Помоги проекту - поделись книгой:
Евгений Юрьевич Спицын
Осень патриарха
Светлой памяти моего брата Славы (1966–2018)
Предисловие
Эта книга родилась спонтанно. После того как вышел мой пятитомный «Полный курс по истории России», который я писал почти 17 лет, родилась идея более подробно осветить послевоенную историю нашей страны в серии из 4 книг. Эта книга «Осень патриарха. Советская держава 1945–1953 годы» первая из этой серии. Если позволит время, силы и здоровье — сяду писать новую книгу о хрущёвской эпохе…
Когда эта книга была уже почти готова, неожиданно умер мой брат-двойняшка Слава, с которым мы почти неразлучно шли всю жизнь. Его светлой памяти я посвящаю эту книгу.
Глава 1. Возрождение советской державы
1. Общая характеристика экономического положения СССР после войны
По данным большинства советских и российских историков (Б.С. Тельпуховский, В.П. Попов, Е.Н. Евсеева[1]), которые, как правило, ссылаются на заключение Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и причинённого ими ущерба гражданам, колхозам, общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР, которую с момента её создания в ноябре 1942 г. возглавил председатель ВЦСПС Николай Михайлович Шверник, сумма прямых потерь, понесённых народным хозяйством СССР в годы Великой Отечественной войны, составляла почти 680 млрд рублей, что в 5,5 раза превышало довоенный национальный доход СССР. В целом же все материальные потери Советского Союза оценивают астрономической суммой 2 трлн 600 млрд рублей, причём львиная доля этих потерь (порядка 70 %) пришлась на оккупированные территории европейской части СССР. Хотя следует признать, что целый ряд авторов (Г.И. Ханин, П. Дитер, Н. Польсен[2]) по разным обстоятельствам довольно критически оценивают указанные цифры, в том числе касающиеся общего масштаба материальных потерь. Например, тот же профессор Г.И. Ханин полагает, что эти данные носят существенно завышенный характер и реально общие материальные потери СССР составили порядка 30 % национального богатства страны. Между тем практически все авторы согласны с тем, что особенно тяжёлый урон в годы войны был нанесён промышленному производству, где за три с небольшим года было разрушено почти 65000 промышленных предприятий. При этом наибольший ущерб понесли такие отрасли, как чёрная и цветная металлургия, нефтяная, угольная и химическая промышленность, электроэнергетика и тяжёлое машиностроение.
В то же время, по данным официальной статистики, общий уровень промышленного производства в годы войны снизился лишь на 8 % по сравнению с довоенным уровнем. Причины такого положения вещей состояли в том, что в первые месяцы войны была проведена невиданная по своим масштабам эвакуация, когда в восточные регионы страны было вывезено не менее 2600 и введено в строй более 3500 крупных промышленных предприятий, прежде всего военно-промышленного назначения. В результате предпринятых мер, имевших исключительно важное значение для исхода всего противостояния с невероятно мощным врагом, обладавшим огромным экономическим потенциалом почти всей Европы, только в период войны индустриальная мощь Урала выросла в 3,6 раза, Западной Сибири — в 2,8 раза, а Поволжья — в 2,4 раза. Таким образом, при общем сокращении промышленного производства в отрасли тяжёлой индустрии так называемая группа отраслей «А» превысила довоенный уровень производства на 12 %, и в результате этого удельный вес производства средств производства в общем объёме промышленного потенциала страны вырос до 75 %. Понятно, что такой результат во многом был достигнут и за счёт резкого падения производства средств потребления, т. е. группы отраслей «Б», прежде всего лёгкой, текстильной и пищевой промышленности. В частности, в 1945 г. выпуск хлопчатобумажных тканей составлял лишь 40 % от довоенного уровня, кожаной обуви — 30 %, сахара-песка — 20 % и т. д. Таким образом, война не только нанесла колоссальный материальный ущерб всему промышленному производству страны, но способствовала изменению географической «прописки» производств и всей отраслевой структуры. Поэтому в некотором смысле Великую Отечественную войну можно рассматривать как очередной, но весьма своеобразный (и даже специфический) этап дальнейшей индустриализации страны.
