи и гибели десятков тысяч коллективных и советских хозяйств для поддержки села и колхозного крестьянства государство вполне сознательно не стало прибегать к самым жёстким мерам заготовительной кампании и по сути закрыло глаза на срыв плановых заданий первых лет 4-й пятилетки.

Вместе с тем следует признать, что денежное и товарное вознаграждение колхозников за их тяжёлый труд зачастую носило чисто символический характер. Они жили в основном за счёт личных подсобных (приусадебных) хозяйств, которые в последние годы стали быстро прирастать путём захвата колхозных земель. Кроме того, в условиях перманентного «военного» голода жители многих городов и посёлков городского типа стали самовольно разбивать на колхозных и общественных землях личные огороды и садовые участки, что вызвало резкое недовольство высшего руководства страны.

Уже в сентябре 1946 г. на основании записки члена Политбюро, секретаря ЦК ВКП(б) и наркома земледелия СССР А.А. Андреева было принято совместное Постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О мерах по ликвидации нарушений устава сельхозартели в колхозах». Отмечая многочисленные факты преступного расхищения колхозных земель и колхозной собственности, а также злоупотребления со стороны ряда партийных и советских органов, это Постановление в довольно жёсткой форме обязало руководителей всех уровней «положить конец этим извращениям и нарушениям основ колхозного строя и привлечь всех виновных к строгой уголовной ответственности». Кроме того, для надлежащего контроля за чётким соблюдением колхозного устава и решения вопросов дальнейшего развития колхозного строя в стране был создан специальный Совет по делам колхозов, который возглавил сам Андрей Андреевич Андреев.

Безусловно, работа этого Совета, особенно его полномочных представителей в республиках, краях и областях способствовала наведению порядка в стране, однако резкого подъёма общей товарности советских и коллективных хозяйств эта мера обеспечить не смогла. Более того, в результате этой кампании в 1946–1947 гг. площадь приусадебных участков колхозного крестьянства сократилась на 10,6 млн гектаров, в то время как средняя норма выдачи зерна на трудодень снизилась почти в два раза — с 8,2 до 4,2 центнеров зерна. В последующие годы, несмотря на ряд предпринятых мер, средний денежный доход одной крестьянской семьи, получаемый в колхозе, составлял лишь 20 % её денежных доходов, а более 27 % колхозов вообще не выдавали денег за трудодни.

Между тем голодный 1946 г. заставил высшее руководство страны обратить особое внимание на положение дел в колхозной деревне. Поэтому уже в феврале 1947 г. вопрос «О мерах подъёма сельского хозяйства в послевоенный период» был специально рассмотрен на очередном Пленуме ЦК ВКП(б), созыв которых затем де-факто был полностью прекращён вплоть до организационного Пленума ЦК в октябре 1952 г. В соответствии с его решениями были резко увеличены выпуск различных сельскохозяйственных машин и минеральных химических удобрений, расширились работы по электрификации села и т. д. Все предпринятые меры позволили уже к концу 4-й пятилетки создать свыше 1000 новых МТС и существенно обновить материально-техническую базу сельскохозяйственного производства. В частности, по оценкам многих советских и российских историков (И.М. Волков, М.А. Вылцан, В.Н. Томилин[46]), к концу 1950 г. количество тракторов и зерноуборочных комбайнов в МТС возросло примерно на 50 %, а принятый правительством план развития сельской электрификации позволил подключить к электроснабжению 15 % колхозов, 76 % совхозов и почти 80 % МТС.

Между тем, как позднее писал министр финансов СССР А.Г. Зверев,[47] «осуществление огромных по масштабу технико-экономических мероприятий в период послевоенных пятилеток требовало не только модификации рычагов управления, но и своевременной перестройки всей кредитно-денежной системы», особенно в аграрном секторе страны. Поэтому уже в августе 1947 г. Совет Министров СССР принял специальное Постановление «О грубых извращениях в работе Сельскохозяйственного банка», в котором жёстко было указано на то, что «Сельхозбанк СССР никак не может взять в толк, что война давно закончилась, и работает старыми методами, а Министерство финансов СССР не направляет его деятельность» в нужное русло. В этом Постановлении прямо говорилось о том, что Сельхозбанк СССР неправомерно и грубо нарушает порядок выдачи кредитов, принятый ещё в 1935 г., поскольку многим колхозам совершенно необоснованно отказывает в выдаче заёмных финансовых средств со счетов их же неделимых фондов на хозяйственные нужды, не связанные с капиталовложениями, и выдаёт деньги только на основании отчётности самих колхозов об их фактической работе и израсходовании ранее взятых кредитов. Более того, не раз колхозные средства, вложенные в неделимый фонд, совершенно незаконно списывались в виде уплаты различных взносов, в том числе по личной подписке колхозников на государственный заём, а также для погашения задолженности других колхозов по ссудам Сельхозбанка СССР. Поэтому в своём Постановлении Совет Министров СССР не только осудил подобную противозаконную практику в финансовом обслуживании колхозов, но и напомнил о том, что все неделимые фонды являются общеколхозной собственностью, распоряжаться которой могут только сами колхозы.

Однако было совершенно очевидно, что все указанные меры при всей их важности носили всё же паллиативный характер, поэтому в октябре 1948 г. Совет Министров СССР и ЦК ВКП(б) приняли знаменитое Постановление «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрении травопольных севооборотов, строительства прудов и водоёмов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах европейской части СССР». В советской печати эта не имеющая аналогов в мировой практике пятнадцатилетняя программа (1949–1964) научного регулирования природных процессов, разработанная на основе трудов ряда выдающихся русских агрономов, совершенно справедливо была названа «Великим сталинским планом преобразования природы», поскольку её инициатором стал именно вождь всех времён и народов.

Суть этого «Сталинского плана» состояла в его комплексности и масштабности, поскольку всего за 15 лет предполагалось создать 8 крупных государственных лесозащитных полос общей протяжённостью свыше 5300 километров, высадить защитные лесонасаждения общей площадью 5,7 млн гектаров и соорудить в колхозах и совхозах страны более 44200 прудов и водоёмов. Всё это в соединении с передовой советской агротехникой должно было обеспечить высокие, а главное, устойчивые, не зависящие от капризов природы урожаи зерновых культур на площади свыше 120 млн гектаров пашни.

Центральное место в «Сталинском плане» занимала борьба с засухой и полезащитное лесоразведение и орошение, что было совершенно не случайно. Дело в том, что ещё в начале 1948 г. ведущая американская газета The Washington Post, ссылаясь на одно из заявлений известного британского политика и общественного деятеля, первого Генерального директора ООН по делам продовольствия и сельского хозяйства, Джона Бойда Орра о том, что «темпы истощения плодородной почвы в США вызывают большую тревогу, поскольку одна четверть пахотных земель уже фактически опустошена», с нескрываемой тревогой констатировала, что «если холодная война превратится в длительный конфликт, то достижения в отношении мелиорации могут решить вопрос о том, кто будет победителем в этой войне».

Между тем мало кто знает о том, что своеобразной, но при этом крайне эффективной подготовкой к принятию столь масштабного проекта «преобразования природы» предшествовала без малого двадцатилетняя практика освоения Астраханской полупустыни, где буквально на голом месте ещё в 1928 г. была заложена крупная научно-исследовательская станция Всесоюзного института агролесомелиорации, получившая название Богдинского опорного пункта. Именно здесь из сотен разновидностей деревьев и кустарников были выбраны те породы, полностью отвечавшие научным разработкам выдающихся русских учёных-почвоведов В.В. Докучаева, П.А. Костычева и Г.Н. Высоцкого, которые в числе прочих научно-прикладных проблем детально изучали влияние лесов на гидрологический режим и впервые точно рассчитали баланс влаги под лесом и полем, исследовали влияние леса на среду обитания и причины безлесья степей. За полтора десятка лет упорного и напряжённого труда местные работники лесхозов заготовили более 6000 тонн семян древесных и кустарниковых пород, среди которых были и канадский тополь, и татарский клён, и жёлтая акация, и липа, и ясень, и дуб, и малина, и смородина.

По «Сталинскому плану преобразования природы», реализация которого началась уже весной 1949 г., советское правительство приняло решение о строительстве 8 государственных полос, которые должны были пройти: 1) по обоим берегам Волги от Саратова до Астрахани протяжённостью 900 км; 2) по левобережью Волги от Чапаевска до Уральска протяжённостью 580 км; 3) по правобережью Волги от Сталинграда до Черкесска протяжённостью 570 км; 4) по правому водоразделу Волги в направлении Камышин — Сталинград протяжённостью 170 км; 5) вдоль реки Урал в направлении Чкалов — Уральск — Каспийское море протяжённостью 1080 км; 6) по обоим берегам Дона от Воронежа до Ростова протяжённостью 920 км; 7) по водоразделу рек Хопёр, Медведица, Калитва и Берёзовая в общем направлении Пенза — Северский Донец протяжённостью 600 км; 8) и наконец, по обоим берегам Северского Донца от Белгорода до Усть-Донецка протяжённостью 500 км.

Главной целью данного плана было предотвращение перманентных засух, жарких юго-восточных суховеев, песчаных и пыльных бурь путём строительства тысяч водоёмов, посадки лесозащитных насаждений и широкого внедрения травопольных севооборотов в южных регионах СССР, прежде всего в Среднем и Нижнем Поволжье, в Западном Казахстане, на Северном Кавказе и на Юго-Восточной Украине. Всего планировалось высадить более 4 млн га леса и восстановить старые леса, уничтоженные либо в годы войны, либо нерадивым хозяйствованием прежних артельных лесоводов. Кроме государственных лесозащитных полос высаживались лесополосы местного значения, проходившие по периметру отдельных полей, по склонам оврагов, вдоль уже существующих и вновь создаваемых водоёмов, на песках и т. д. Помимо этого, внедрялись более прогрессивные методы обработки полей путём применения чёрных паров, зяби и лущения стерни, внесения в почву органических и минеральных удобрений, посева отборных семян высокоурожайных сортов, приспособленных к местным условиям, и т. д.