По данным той же Чрезвычайной комиссии, во время войны было разрушено почти 65 000 км железнодорожных путей, 91 000 км шоссейных дорог, тысячи мостов, множество речных судов, портовых сооружений и линий связи. В результате общий объём грузовых перевозок к концу войны был почти на четверть, а речного и автомобильного транспорта — почти наполовину меньше, чем накануне войны. Колоссальные потери понесло и сельское хозяйство страны: в годы войны было разрушено более 73 000 сёл и деревень, около 100 000 колхозов и совхозов и почти 3 000 машинно-тракторных станций. Трудоспособное население советской деревни уменьшилось почти на 30 %, энерговооружённость сельского хозяйства упала на 40, поголовье лошадей сократилось на 50, крупного рогатого скота — на 20, свиней — на 65 %. Посевные площади уменьшились почти на 37 млн гектаров, а средняя урожайность зерновых упала с 9 до 5,5 центнера с гектара. Общая валовая продукция сельского хозяйства сократилась почти на 40 %, производство зерна и хлопка — на 200 %, а производство мяса — на 45 %. Кроме того, в ходе боевых действий и варварской политики нацистских оккупационных властей на территории СССР помимо 73 000 сёл и деревень было полностью или частично разрушено 1 710 городов, в том числе Киев, Минск, Харьков, Днепропетровск, Запорожье, Курск, Орёл, Смоленск, Новгород и другие крупные областные центры страны. В результате этого было уничтожено или пришло в полную негодность более 55 % жилого фонда в городах и около 30 % жилого фонда в сельской местности, вследствие чего без крова осталось более 25 млн советских людей.
2. Дискуссия по проблемам экономического развития страны
Хорошо известно, что выбор экономической стратегии в СССР во многом определялся общим политическим курсом высшего партийно-государственного руководства страны, который, в свою очередь, зависел и от личной воли И.В. Сталина, и от расклада сил в правящей элите, и от развития международной обстановки и её интерпретации советским политическим руководством. Конечно, победа над фашизмом резко изменила международную обстановку в мире. Однако несмотря на то, что Советский Союз стал не только полноправным членом, но и одним из лидеров всего мирового сообщества, его отношения с ведущими западными державами из состояния вынужденного партнёрства довольно быстро переросли в состояние холодной войны, и это обстоятельство, конечно, не могло не повлиять на выбор экономической стратегии развития страны.
По мнению целого ряда зарубежных и современных российских историков (В.П. Попов, Р.Г. Пихоя, А.В. Пыжиков, А.А. Данилов, В.Д. Кузнечевский, А.И. Вдовина, Р. Конквест, В. Хан[3]), вскоре после окончания войны, на рубеже 1945–1946 гг., при рассмотрении проекта плана 4-й пятилетки возникла очень острая дискуссия о путях восстановления и развития советской экономики в послевоенный период. Руководители высшего, республиканского и регионального звена, в том числе член Политбюро секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Александрович Жданов, кандидат в члены Политбюро председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, председатель СНК РСФСР Михаил Иванович Родионов и первый секретарь Курского обкома ВКП(б) Павел Иванович Доронин выступили за изменение наиболее жёстких (и уже давно привычных) элементов советской экономической политики предвоенного и военного периодов, за более сбалансированное развитие народного хозяйства страны, за частичную децентрализацию его управления и другие новшества. В своих расчётах и прогнозах эти представители правящей элиты исходили не только из анализа тяжёлой социальной ситуации в стране, но и опирались на личные оценки развития международной обстановки в мире. В частности, они наивно полагали, что окончание войны вызовет острейший экономический, а вслед за ним и политический кризис в странах Западной Европы и США, что не только станет надёжной преградой для создания очередной антисоветской коалиции, но и создаст благоприятные условия для завоевания СССР новых рынков сбыта и сырья, охваченных кризисом западных буржуазных экономик по типу очередной Великой депрессии. Причём, как утверждают ряд современных авторов (Ю.Н. Жуков, В.П. Попов, Ю.В. Емельянов, А.В. Пыжиков, Т.В. Волокитина[4]), И.В. Сталин, искренне оставаясь в первые послевоенные месяцы активным приверженцем курса на мирное сосуществование с ведущими буржуазными державами и дальнейшее развитие партнёрских отношений с Великобританией, Францией и США, первоначально склонялся в сторону именно этой правящей группировки. Более того, в январе 1946 г. в своём известном интервью ведущему американскому журналу Look, отвечая на вопрос его корреспондента о возможности предотвращения новой мировой войны путём «достижения широкого экономического соглашения о взаимном обмене», И.В. Сталин дословно заявил, «что это являлось бы важным шагом по пути к установлению всеобщего мира», поскольку «расширение международной торговли во многих отношениях благоприятствовало бы развитию добрых отношений между нашими двумя странами».
По данным тех же авторов, сторонниками сохранения прежней военной (как и довоенной) модели мобилизационной экономики были, прежде всего, кандидаты в члены Политбюро секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков и нарком внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия, которые курировали все ключевые военно-оборонные проекты страны, а также руководители всех важнейших отраслевых наркоматов тяжёлой и оборонной промышленности, в частности Иван Фёдорович Тевосян, Борис Львович Ванников, Михаил Георгиевич Первухин, Авраамий Павлович Завенягин, Вячеслав Александрович Малышев, Дмитрий Фёдорович Устинов и другие сталинские наркомы. В своём споре с оппонентами они в основном апеллировали к оценкам известного советского экономиста академика Евгения Самуиловича Варги, в частности к его работе «Изменения в экономике капитализма после Второй мировой войны», который ещё в 1944 г. выступил с опровержением устоявшейся теории скорого краха капитализма под влиянием собственных антагонистических (неразрешимых) противоречий и доказывал его уникальную живучесть и особую способность приспособиться к новым историческим условиям через политику кейнсианства, взятую на вооружение правительствами западных держав в годы Великой депрессии, а затем и Второй мировой войны. Таким образом, члены этой правящей когорты, разумно полагая, что именно данное обстоятельство как раз и не способствует разрядке международной напряжённости, активно выступали за дальнейшее приоритетное развитие тяжёлой индустрии и военно-промышленного комплекса страны.
По чисто умозрительной оценке ряда либеральных авторов (Г.Х. Попов, А.А. Данилов, В.М. Зубок[5]), И.В. Сталин, взявший сразу после окончания войны курс на развязывание новой мировой бойни и разжигание пожара мировой пролетарской революции, изначально поддержал именно эту правящую группировку. Однако такое утверждение, как совершенно справедливо отметили ряд их оппонентов (Г.И. Ханин, Ю.А. Алексеев[6]), абсурдно и никоим образом не соответствует реальному положению вещей, поскольку инициатива новой конфронтации на мировой арене исходила не от СССР, а жаркие дискуссии в советском руководстве вскоре разрешила сама жизнь. В марте 1946 г., после знаменитой фултоновской речи У. Черчилля, давшей старт холодной войне, И.В. Сталин сделал окончательный выбор в дискуссии своих ближайших соратников и поддержал сторонников сохранения старого экономического курса.
При этом следует также сказать, что целый ряд современных историков, в частности профессор О.В. Хлевнюк,[7] ссылаясь в основном на работы западных советологов (Дж. Миллер, Э. Залесски[8]), опубликованные ещё в 1980-х гг., вообще отрицают какой-либо дуализм внутри высшего партийно-государственного руководства и полагают, что все члены тогдашнего Политбюро ЦК, как и руководители всех промышленных наркоматов и ведомств, вполне консолидировано выступали за неприкосновенность основных принципов и целей советской мобилизационной экономики, сложившейся в годы предвоенных пятилеток, и приоритетное и максимально быстрое развитие отраслей тяжёлой индустрии. Между тем, вероятно, всё же правы те историки, в частности профессор А.В. Пыжиков,[9] которые говорят о наличии в верхних эшелонах власти разных подходов в определении приоритетов в экономическом развитии страны в первые послевоенные месяцы, вплоть до резкого обострения международной обстановки весной 1946 г.