Кроме того, этот план предусматривал и широкое внедрение травопольной системы земледелия, разработанной выдающимися русскими учёными — академиками В.В. Докучаевым, П.А. Костычевым и В.Р. Вильямсом. Согласно этой системе, часть пашни в севооборотах стала повсеместно засеваться многолетними бобовыми и мятликовыми травами, которые одновременно служили отличной кормовой базой для животноводства и естественным средством восстановления плодородия почв. Кроме того, в целях обеспечения устойчивой и широкой механизации всех полевых и лесозащитных работ и повышения их качества Политбюро ЦК ВКП(б) и бюро Совета Министров СССР в жёсткой форме обязало министерства сельскохозяйственного машиностроения (П.Н. Горемыкин), автомобильной и тракторной промышленности (С.А. Акопов), транспортного машиностроения (И.И. Носенко), строительного и дорожного машиностроения (С.М. Фомин) и ряд других центральных ведомств, выполнявших заказы для всего сельского хозяйства, обеспечить безусловное выполнение установленного плана производства разнообразных сельскохозяйственных машин (тракторов, комбайнов, сеялок и т. д.), их высокие характеристики и качество, ускоренное освоение новых, более усовершенствованных сельскохозяйственных машин и агрегатов и т. д. В результате уже к началу 1950-х гг. были разработаны новые сельхозмашины для одновременной семиполосной посадки деревьев, завершены работы по созданию отечественных комбайнов для уборки зерна, хлопка, льна, свёклы, картофеля и других сельхозкультур, а также начаты работы по производству мини-тракторов для работ на лесосеках и дождевальные установки с автономным двигателем для бесперебойного полива различных агрокультур.

Более того, для детальной проработки и реализации «Сталинского плана преобразования природы» по поручению Политбюро ЦК министр лесного хозяйства СССР Александр Иванович Бовин издал приказ о создании специального отраслевого института Агролеспроект, по разработкам и проектам которого молодыми смешанными лесами покрылись четыре крупных водораздела бассейнов Днепра, Дона, Волги и Урала. Одновременно с полезащитным лесоразведением надо было принять срочные меры и по сохранению и улучшению особо ценных лесных массивов в разных регионах страны, в том числе Шипова леса, Хреновского бора и Борисоглебского лесного массива в Воронежской области, Тульских засёк в Тульской области, Бузулукского бора в Оренбургской и Саратовской областях, Чёрного леса в Херсонской области, Великоанадольского леса в Сталинской области и т. д.

Одновременно с устройством системы полезащитных лесонасаждений была начата грандиозная программа по созданию крупных оросительных систем, что позволило бы сразу оздоровить окружающую среду, построить протяжённую систему водных путей, отрегулировать стоки множества больших и малых рек, получать огромное количество дешёвой электроэнергии и использовать накопленную воду для орошения колхозно-совхозных полей и садов. При этом для решения проблем, связанных с осуществлением пятилетнего плана масштабных мелиоративных работ, был специально привлечён Институт инженеров водного хозяйства во главе с профессором К.С. Семёновым, который разработал несколько крупных мелиоративных программ.

В дополнение к этому грандиозному «плану преобразования природы» в апреле 1949 г. Политбюро и Бюро Совета Министров СССР утвердило трёхлетний план развития общественного колхозного и совхозного продуктивного животноводства. И хотя из-за недостатка финансовых средств и целевых капиталовложений выполнить полностью этот план так и не удалось, тем не менее, по официальным данным ЦСУ СССР и по оценкам ряда советских историков (В.А. Ковда, М.А. Вылцан[48]), к концу 4-й пятилетки производство мяса, молока и шерсти в стране превысило довоенный уровень. А уже в 1951 г. первые мероприятия по реализации этих грандиозных планов привели к существенному росту урожайности зерновых хлебов на 25–30 %, овощей — на 50–75 %, а кормовых трав — на 100–200 %. Также в результате значительного роста общих капиталовложений в сельское хозяйство страны и улучшения технической оснащённости многих колхозов и совхозов удалось создать прочную кормовую базу для развития животноводства, в результате чего всего за три года производство мяса и сала возросло на 80 %, в том числе свинины — на 100 %, производство молока — на 65 %, яиц — на 240 %, шерсти — на 50 % и т. д.

Однако сразу после смерти И.В. Сталина выполнение этого грандиозного плана было свёрнуто, и уже в конце апреля 1953 г. специальным Постановлением Совета Министров СССР были остановлены все работы по планированию и созданию новых лесозащитных полос, а также по селекции и выращиванию нового посадочного материала. Более того, по личному распоряжению Н.С.Хрущёва, который в декабре 1953 г. в «довесок» к высшему партийному посту Первого секретаря ЦК КПСС, не будучи членом союзного правительства, возглавил новое Бюро Совета Министров СССР по сельскому хозяйству и заготовкам и был введён в состав Президиума Совета Министров СССР, многие лесополосы были просто вырублены, несколько тысяч прудов и водоёмов, предназначенных для разведения высокопородных рыб, были сразу заброшены, а более 570 лесозащитных станций ликвидированы. Одним из прямых следствий бездумного свёртывания «Сталинского плана преобразования природы» и внедрения экстенсивных методов увеличения пашни было то, что уже в 1962–1963 гг. в стране произошла крупная экологическая катастрофа, связанная с повсеместной эрозией почв на целине, что неизбежно привело к масштабному продовольственному кризису, в результате чего советское правительство впервые после окончания войны вынуждено было продать более 600 тонн золота и закупить на внешнем рынке более 13 млн тонн зерна.

Вместе с тем следует признать, что в современной либеральной историографии, в частности в работах В.Ф. Зимы, В.П. Попова, А.Н. Чепурды, М. Эллмана и других авторов,[49] по-прежнему бытует устоявшееся мнение, что предпринимавшиеся государством меры по подъёму сельского хозяйства страны оказались малоэффективными для качественного роста аграрного производства и выполнения плановых заданий 4-й пятилетки. По их мнению, урожаи зерновых, картофеля, сахарной свёклы, льна и других технических и продовольственных культур из-за хронического недофинансирования, нехватки сельхозтехники, органических и минеральных удобрений и крайне низкой продуктивности колхозного труда оставались в основном на довоенном уровне. А «зверские» налоги на личное подсобное хозяйство всех советских колхозников и единоличников, получившие своё звучное название по имени многолетнего министра финансов СССР Арсения Григорьевича Зверева, фактически удушали его и делали совершенно нерентабельным. По данным этих учёных, в 1950 г. валовая продукция сельского хозяйства страны составила всего 99 % от довоенного уровня, хотя по плану пятилетки должна была превзойти его на 27 %. Более того, производство зерновых культур от довоенного уровня составляло всего 82 %, картофеля — 77 % и овощей — 69 %. Даже в относительно благополучном 1952 г. валовой сбор всех зерновых культур не достиг довоенных показателей, а их средняя урожайность составила всего 7,7 центнера зерна с гектара, что было даже ниже показателей царской России накануне Первой мировой войны. Подавляющее большинство колхозов в послевоенные годы оставались крайне слабыми и убыточными, и только отдельным крупным хозяйствам, во главе которых стояли выдающиеся организаторы сельскохозяйственного производства, в частности Фёдор Иванович Дубковецкий, Полина Андреевна Малинина, Кирилл Прокофьевич Орловский, Макар Акимович Посмитный, Пётр Алексеевич Прозоров и ряд других, — удалось достичь высоких производственных результатов и стать визитной карточкой колхозного строя страны.

Конечно, как справедливо указали ряд историков, в том числе профессор В.Л. Пянкевич,[50] все эти и другие «статистические» цифры нуждаются в дальнейшем и серьёзном изучении, однако всем нашим либеральным авторам необходимо помнить о том, что подобный итог развития советского аграрного производства в послевоенный период во многом стал жертвой не злой воли советских вождей и лично товарища И.В. Сталина, а тем, что нашей стране пришлось: 1) на пределе своих сил и возможностей в кратчайшие сроки восстанавливать десятки тысяч порушенных и разорённых колхозов, совхозов, сёл и деревень; 2) вновь отдать приоритет развитию тяжёлой индустрии и отечественного ВПК, поскольку «коллективный» Запад во главе с США, вполне сознательно породив холодную войну, взял жёсткий курс на бескомпромиссную конфронтацию с нашей страной и экономическое удушение СССР посредством новой гонки вооружений. Более того, как абсолютно верно отметил куда более авторитетный автор и признанный знаток советской экономики профессор Г.И. Ханин,[51] в области аграрного производства также «имелись внушительные достижения» и уже «к концу пятилетки был достигнут довоенный уровень продукции сельского хозяйства. Учитывая огромный урон, который оно понесло в период войны, этот результат можно считать весьма значительным. Примерно такими же были показатели в сельском хозяйстве западноевропейских стран, существенно меньше пострадавших от войны».

Между тем на рубеже 1940-1950-х гг. в соответствии с новым курсом, нацеленным на концентрацию колхозно-совхозного производства, инициатором которого тогда выступил Никита Сергеевич Хрущёв, ставший в декабре 1949 г. новым секретарём ЦК по сельскому хозяйству, было проведено беспрецедентное укрупнение мелких коллективных хозяйств, и в 1950–1953 г. общее число колхозов сократилось с 255000 до 94000 хозяйств. В своём реформаторском зуде Н.С. Хрущёв был готов идти ещё дальше и на страницах трёх центральных газет — «Правда», «Московская правда» и «Социалистическое земледелие» — в своей статье «О строительстве и благоустройстве колхозов», опубликованной в начале марта 1951 г., выступил с идеей ликвидации и «сселения мелких деревень» в крупные колхозные посёлки и сёла и создания проектов и строительства типовых «агрогородов», а также существенного сокращения приусадебных земель колхозников до 10–15 соток. Однако после жёсткой критики со стороны самого И.В. Сталина и других членов высшего политического руководства страны, Н.С. Хрущёв, который, по меткому замечанию вождя, страдал «манией вечных реорганизаций», написал покаянное письмо на имя вождя и похоронил эту идею до лучших времён, вернувшись к ней уже будучи лидером партии и советского государства в конце 1950-х гг. Причём буквально через месяц после публикации его статьи, в начале апреля 1951 г., вышло закрытое письмо ЦК ВКП(б) «О задачах колхозного строительства в связи с укрупнением мелких колхозов», в котором было прямо указано, что: 1) необходимо «покончить с неправильным, потребительским подходом к вопросам колхозного строительства и повести работу на успешное решение главной задачи в колхозном строительстве — на дальнейшее повышение урожайности сельскохозяйственных культур, всемерное развитие общественного животноводства и повышение его продуктивности»; 2) «капитальные вложения необходимо направлять в первую очередь на развитие общественного хозяйства — строительство животноводческих помещений, сооружение оросительных и осушительных каналов… насаждение полезащитных лесных полос, строительство хозяйственных построек, колхозных электростанций…»; 3) необходимо «покончить с неправильной установкой на то, что наиболее важным в колхозном строительстве является будто бы сселение мелких деревень в единые „колхозные посёлки“, „колхозные города“ и „агрогорода“… задачи бытового устройства в колхозах, жилищного строительства в деревне… имеют, несомненно, важное значение, но являются всё же производными, подчинёнными, а не главными. Забвение или умаление главных, производственных задач может повести всю нашу практическую работу в деревне по неправильному пути, затруднить дальнейший подъём колхозов и причинить тем самым серьёзный вред колхозному строю»; 4) «надо решительно пресекать попытки сокращения размера приусадебного участка колхозного двора и вынесения части приусадебного участка за пределы населённого пункта как недопустимые и вредные»; 5) «работу по укрупнению мелких колхозов надо проводить без форсирования и торопливости, ни в коем случае не превращать её в кампанию, строго соблюдая принцип добровольности в этом деле».

Между тем ряд нынешних историков (О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий[52]), ссылаясь на воспоминания В.М. Молотова и Д.Т. Шепилова, утверждают, что первоначальный текст этого письма, которое готовилось под руководством Г.М. Маленкова близким к нему заведующим Сельскохозяйственным отделом ЦК А.И. Козловым, был значительно более жёстким по отношению к Н.С. Хрущёву, но после его «объяснений» со И.В. Сталиным тот дал команду смягчить тон этого письма и прекратить критику руководителя Московской парторганизации.

При этом надо подчеркнуть, что одновременно с решением главной государственной задачи — подъёма всего сельскохозяйственного производства — в западных областях Украины и Белоруссии, в Молдавии и Советской Прибалтике началась массовая коллективизация крестьянских хуторских хозяйств, которая, естественно, сопровождалась вполне законными репрессиями против местных «мироедов» и депортацией в восточные районы страны кулаков, различного рода подкулачников и других антисоветских элементов, которые активно, в том числе с оружием в руках и при поддержке западных спецслужб, всячески сопротивлялись советизации этих регионов, вошедших в состав СССР незадолго до начала войны. Так, по данным ряда современных авторов (Е.Ю. Зубкова[53]), только из республик Советской Прибалтики на поселение в Сибирь было выслано более 142000 кулаков и откровенных националистов, активно поддерживавших «лесных братьев» и прочий уголовный элемент, которые не только массово и зверски убивали партийных и советских активистов, но и терроризировали собственных односельчан и соплеменников, уничтожив десятки тысяч латышей, эстонцев и литовцев.

При этом следует сказать, что та же профессор Е.Ю. Зубкова,[54] один из видных представителей «либеральной партии» историков, признаёт, что даже после выхода в мае 1947 г. специального Постановления ЦК ВКП(б) «О колхозном строительстве в Литовской, Латвийской и Эстонской ССР» вплоть до конца 1948 г. союзные власти не одобряли жёстких и принудительных методов создания колхозов и совхозов, ориентируя местные органы власти, прежде всего руководителей республиканских компартий А.Ю. Снечкуса, Я.Э. Калнберзина и Н.Г. Каротамма, на агитационно-пропагандистские и экономические методы работы, в том числе через налоговые льготы для всех хуторян, вступивших в колхозы. Однако уже к началу 1949 г. высшему руководству страны стало совершенно очевидно, что таким мягким способом провести сплошной коллективизации так и не удалось, поскольку за прошедшие два года в колхозах объединилась лишь малая толика местных хуторских хозяйств: 3,9 % — в Литве, 5,8 % — в Эстонии и 8 % — в Латвии. Причём, как явствует из документов, основным препятствием для создания колхозов стал массовый террор местных хуторян со стороны «лесных братьев», поэтому уже в конце января 1949 г. Совет Министров СССР принял специальное Постановление № 390-138сс, в соответствии с которым советские власти перешли к жёстким мерам борьбы с антисоветским вооружённым подпольем. Во исполнение этого решения в марте 1949 г. министр внутренних дел СССР генерал-полковник С.Н. Круглов издал приказ № 00225 «О выселении с территории Литвы, Латвии и Эстонии кулаков с семьями, семей бандитов и националистов», на основании которого была проведена операция «Прибой», что, естественно, значительно ускорило процесс сплошной коллективизации в Советской Прибалтике, и к началу 1953 г. она была в основном завершена.

4. Отмена карточной системы и денежная реформа 1947 года: итоги и последствия

Вопреки явно предвзятому мнению хорошо известной группы либеральных авторов (О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий[55]) о «полном разрушении финансовой системы» страны и «огромной денежной эмиссии» в годы войны, большинство авторитетных экономистов (Г.И. Ханин, В.Ю. Катасонов[56]) полагают, что советская денежная система в целом довольно неплохо выдержала испытание войной. В то время как денежная масса в нацистской Германии за годы войны возросла в 6 раз, в Италии — в 10 раз, а в Японии — в 11 раз, в СССР денежная масса увеличилась только в 3,8 раза. Однако Великая Отечественная война, безусловно, породила и ряд крупных отрицательных явлений, которые необходимо было срочно устранить: 1) из-за известного излишка денег проявилось зримое несоответствие между их количеством в наличном обороте и потребностями самого товарооборота; 2) появилось несколько видов цен — пайковые, коммерческие и рыночные, что подрывало значение зарплат и денежных выплат рабочих и служащих, а также денежных доходов колхозников по трудодням и, наконец, 3) крупные денежные суммы осели на руках у спекулянтов, причём существенная разница в различных ценах по-прежнему давала им возможность обогащаться за счёт большей части населения, что подрывало принцип социальной справедливости в стране.

Сразу после завершения войны советское политическое руководство провело ряд важных мероприятий, направленных на укрепление денежной системы страны и рост благосостояния людей. В частности, покупательный спрос населения был увеличен путём роста фондов заработной платы и снижения налоговых платежей в финансовую систему страны. Так, в январе 1946 г. был полностью отменён военный налог со всех рабочих и служащих и снижен размер обязательной подписки на новый государственный заём, по которому часть заработной платы выдавалась не «живыми» деньгами, а облигациями государственного займа. Затем, с марта 1946 г., все сберкассы страны начали выплачивать рабочим и служащим компенсацию за неиспользованные в период войны ежегодные отпуска и т. д. Однако к концу 1946 г. отрицательные явления в финансово-хозяйственной сфере, в том числе сохранение (пусть и минимального) дефицита госбюджета, связанные в основном с конверсией военного производства, с временной расхлябанностью управленческого аппарата, впервые взявшего передых после окончания войны, с последствиями засухи и полным прекращением поставок по ленд-лизу и по линии Администрации помощи и восстановления Объединённых Наций (ЮНРРА), полностью не были устранены, поэтому высшее политическое руководство окончательно взяло курс на проведение новой денежной реформы.

По свидетельству ряда очевидцев, впервые И.В. Сталин поднял вопрос о возможности проведения такой реформы ещё в конце декабря 1943 г. и потребовал от наркома финансов СССР Арсения Григорьевича Зверева уже через месяц представить ему первые расчёты.[57] Работа над проектом денежной реформы была поручена специальной группе по денежному обращению, образованной в составе Наркомата финансов СССР во главе с видным советским экономистом профессором В.П. Дьяченко. В конце 1944 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) были доложены первые результаты работы этой группы, которая подготовила первый вариант проекта денежной реформы в виде докладной записки от 19 декабря 1944 г., в которой отмечалось, что значительные суммы денег (по оценке самих авторов записки, примерно половина всей наличной денежной массы) сосредоточены у небольшой части населения страны. Образование этих накоплений было связано в основном с доходами спекулятивного, а подчас и нелегального (преступного) характера. Авторы записки рассматривали чёрный рынок как важный, хотя и весьма нежелательный составной элемент внутреннего рынка страны. Поэтому главный метод проведения денежной реформы определила поставленная руководством страны задача переложения неизбежных потерь населения при обмене денег в ходе реформы в наибольшей мере на держателей крупных капиталов, нажитых спекулятивным и откровенно преступным путём. Предложенное соотношение обмена денег (1:15), вычисленное исходя из реального соотношения рыночных (коммерческих) цен и пайковых цен нормированного снабжения, а также единовременный выпуск новой советской валюты и её обмен на денежные знаки прежних выпусков в сжатые сроки, намечаемые в качестве основного метода проведения денежной реформы, служили целям не столько оздоровления денежного обращения, сколько подрыва экономического могущества дельцов чёрного рынка. Для оздоровления денежного обращения, по расчётам тех же авторов, достаточно было установить соотношение обмена из расчёта 3–4 рубля в червонной валюте за 1 рубль новых денег и использовать для «рассасывания» денежной массы меры постепенного характера, связанные в основном с развитием коммерческой торговли и проведением гибкой налоговой политики. Вместе с тем на установлении более низкого обменного курса в ходе проведения денежной реформы настаивали авторы других альтернативных проектов денежной реформы, которые рассматривались в ходе её подготовки в группе профессора В.П. Дьяченко. Например, в ноябре 1945 г. на имя А.Г. Зверева было направлено письмо с проектом денежной реформы от профессора Финансово-экономического института А.Г. Гойхбарга, в котором обосновывался обменный курс 1:4,2. Затем в мае 1946 г. председатель Правления Госбанка СССР Я.И. Голев, исходя из расчётов, согласно которым для нормального хозяйственного оборота необходима наличная денежная масса в размере 25–30 млрд рублей, предложил установить разменный курс 1:2,15 и т. д. Поначалу саму реформу планировали провести в 1946 г., однако из-за голода, который был вызван сильной засухой и неурожаем в целом ряде крупных зернопроизводящих регионов страны, начало этой реформы пришлось отложить на следующий год.

В мае 1946 г. решением Политбюро ЦК была создана комиссия по отмене карточной системы в составе шести руководителей союзного правительства: председателя комиссии А.И. Микояна и пяти членов — Н.А. Вознесенского, А.Г. Зверева, А.Н. Косыгина, АВ. Любимова и Н.С. Хрущёва. При обсуждении этой проблемы главным камнем преткновения оказалась проблема розничных цен. Если сохранить розничные цены на уровне существовавших пайковых (государственных) цен, то при отмене карточной системы государству грозила бы реальная опасность столкнуться с избыточным платёжеспособным спросом населения, который мог бы привести к острому товарному дефициту в стране. Если установить розничные цены выше пайковых, то это означало бы, что большинство товаров и услуг, напротив, станут просто недоступны для значительной части населения страны, в том числе колхозникам, пенсионерам и студентам. Поэтому по предложению министра финансов СССР А.Г. Зверева было принято соломоново решение установить единые розничные цены выше пайковых, но ниже коммерческих при одновременном увеличении средней заработной платы, пенсий, стипендий и пособий.

Как установили современные историки (В.П. Попов, О.В. Хлевнюк[58]), в 1946 г. министр финансов А.Г. Зверев направил И.В. Сталину несколько записок по вопросам денежной реформы, которые, судя по его пометкам, вызвали неподдельный интерес вождя. А уже в 1947 г., когда подготовка денежной реформы вступила в завершающую фазу, личные контакты И.В. Сталина и А.Г. Зверева резко возросли. По информации «Журнала посещений кремлёвского кабинета И.В. Сталина», в этот год состоялось 13 встреч вождя с главой финансового ведомства страны.[59]

14 декабря 1947 г. во всех газетах было опубликовано совместное Постановление Совета Министров СССР и ЦК ВКП(б) «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары», подписанное И.В. Сталиным и А.А. Ждановым, в соответствии с которым:

1. Все частные (именные и безымянные (на предъявителя) денежные вклады во всех сберегательных кассах страны обменивались по следующей схеме: вклады до 3000 рублей сохранялись в полном объёме, поскольку обмен осуществлялся в соотношении 1:1, вклады от 3000 до 10000 рублей обменивались в соотношении 3:2, а вклады свыше 10000 рублей подлежали обмену в пропорции 3:1. Причём вся разменная монета обмену не подлежала и оставалась в обращении по существующему номиналу.

2. Все наличные денежные средства, которые в довольно небольшом объёме хранились населением в домашних банках и кубышках, обменивались в соотношении 10:1.

3. Полностью отменялись карточная (пайковая) система снабжения продовольственными и промышленными товарами и все рыночные цены в коммерческой торговле.

4. Вводились единые государственные цены на все продовольственные и промышленные товары, которые по отношению к прежним пайковым ценам в зависимости от их социальной значимости либо существенно снижались (хлеб, мука, крупы, макароны), либо оставались прежними (мясо, рыба, масло, картофель, овощи, соль), либо, напротив, существенно повышались (молоко, яйца, чай, фрукты).

5. При проведении денежной реформы заработная плата всех рабочих и служащих, а также доходы трудового крестьянства от государственных заготовок и другие трудовые доходы всех иных слоёв населения выплачивались новыми деньгами в прежних объёмах.

6. Относительно льготные условия обмена денежных накоплений были установлены для держателей облигаций государственных займов: облигации займа 1947 г. переоценке не подлежали, облигации массовых займов меняли на облигации нового займа в соотношении 3:1, облигации свободно реализуемого займа 1938 г. обменивали в соотношении 5:1, а все денежные средства, которые находились на расчётных и текущих счетах кооперативных организаций и колхозов (совхозов) переоценивались из расчёта 5:4.

В целях планомерного обмена денег, который осуществлялся в течение одной недели (16–22 декабря 1947 г.) на всей территории страны было создано 46 тысяч обменных пунктов, которые в целом неплохо справились с поставленной задачей и вполне достойно провели обмен и перерасчёт старых денежных купюр (банковских и казначейских билетов) на новые. В результате проведения реформы общая денежная масса сократилась, однако в исторической науке до сих пор так и не пришли к единому мнению о масштабах этого сокращения. Например, профессора В.П. Попов и Ю.Л. Бокарев[60] полагают, что общая денежная масса, находящаяся в наличном обороте, сократилась с 43,6 до 14 млрд рублей, т. е. в три с небольшим раза, что явно противоречит сложившемуся представлению о значительных денежных сбережениях, находящихся на руках у большей части населения страны. Однако их оппоненты, например профессор О.В.Хлевнюк,[61] полагают, что наличная денежная масса сократилась почти в 15 раз — с 59 до 4 млрд рублей. Что касается частных банковских вкладов в сберегательных кассах страны, то, по оценкам большинства специалистов, их объём уменьшился всего на 19,5 % — с 18,6 до 15 млрд рублей, что потенциально могло разрушить потребительский рынок страны. Поэтому одновременно с денежной реформой и отменой карточной системы были повышены цены на ряд самых ходовых товаров, а из государственного резерва разбронированы и выброшены на потребительский рынок такие же ходовые товары на общую сумму 1,7 млрд рублей.

В современной либеральной публицистике и историографии (В.П. Попов, Р.Г. Пихоя, А.А. Данилов, А.В. Пыжиков, Е.Ю. Зубкова, Ю.С. Аксёнов, А.Л. Улюкаев[62]) сталинскую денежную реформу традиционно и довольно предвзято оценивают как широкомасштабное ограбление простого народа и ярчайший пример решения острейших государственных проблем за счёт резкого снижения жизненного уровня и уровня потребления основной массы населения страны. Более того, профессор В.П. Попов в своей статье «Сталин и советская экономика в послевоенные годы», опубликованной в 2001 г., прямо написал, что «можно с полным основанием констатировать, что денежная реформа носила в целом конфискационный характер и её главное острие направлялось против частных сельских товаропроизводителей, в которых правительство увидело угрозу своему монопольному положению на внутреннем рынке». Однако, по здравым оценкам самого министра финансов СССР А.Г. Зверева, являвшегося главным автором этой реформы, и по оценкам многих советских и современных историков и экономистов (Ю.Н. Жуков, Ю.В. Емельянов, Ю.Л. Бокарев, В.С. Пушкарёв, В.Ю. Катасонов, Г.И. Ханин[63]), сталинская денежная реформа, носившая достаточно жёсткий и конфискационный, но в целом справедливый характер, отвечавший интересам подавляющей части населения страны, позволила: 1) ликвидировать последствия войны в области денежного обращения; 2) быстро изъять из наличного обращения «лишние» деньги и по большей части ликвидировать крупные спекулятивные денежные накопления, сколоченные в годы войны «торговой мафией» и частью партийно-хозяйственной номенклатуры среднего и низшего звена; 3) существенно сократить государственный долг и сбалансировать дефицит государственного бюджета; 4) примерно в три раза сократить наличную денежную массу, что явно противоречит сложившемуся представлению о значительных денежных сбережениях, находящихся на руках у основной части населения страны; 5) в сопоставлении с конфискационными денежными реформами, проведёнными чуть позже во многих европейских странах, условия сталинской денежной реформы были гораздо мягче и носили более щадящий характер; 6) причём если в западных державах аналогичные реформы не уничтожили инфляцию, а в странах «народной демократии» в результате этих реформ произошла финансовая стабилизация, то советская денежная реформа создала реальные условия для последующего значительного снижения розничных и оптовых цен, а следовательно, роста реальной заработной платы и повышения благосостояния значительной части населения страны.

Для всего западного мира проведение этой реформы стало полной неожиданностью, причём неожиданностью крайне обидной: буржуазная система буквально была вбита в грязь по самые уши. Например, Великобритания, на территории которой военных действий вообще не велось и которая пострадала в этой войне неизмеримо меньше, чем СССР, ещё в начале 1950-х гг. не могла отменить карточную систему и в бывшей «мастерской мира» шли массовые забастовки шахтёров, которые требовали обеспечить им уровень жизни, как у шахтёров СССР.

Следует сказать, что в последние годы, начиная со времён пресловутой горбачёвской перестройки, в либеральной публицистике и литературе (Г.Х. Попов, Р.Г. Пихоя, М.Я. Геллер, А.М. Некрич, Е.Ю. Зубкова[64]) были вылиты целые ушаты грязи на сталинскую политику снижения цен, которая проводилась ежегодно в 1948–1952 гг. Не вдаваясь в существо этой дискуссии, отметим лишь тот примечательный факт, что к моменту смерти вождя средний уровень розничных цен на основные виды промышленных и продовольственных товаров был ниже уровня 1947 г. примерно на 45 %, что при ежегодном росте средней заработной платы (с 640 до 800 рублей) позволило довольно быстро и существенно поднять жизненный уровень основной массы населения страны.[65]

Вслед за проведением денежной реформы по личному указанию вождя Центральное статистическое управление СССР пересчитало и валютный курс нового советского рубля, который с 1937 г. был привязан к американскому доллару. Первоначально, ориентируясь на покупательную способность рубля и американского доллара в сравнении цен на основные товары, советские экономисты вывели цифру 14 рублей за 1 доллар вместо прежних 53 рублей. Однако, по свидетельству тогдашних глав Госплана и Минфина СССР М.З. Сабурова и А.Г. Зверева, И.В. Сталин сразу перечеркнул эту цифру, указанную в справке ЦСУ, и указал, что соотношение доллара к рублю должно быть установлено на уровне 1:4 и не больше.

Как известно, установление золотого содержания рубля и отвязка его от американской валюты были вызваны тремя основными причинами: 1) существенным снижением розничных цен, что значительно увеличило меновую стоимость нового советского рубля; 2) созданием социалистического лагеря, что побудило советское политическое руководство придать рублю международный стоимостной уровень и заменить американский доллар в качестве альтернативной клиринговой расчётной единицы; 3) активной, а в чём-то даже агрессивной политикой Федеральной резервной системы США, которая, опираясь на Бреттон-Вудские соглашения 1944 г., привела экономики многих зарубежных стран к фактической долларизации, к выходу денежной массы из-под реального контроля национальных банковских структур и переходу их под полный контроль ФРС.

28 февраля 1950 г. вышло Постановление Совета Министров СССР о переводе советского рубля на золотой стандарт и отвязке его от американской валюты. В соответствии с этим Постановлением золотое содержание рубля было установлено на уровне 0,222 грамма чистого золота, а покупная цена Госбанка СССР за 1 грамм чистого золота была зафиксирована на уровне 4,45 рубля.

Как считают ряд экономистов (В.Ю. Катасонов[66]), по данным Экономического и Социального совета ООН, Европейской и Дальневосточной комиссий ООН, опубликованных в 1952–1954 гг., мудрое решение И.В. Сталина относительно американской валюты и введение золотого стандарта рубля почти вдвое увеличило эффективность советского экспорта, причём именно промышленного и наукоёмкого, поскольку произошло его реальное освобождение от долларовых цен стран-импортёров, всегда занижавших цены на советский экспорт. В свою очередь, это привело к росту производства в большинстве советских отраслей, и Советский Союз получил прекрасную возможность избавиться от импорта многих западных технологий, которые ориентировались исключительно на доллар, и ускорить собственное технологическое обновление. Сталинский план создания общего недолларового рынка и перевод на сталинский «золотой рубль» большей части торговли СССР со странами Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), а также с Китаем, Монголией, Северной Кореей, Вьетнамом и рядом других развивающихся стран вёл к формированию альтернативного финансово-экономического блока и общего рынка, который был свободен от американской валюты, а значит, и политического влияния самих США. В апреле 1952 г. в Москве прошло Международное экономическое совещание (МЭС) с участием полномочных представителей 49 государств мира, на котором глава советской делегации инструктор ЦК ВКП(б) Дмитрий Трофимович Шепилов предложил в противовес Генеральному соглашению о тарифах и торговле (ГАТТ), созданному под эгидой США ещё в октябре 1947 г., учредить альтернативный общий рынок товаров, услуг и капиталовложений. Эту идею активно поддержали не только страны СЭВ, но и представители Афганистана, Индии, Ирана, Индонезии, Йемена, Сирии, Эфиопии, Югославии и Уругвая, которые и стали соучредителями Московского экономического форума. Причём, что любопытно, это предложение активно поддержал и ряд западных держав, в частности Швеция, Финляндия, Ирландия, Исландия и Австрия.

За время работы Московского экономического совещания было подписано более 60 торговых, инвестиционных и научно-технических соглашений, в основу которых были положены следующие основные принципы: 1) исключение долларовых расчётов; 2) возможность бартера, в том числе для погашения внешних долгов; 3) согласование политического курса в международных экономических структурах и на мировом рынке; 4) взаимовыгодный режим максимального благоприятствования в кредитах, инвестициях и научно-техническом сотрудничестве; 5) таможенные и ценовые льготы для развивающихся государств или их отдельных товаров и т. д.

Советская делегация предложила на первом этапе заключать двусторонние или многосторонние соглашения по таможенным, ценовым, кредитным и товарным вопросам. Затем, на втором этапе, планировалось провести постепенную унификацию главных принципов внешнеэкономической политики и создать общеблоковую зону внешней торговли. А на заключительном третьем этапе планировалось создать единую межгосударственную расчётную валюту с обязательным золотым содержанием, что вело бы к завершению создания общего рынка, альтернативного ГАТТ. Понятно, что такая финансово-экономическая интеграция неизбежно привела бы и к скорой политической интеграции, в результате чего вокруг СССР объединились бы не только социалистические, но и все народно-демократические и бывшие колониальные (развивающиеся) державы.

Однако, к большому сожалению, после смерти И.В. Сталина советское политическое руководство и лидеры большинства стран-участниц СЭВ отошли от предложений почившего вождя, постепенно, но неуклонно подпадая под власть доллара, а их элиты — под власть золотого тельца. О великом сталинском проекте постарались поскорее позабыть. Более того, из-за бесконечных авантюр Н.С. Хрущёва, в том числе на мировой арене, пришлось сначала сильно девальвировать сталинский «золотой рубль», а в конце 1970-х гг. и вовсе ликвидировать золотое содержание советского рубля. Именно во времена Н.С. Хрущёва внешняя советская торговля с большинством стран мира стала вестись в американских долларах, а Советский Союз стал безвозмездным «донором» большинства развивающихся стран и де-факто сырьевым придатком западного мира, который он добросовестно снабжал дешёвым топливно-энергетическим и промышленным сырьём.

Между тем следует сказать, что в современной историографии существует и альтернативная оценка Московского экономического совещания 1952 г., которая содержится в работах Ю.Н. Жукова, М.А. Липкина и других историков.[67] В частности, профессор М.А. Липкин в ряде своих работ прямо заявил, что это совещание было не просто ответной мерой СССР на «план Маршалла» и возникновение Европейского сообщества угля и стали («план Шумана»), а, по сути, стало первой попыткой Москвы приоткрыть «железный занавес» и повернуть логику международных отношений на путь мирного сосуществования. Более того, на его весьма оригинальный взгляд, несмотря на то, что это совещание так и не смогло решить поставленной задачи, именно оно «обогатило советскую внешнюю политику свежими идеями», лёгшими в основу внешнеполитического курса СССР времён Н.С. Хрущёва и Л.И. Брежнева. Более того, как считает тот же автор, бытующий в западной историографии ходячий термин «ранняя разрядка», который обычно применяют к оценке внешнеполитических инициатив Н.С. Хрущёва в 1956–1962 гг., следует пересмотреть, поскольку «анализ новых архивных документов позволяет сделать вывод о том, что первый ветер перемен подул гораздо раньше хорошо известной… „оттепели“ и имел своей первоочередной целью установление нормального диалога со странами Западной Европы».

Судя по тем же документам, Московское экономическое совещание изначально планировалось как неправительственное, поэтому в самом СССР весь процесс координации осуществлял не МИД СССР во главе с Андреем Януарьевичем Вышинским, а Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б), главой которой был Ваган Григорьевич Григорьян. Именно он в конце января 1952 г. и передал на суд высшего партийного ареопага текст проекта решения Политбюро ЦК по подготовке и проведению совещания, в котором прямо говорилось, что «основная цель Московского экономического совещания заключается в том, чтобы содействовать прорыву торговой блокады и той системы мероприятий по экономической дискриминации в отношении СССР, стран народной демократии и Китая, которая в последние годы проводится правительством США со всё большим нажимом…»

Кроме этого проекта, направленного И.В. Сталину и затем ещё шести членам Политбюро — Г.М. Маленкову, Л.П. Берия, Н.А. Булганину, А.И. Микояну, Л.М. Кагановичу и Н.С. Хрущёву, был подготовлен и первоначальный текст выступления советского представителя на МЭС, в котором было прямо заявлено, что «Советский Союз исходит из возможности мирного сосуществования различных социально-экономических систем и готов развивать торговые отношения со всеми странами и со всеми торговыми и промышленными кругами, если эти отношения будут развиваться на основе взаимной выгоды и строгого выполнения взятых на себя обязательств». Однако уже в начале февраля термин «мирное сосуществование» было вычеркнут и вместо него вписан новый термин «экономическое сотрудничество». Таким образом, по мнению М.А. Липкина, можно смело «констатировать тот факт, что в начале 1952 г. в узком кругу лиц, которые были причастны к выработке советской внешней политики, рассматривались идеи мирного сосуществования капиталистической и социалистической систем». Однако в итоговом выступлении советского представителя в апреле 1952 г. этот абзац опять прозвучал иным образом: «Советский Союз готов расширить торговые отношения со всеми странами и со всеми торговыми и промышленными кругами, имея в виду, что эти отношения будут основываться на взаимной выгоде и точном выполнении сторонами взятых на себя обязательств. При этом Советский Союз исходит из того, что различия экономических систем не могут являться препятствием для развития такого сотрудничества между всеми странами. Для достижения этих целей МЭС предлагал предпринять ряд шагов. Первая часть — политическая: прекратить войну в Корее и Вьетнаме, подписать Пакт мира между пятью великими державами и прекратить гонку вооружения».

Между тем вопрос о том, насколько правомерно называть сталинским внешнеполитический курс СССР в последние два года жизни вождя, был впервые поставлен в фундаментальной работе Ю.Н. Жукова «Сталин: тайны власти»,[68] где утверждалось, что именно в этот период И.В. Сталин, в значительной степени отошедший от реальных дел, доверил управление страной триумвирату в составе Л.П. Берии, Г.М. Маленкова и Н.А. Булганина. Таким образом, в данной интерпретации, Московское экономическое совещание стало своеобразным звеном в череде внешнеполитических мероприятий по смягчению международного климата, за которым стояла партийная группировка «голубей» во главе с Г.М. Маленковым и А.И. Микояном, противостоявшая группировке «ястребов», олицетворявших ВПК в лице Н.А. Булганина и Л.П. Берии. Соотношение сил между этими лагерями постоянно менялось и, следуя данной логике вещей, хаотичность советской позиции в отношении итогов МЭС стало отражением острой подковёрной борьбы в недрах руководящего триумвирата. В результате первая попытка приоткрыть «железный занавес» и предотвратить дальнейшую военно-политическую интеграцию ведущих буржуазных государств, провозгласив торговлю средством мирного сосуществования, оказалась сугубо тактической, хотя имела реальный потенциал новой стратегической линии СССР.

Глава 2. На Олимпе власти

1. Состав Политбюро ЦК ВКП(б) накануне окончания Второй мировой войны

К концу войны в состав Политбюро ЦК ВКП(б) входило девять полноправных членов — Иосиф Виссарионович Сталин, Вячеслав Михайлович Молотов, Климент Ефремович Ворошилов, Михаил Иванович Калинин, Лазарь Моисеевич Каганович, Андрей Александрович Жданов, Андрей Андреевич Андреев, Анастас Иванович Микоян и Никита Сергеевич Хрущёв и четыре кандидата в члены — Лаврентий Павлович Берия, Георгий Максимилианович Маленков, Николай Алексеевич Вознесенский и Николай Михайлович Шверник. Политический вес и влияние каждого из этих членов высшего политического руководства страны был далеко не одинаков и во многом, но отнюдь не всегда (особенно после февраля 1951 г.) определялся лично И.В. Сталиным, который после войны стал обладателем непререкаемого авторитета в партии и государстве.

Напомню, что сам Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили) (1878/1879-1953),[69] чей партийный стаж исчислялся с 1898 г., на момент окончания войны занимал сразу пять ключевых партийно-государственных постов. Во-первых, с апреля 1922 г. он являлся Генеральным секретарём ЦК ВКП(б), и, хотя во всех редакциях партийного устава эта должность де-юре отсутствовала, все прекрасно понимали, кто является реальным вождём партии большевиков. Кстати, вероятно, именно поэтому начиная с июня 1930 г., сразу после окончания XVI съезда ВКП(б), все бумаги И.В. Сталин стал подписывать просто как секретарь ЦК, без указания слова «генеральный», ибо в этом уже не было никакой надобности.[70] Во-вторых, он был старейшим и бессменным членом Политбюро ЦК, войдя в его первый состав в марте 1919 г., наряду с В.И. Лениным, Л.Д. Троцким, Л.Б. Каменевым и Н.Н. Крестинским. В-третьих, в начале мая 1941 г. И.В. Сталин занял ключевой государственный пост председателя Совета народных комиссаров СССР, то есть главы союзного правительства. В-четвёртых, с конца июня 1941 г., сразу после начала Великой Отечественной войны и до её окончания он возглавлял высший внеконституционный орган страны — Государственный комитет обороны (ГКО), который де-факто сконцентрировал в себе всю полноту высшей партийно-государственной власти в стране. Наконец, в-пятых, с июля 1941 г. И.В. Сталин стал Верховным главнокомандующим, председателем Ставки ВГК и наркомом обороны СССР.

Из всей когорты сталинских соратников длительностью пребывания в составе Политбюро могли похвастаться три самых умудрённых «политических аксакала», знакомых со И.В. Сталиным не один десяток лет: В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов и М.И. Калинин.

Самым старшим по возрасту был Михаил Иванович Калинин (1875–1946), который в ноябре 1945 г. готовился встретить свой 70-летний юбилей. Это был старый большевик, питерский пролетарий-путиловец из числа старообрядцев Тверской губернии, чей партийный стаж тоже исчислялся с 1898 г. В руководящий партийный орган — ЦК РСДРП (б) — он был впервые кооптирован в январе 1912 г. на VI Всероссийской конференции большевиков сначала в статусе кандидата, а затем, с июля 1913 г., и полноправного члена ЦК, и оставался в этом статусе вплоть до своей смерти в июле 1946 г., то есть ровно 33 года. Именно тогда произошло его первое знакомство со И.В. Сталиным, правда особо близких отношений между ними, вероятно, так и не сложилось, хотя первые рабочие контакты по подполью начались именно тогда. После прихода большевиков к власти М.И. Калинин занимал ряд ответственных постов, в том числе главы Петроградской городской думы. А сразу после смерти первого председателя ВЦИК РСФСР Я.М. Свердлова, в марте 1919 г. он был избран на эту должность и вплоть до марта 1946 г. оставался официальным юридическим главой Советского государства, поочерёдно занимая должности главы Всероссийского ЦИК (РСФСР) (1919–1938), Всесоюзного ЦИК (СССР) (1922–1938) и Президиума Верховного Совета СССР (1938–1946), по праву заслужив знаменитое прозвище «всероссийского», а затем и «всесоюзного старосты». Причём, по одним источникам, инициатором его избрания на этот пост был сам В.И. Ленин, а по другим — Л.Д. Троцкий. Одновременно он входил и в состав двух высших партийных органов, созданных на VIII партийном съезде, — Оргбюро ЦК (1919–1925) и Политбюро ЦК (1919–1946). Причём при жизни В.И. Ленина он был кандидатом в члены Политбюро (1919–1925), а затем, с января 1926 г., на организационном Пленуме ЦК, созванным по итогам работы XIV съезда ВКП(б), он вошёл в число полноправных членов Политбюро и оставался им почти до самой смерти, то есть до марта 1946 г.

Вторым по возрасту в составе Политбюро был Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969), такой же выходец из пролетарской старообрядческой среды, но уже значительно более южной и тёплой Екатеринославской губернии, чей партийный стаж исчислялся с 1903 г. До революции он дважды становился делегатом IV и V съездов РСДРП (б), проходивших в Стокгольме и Лондоне в 1906–1907 гг., где впервые познакомился со И.В. Сталиным и сразу подружился с ним, что во многом и определит его стремительное восхождение во власть после окончания Гражданской войны. Уже в марте 1921 г. по итогам работы X съезда РКП (б) он был избран членом ЦК, каковым бессменно оставался вплоть до октября 1961 г., а затем и позже — в 1966–1969 гг. Тогда же весной 1921 г. он становится командующим Северо-Кавказским военным округом, а спустя три года, в мае 1924 г., его с подачи И.В. Сталина переводят на ключевую должность командующего Московским военным округом. Конечно, этот перевод в Москву был вовсе не случайным, ибо Коба и Клим, как старые партийные товарищи, чья дружба ещё больше закалилась в горниле Гражданской войны, особенно на Царицынском фронте, были давними антагонистами «оракула революции». Поэтому уже в январе 1925 г. после отставки Л.Д. Троцкого К.Е. Ворошилов назначается на должность первого заместителя наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета (РВС) СССР. Менее чем через год, в ноябре 1925 г., после трагического ухода из жизни наркома М.В. Фрунзе, он становится главой Наркомата по военным и морским делам и председателем РВС. А уже в январе 1926 г., также как М.И. Калинин и В.М. Молотов, правда, минуя кандидатский «предбанник», он сразу становится полноправным членом Политбюро ЦК ВКП(б) и сохранит этот высокий партийный статус дольше, чем кто-либо из высших советских вождей, вплоть до июля 1960 г. Между тем в ключевой должности главы военного ведомства страны, которая с июня 1934 г. будет называться «нарком обороны СССР», первый красный офицер и первый советский маршал пробудет до начала мая 1940 г., когда по итогам советско-финской войны И.В. Сталин будет вынужден произвести ряд серьёзных кадровых перестановок в Наркомате обороны СССР. Тогда же, в мае 1940 г., он будет назначен на должность председателя Комитета обороны СССР и заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР. В годы Великой Отечественной войны маршал К.Е. Ворошилов занимал различные посты в военной и государственной иерархии страны, в том числе члена ГКО (1941–1944), члена Бюро и заместителя председателя СНК СССР (1941–1945). В последней своей должности он и встретил окончание войны. Долгие годы Климент Ефремович был не только старейшим, ближайшим и надёжным соратником вождя, но и многолетним личным другом. Однако это вовсе не означало, что между ними не было никаких трений и даже серьёзных разногласий. Напротив, вопреки расхожим домыслам от том, что безвольный и глуповатый нарком был простой игрушкой в руках коварного И.В. Сталина,[71] между наркомом и генсеком время от времени искрило и до войны, и особенно в начальный период войны, что затем приобретало характер всё больше нарастающей отчуждённости.

Следующим по возрасту и старшинству пребывания в составе Политбюро ЦК шёл такой же давний и ближайший соратник вождя — Вячеслав Михайлович Молотов (Скрябин) (1890–1986), который, как и два других старейших члена высшего партийного ареопага, был уроженцем известного староверческого анклава Вятской губернии. Летом 1906 г. в юном возрасте он вступил в РСДРП (б), а уже осенью 1912 г., после отбытия административной ссылки в Вологодской губернии, стал работать ответственным секретарём в новой большевистской газете «Правда», где, по свидетельству ряда осведомлённых авторов (Ф.И. Чуев, А.В. Островский, В.А. Никонов[72]), впервые познакомился со И.В. Сталиным. Вторично они встретились уже после Февральской революции в марте 1917 г., когда будущий вождь сменил младшего коллегу на посту редактора «Правды» и одного из руководителей Русского бюро ЦК РСДРП (б). Но именно тогда между ними завязалось настоящее партийное товарищество, постепенно переросшее в личную дружбу. В начале апреля 1920 г. по итогам работы IX съезда РКП (б) В.М. Молотов был избран кандидатом в члены ЦК, а уже в марте 1921 г. по окончании работы X съезда РКП (б) он не только стал полноправным членом ЦК, но также был избран кандидатом в члены Политбюро, стал членом Оргбюро и был назначен ответственным секретарём ЦК. В последнем своём статусе он и стал лично готовить всю повестку дня для заседаний Политбюро ЦК, выполнять прямые ленинские поручения и координировать ряд вопросов партийного строительства, в том числе ключевые кадровые назначения. Правда, уже в апреле 1922 г. на XI съезде РКП (б), после довольно резкой критики работы прежнего Секретариата ЦК, В.М. Молотов был понижен в своём статусе до второго секретаря ЦК и новым руководителем центрального партаппарата де-факто стал И.В. Сталин, избранный Генеральным секретарём ЦК. Однако это обстоятельство никоим образом не испортило их личных отношений. Более того, на протяжении всех последующих лет своей работы в Секретариате ЦК (1922–1930) прежде всего В.М. Молотов, по сути, стал правой рукой генсека на всех крутых виражах истории, в том числе в период острейшей внутрипартийной борьбы с троцкистами, зиновьевцами и бухаринцами. Именно поэтому уже в январе 1926 г. по итогам работы XIV съезда ВКП(б) он также был повышен в своём статусе до полноправного члена Политбюро, а затем в декабре 1930 г., после полного разгрома «правых уклонистов» и отставки А.И. Рыкова с поста главы союзного правительства, именно В.М. Молотов был назначен новым председателем Совета народных комиссаров СССР, каковым и оставался более десяти лет, вплоть до мая 1941 г., когда этот ключевой пост в партийно-государственной иерархии занял сам И.В. Сталин. Кроме того, об особом отношении вождя к своему давнему товарищу особо красноречиво говорил и тот показательный факт, что в период самых судьбоносных и острых сражений на дипломатическом фронте именно глава союзного правительства в начале мая 1939 г. возглавил Наркомат иностранных дел СССР. В годы войны В.М. Молотов, который по всем важным вопросам имел собственное мнение и частенько спорил с вождём, не только сохранил посты заместителя (а с августа 1942 г. первого заместителя) председателя СНК СССР и руководителя дипломатического ведомства страны, но также был назначен членом и заместителем председателя Государственного комитета обороны (ГКО), каковым и оставался вплоть до сентября 1945 г.

Четвёртым по возрасту и длительности пребывания в Политбюро шёл Лазарь Моисеевич Каганович (1893–1991), уроженец Киевской губернии, чей партийный стаж исчислялся с 1911 г. После прихода большевиков к власти он непродолжительное время работал в Петрограде и в Москве, где имел первые рабочие контакты со И.В. Сталиным, поскольку, будучи членом ВЦИК РСФСР, избранным на III Всероссийском съезде Советов, вошёл в состав Всероссийской комиссии по организации РККА. Затем, после окончания Гражданской войны, он немного поработал инструктором ВЦСПС, а уже в июне 1922 г. по рекомендации В.В. Куйбышева, ставшего после XI съезда партии одним из трёх секретарей ЦК, Л.М. Каганович был назначен заведующим Организационно-инструкторским (затем Организационно-распределительным) отделом ЦК РКП (б) и стал одним из ближайших и верных соратников И.В. Сталина, в том в числе в реализации его гениальной задумки по созданию знаменитой партийно-государственной номенклатуры. Затем на XII съезде РКП (б) в апреле 1923 г. его избирают кандидатом в члены ЦК, а начиная с мая 1924 г. он становится бессменным членом ЦК и одновременно избирается в состав Оргбюро и Секретариата ЦК РКП (б). Правда, буквально через год по рекомендации И.В. Сталина Л.М. Каганович уезжает в Харьков на должность Генерального секретаря ЦК КП (б) Украины, где ему пришлось вести тяжёлые «позиционные бои» с лидерами украинских сепаратистов В.Я. Чубарём, A.Я. Шумским, П.П. Лубченко, Н.А. Скрыпником и другими боротьбистами, наиболее активно проводившими в жизнь майское Постановление ЦК КП (б)У «Об украинизации». Ещё будучи главой украинской парторганизации, в июле 1926 г., в самый разгар борьбы с объединённой троцкистско-зиновьевской оппозицией на Пленуме ЦК он становится кандидатом в члены Политбюро, а спустя ровно два года на таком же Пленуме ЦК его одновременно избирают членом Оргбюро (1928–1946) и Секретариата ЦК (1928–1939). При этом в 1930–1935 гг. параллельно с основной работой в ЦК ему пришлось исполнять обязанности Первого секретаря Московского обкома и горкома партии, где под его крылом взросли будущие коллеги по Политбюро — Никита Хрущёв и Николай Булганин. Наконец, в июле 1930 г., по итогам работы XVI съезда ВКП(б) Л.М. Каганович становится полноправным членом Политбюро, а в конце того же года, после перехода B.М. Молотова на работу председателем союзного правительства, он де-факто становится и вторым секретарём ЦК. Правда, с июля 1935 г. ближайший сталинский соратник всё больше начинает концентрировать своё внимание на конкретной хозяйственной работе, возглавляя целый ряд важнейших наркоматов СССР, в том числе путей сообщения, тяжёлой, топливной и нефтяной промышленности. В годы войны, оставаясь заместителем председателя СНК СССР (1938–1944), он одновременно становится членом ГКО (1942–1945) и курирует работу железнодорожного и водного транспорта, военных перевозок и другие важные вопросы. Несмотря на давние и плотные рабочие контакты с вождём, Л.М. Каганович так и не стал его личным другом, и в отличие от В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова, всегда «держал дистанцию» и не переходил незримую грань, отделявшую И.В. Сталина от большинства его коллег по Политбюро.

Далее по продолжительности пребывания в Политбюро шёл Андрей Андреевич Андреев (1895–1971), уроженец Смоленской губернии, который в юношеском возрасте переехал на работу в Москву, где получил начальное образование на Пречистенских рабочих курсах. Затем в 1914 г. он перебрался в Петербург и стал работать на Путиловском заводе, где в том же году вступил в ряды РСДРП (б). В годы Гражданской войны он был одним из лидеров ВЦСПС и в этом качестве на IX съезде партии в апреле 1920 г. был избран членом ЦК. Правда, буквально через год за активную поддержку троцкистской и бухаринской («буферной») платформ во время знаменитой Профсоюзной дискуссии он лишился членства в ЦК, но уже в апреле 1922 г. по итогам работы XI съезда РКП (б) вновь был избран в состав ЦК и оставался в этом качестве вплоть до октября 1961 г. За годы своей партийно-государственной карьеры в период острой внутрипартийной борьбы А.А. Андреев занимал немало ответственных постов, в том числе члена Оргбюро (1922–1928), секретаря ЦК (1924–1925) и кандидата в члены Политбюро (1926–1930). А в годы первых пятилеток и в период войны он вошёл в число верных сталинских соратников, будучи, как и сам И.В. Сталин, одновременно членом трёх руководящих партийных органов — Политбюро (1932–1952), Оргбюро (1939–1946) и Секретариата ЦК (1935–1946). Конечно, А.А. Андреев не принадлежал к числу близких сталинских друзей и особо выдающихся руководителей, но, безусловно, вождь ценил организаторский талант своего давнего соратника и частенько поручал ему выполнение особо деликатных и важных заданий. Хотя при этом он прекрасно помнил и его «троцкистское» прошлое и умело использовал это пятно в его политической биографии.

Ещё одним политическим аксакалом в ближайшем сталинском окружении был уроженец Тифлисской губернии Анастас Иванович Микоян (1895–1978), который, как и И.В. Сталин, окончил Духовную семинарию, а затем поступил на учёбу в одну из местных духовных академий. Тогда же, в 1915 г., он вступил в ряды РСДРП (б) и принял самое активное участие в Гражданской войне на территории Кавказа. Затем он перебрался на партийную работу в Нижний Новгород, который в первые послевоенные годы стал настоящей кузницей партийных кадров, и уже в апреле 1922 г. на XI съезде РКП (б) был избран кандидатом в члены ЦК, а ровно через год на XII съезде РКП (б) стал членом ЦК и оставался в этом качестве более полувека, вплоть до февраля 1976 г. Между тем именно тогда, в апреле 1922 г., И.В. Сталин, положивший глаз на А.И. Микояна, добился его назначения в Ростов-на-Дону, на ключевой пост Первого секретаря Юго-Восточного (затем Северо-Кавказского) крайкома РКП (б), где тот проработал до середины августа 1926 г. Однако в разгар острейшей борьбы с объединённой оппозицией его срочно переводят в Москву и после скорой отставки Л.Б. Каменева назначают главой объединённого Наркомата внутренней и внешней торговли СССР. Тогда же, в июле 1926 г., с подачи И.В. Сталина Пленум ЦК избрал А. И. Микояна кандидатом в члены Политбюро, и лишь спустя много лет, в феврале 1935 г., он наконец-то стал полноправным членом Политбюро и в таком партийном статусе оставался более 30 лет. В годы первых пятилеток и в период войны А. И. Микоян поочерёдно занимал посты наркома снабжения (1930–1934), пищевой промышленности (1934–1938) и внешней и внутренней торговли (1938–1949), а с июля 1937 г. был назначен заместителем главы СНК СССР. Кроме того, в период войны он стал членом ГКО и его Оперативного бюро (1942–1945), где курировал многие вопросы снабжения РККА, ВМФ и всего оборонного комплекса страны. Отношения со И.В. Сталиным на протяжении всех этих лет носили довольно уважительный характер, но никогда не отличались особой теплотой и близостью, хотя, конечно, вождь ценил его огромную работоспособность и большой и успешный управленческий опыт на разных участках важной государственной работы.

Следующим по старшинству членом Политбюро ЦК был ещё один уроженец Екатеринославской губернии Андрей Александрович Жданов (1896–1948), который, правда, в отличие К.Е. Ворошилова, был выходцем из среды традиционного никонианского духовенства. Несмотря на это обстоятельство под влиянием отца он увлёкся чтением марксистской литературы и уже в 1915 г. вступил в ряды РСДРП (б). Ещё в период Гражданской войны молодой коммунист стал делегатом IX съезда РКП (б) и на VIII Всероссийском съезде Советов был избран членом ВЦИК, где впервые познакомился со И.В. Сталиным. Вероятно, будущий генсек сразу оценил его организаторские дарования и неплохую теоретическую подкованность и вскоре начинается успешная карьера А.А. Жданова по руководящей партийной линии. В августе 1924 г. он становится Первым секретарём Нижегородского губкома (а затем крайкома) партии, а уже в декабре 1925 г. на XIV съезде ВКП(б) его избирают кандидатом в члены ЦК. Затем в июле 1930 г. на XVI партийном съезде он становится бессменным членом ЦК, а в феврале 1934 г. он уже прочно входит в число самых верных и надёжных сталинских соратников: на организационном Пленуме ЦК, сформированным на XVII съезде ВКП(б), он становится бессменным членом Оргбюро и Секретариата ЦК и переезжает на работу в Москву, где сразу входит в число самых близких и доверенных сотрудников вождя. Правда, в декабре того же года после злодейского убийства С.М. Кирова А.А. Жданов на целые десять лет переезжает в Северную столицу, где становится Первым секретарём Ленинградского обкома партии. Однако уже в феврале 1935 г. он также становится кандидатом в члены Политбюро, а в марте 1939 г., после завершения работы XVIII съезда ВКП(б), его избирают бессменным членом Политбюро и назначают начальником ключевого Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), что де-факто повысило его партийный статус до уровня второго секретаря ЦК. В годы войны как бессменный член Военного совета Ленинградского фронта генерал-полковник А.А. Жданов почти неотлучно пребывал в блокадном Ленинграде, но сразу после окончания блокады, в январе 1945 г., он вновь перебирается в Москву, где полностью сосредотачивается на работе в Политбюро и Секретариате ЦК.

Последним полноправным членом сталинского Политбюро на момент окончания войны был Никита Сергеевич Хрущёв (1894–1971), вступивший в РСДРП (б) позже всех остальных — только летом 1918 г. Поэтому его партийная карьера на первых порах не очень задалась. Однако в 1929 г. он становится студентом Промышленной академии в Москве, где его однокурсницей случайно оказалась супруга вождя Надежда Сергеевна Аллилуева, которая и познакомила И.В. Сталина с провинциальным партийным аппаратчиком, который чем-то приглянулся ему. После этого карьера Н.С. Хрущёва стала расти как на дрожжах: в 1931–1932 гг. под чутким руководством Л.М. Кагановича он возглавлял работу двух столичных партийных райкомов, а уже 1932–1935 гг. исполнял обязанности второго секретаря Московского горкома, а затем и Московского обкома ВКП(б). Именно в этом качестве на XVII партийном съезде в феврале 1934 г. его впервые избирают членом ЦК ВКП(б), а уже в июле 1935 г. он становится Первым секретарём Московского обкома партии и работает на этом посту до конца января 1938 г. Тогда же, в январе 1938 г., Н.С. Хрущёв стал кандидатом в члены Политбюро и тут же был переведён на Украину на должности Первого секретаря ЦК КП (б) У и Киевского горкома и обкома партии, став, по сути, безраздельным хозяином ключевой союзной республики. В марте 1939 г. по итогам работы XVIII съезда ВКП(б) он стал полноправным членом Политбюро и в этом качестве встретил начало Великой Отечественной войны. В годы войны, формально оставаясь на посту Первого секретаря ЦК КП (б) У, он поочерёдно занимал должность члена Военного совета Юго-Западного, Сталинградского, Юго-Восточного, Воронежского и 1-го Украинского фронтов. Однако ещё до окончания войны генерал-лейтенант Н.С. Хрущёв был отозван с фронта и в феврале 1944 г. назначен председателем Совета Министров Украинской ССР.

Среди кандидатов в члены Политбюро старейшим по возрасту был выходец из старообрядческой среды потомственных питерских пролетариев Николай Михайлович Шверник (Шверников) (1888–1970), который вступил в ряды РСДРП(б) ещё в годы Первой русской революции в 1905 г. После окончания Гражданской войны он стал работать в профсоюзных органах, и сугубо «номенклатурная» карьера Н.М. Шверника началась лишь в феврале 1924 г., когда по рекомендации И.В. Сталина он был назначен наркомом РКИ и избран членом Президиума ЦКК РКП (б). Затем в период острейшей борьбы с зиновьевской и объединённой оппозицией (1925–1926) он был послан в Северную столицу, где в качестве одного из секретарей Ленинградского губкома и Северо-Западного бюро ВКП(б) железной рукой выкорчёвывал «зиновьевскую заразу». Тогда же, в декабре 1925 г., на XIV партийном съезде его впервые избирают членом ЦК, каковым он оставался до конца своих дней. Чуть позже, в 1926–1927 гг., он возвращается в Москву, где в течение всего одного года работает секретарём ЦК и членом Оргбюро. Затем он вновь уезжает из столицы в Свердловск, где до января 1929 г. возглавляет объединённый Уральский обком ВКП(б), там он показал себя верным сторонником сталинского курса на индустриализацию страны. Вскоре после возвращения в Москву и разгрома «правых уклонистов» в мае 1930 г. он становится главой Всесоюзного Центрального Совета профессиональных союзов (ВЦСПС), каковым и оставался до марта 1944 г. Кроме того, в июле 1930 г., после окончания XVI съезда ВКП(б), его избирают членом Оргбюро ЦК, а по итогам работы XVIII съезда ВКП(б) в марте 1941 г. он становится и кандидатом в члены Политбюро. В период войны Н.М. Шверник также занимал посты председателя Совета по эвакуации при СНК СССР, члена Бюро СНК СССР и председателя Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. Наконец, в начале февраля 1944 г. он был назначен первым заместителем председателя Президиума Верховного Совета СССР, частенько замещая уже смертельно больного «всесоюзного старосту» в качестве юридического главы Советского государства.

Следующим по возрасту шёл уроженец Кутаисской губернии Лаврентий Павлович Берия (1899–1953), вступивший в РСДРП (б) сразу после Февральской революции, в марте 1917 г. В период Гражданской войны молодой коммунист находился на подпольной (чекистской) работе в Баку и Тифлисе, а затем в течение многих лет работал на ответственных должностях в ВЧК-ОГПУ в неспокойном Кавказском регионе, в том числе в качестве руководителя ОГПУ Грузинской ССР и Закавказской федерации (1926–1931). Как считают многие историки (А.И. Колпакиди[73]), именно к этому времени относится личное знакомство Л.П. Берии и И.В. Сталина, который быстро оценил масштаб своего соплеменника и земляка. Уже в ноябре 1931 г. он становится Первым секретарём ЦК Компартии Грузии и вторым секретарём Закавказского крайкома ВКП(б), а буквально через год возглавляет весь Закавказский крайком партии. В феврале 1934 г. на XVII съезде ВКП(б) его избирают членом ЦК, а спустя четыре года, в августе 1938 г., по личному указанию И.В. Сталина его срочно переводят в Москву, где в ноябре того же года он сменяет «кровавого карлика» Н.И. Ежова на посту главы НКВД СССР и проводит знаменитую бериевскую реабилитацию жертв незаконных «секретарских репрессий». В марте 1939 г. по итогам работы XVIII съезда ВКП(б) он становится кандидатом в члены Политбюро ЦК, а в период войны входит в ближний круг самых доверенных соратников вождя, став одновременно членом (1941–1945), заместителем председателя (1944–1945) и председателем Оперативного бюро (1944–1945) Государственного Комитета обороны (ГКО), членом Бюро и заместителем председателя СНК СССР (1941–1945).