Как уже не раз отмечалось в научной литературе, перспективные цели экономического развития после войны И.В. Сталин первые изложил в своей предвыборной речи в начале февраля 1946 г. Параметры этой грандиозной экономической программы были таковы: к концу 4-й пятилетки, то есть к началу 1951 г., необходимо было добыть 500 млн тонн угля, выплавить 60 млн тонн стали и 50 млн тонн чугуна, добыть 60 млн тонн нефти и т. д. Достижение таких целей в условиях послевоенной разрухи действительно являлось огромной, но вполне выполнимой задачей, поскольку по итогам очень непростого 1946 г. уже было добыто 163,8 млн тонн угля и 21,7 млн тонн нефти и выплавлено 13,3 млн тонн стали и 9,9 млн тонн чугуна.
Первую крупную победу сторонники «консервативного» курса внутри Политбюро одержали при утверждении 4-го пятилетнего плана развития народного хозяйства страны, поскольку принятый в мае 1946 г. Верховным Советом СССР закон «О пятилетием плане восстановления и развития народного хозяйства СССР на 1946–1950 гг.» в качестве основной и приоритетной задачи провозглашал «первоочередное восстановление и развитие тяжёлой промышленности и железнодорожного транспорта». Тем не менее многие аспекты экономической стратегии всё ещё не были определены, и конкретные задания 4-й пятилетки отнюдь не исключали определённой вариативности в экономической политике внутри страны. Однако окончательный распад союзной антигитлеровской коалиции и начало холодной войны, конечно, поспособствовали полной победе сторонников дальнейшей централизации управления, опережающего развития отраслей тяжёлой индустрии и военно-промышленного комплекса страны.
3. Восстановление и развитие народного хозяйства
Совершенно очевидно, что переход народного хозяйства страны на мирные рельсы проходил крайне болезненно и неравномерно и в региональном, и в отраслевом аспектах. Причём, по оценкам ряда современных авторов, главным образом зарубежных советологов и домотканых антисталинистов (Н. Верт, Д. Боффа, О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, Д. Фильцер[10]), в последние годы сталинского правления, которые они традиционно, но явно предвзято называют либо «апогеем сталинизма», либо «регрессивной эволюцией сталинизма», чётко прослеживается три основных этапа в развитии советской экономики:
— 1947–1948 гг. — фаза быстрого промышленного роста;
— 1949–1950 гг. — фаза промышленного «перегрева»;
— 1951–1953 гг. — фаза замедления промышленного роста.
Совершенно очевидно, что конверсия военной экономики шла неравномерно и определялась целым рядом факторов, прежде всего внешнего порядка. Однако насколько подобная периодизация, а уж тем более подобные характеристики соответствуют реальности, всё ещё предстоит уточнить на конкретном архивном материале, а не только данных Центрального статистического управления при Госплане СССР, которое в тот период возглавлял известный советский экономист профессор Владимир Никонович Старовский.
Между тем, по данным официальной государственной статистики, уже к концу 1946 г. советская промышленность, по сути, завершила конверсионную перестройку большей части своих огромных производственных мощностей и валовой прирост гражданской продукции только за текущий год составил более 20 %. Однако об общей динамике промышленного производства советские статистические органы практически ничего не сообщали, поэтому реально оценить общие темпы экономического роста было невозможно. Вместе с тем из поздних заявлений тогдашнего главного экономиста страны — председателя Госплана СССР Николая Алексеевича Вознесенского вытекало, что план первого года 4-й пятилетки был серьёзно недовыполнен, а промышленное производство сократилось почти на 17 %. По тем же официальным данным, этот спад промышленного производства был преодолён только в самом конце 1947 г., когда общий рост валовой продукции в промышленном секторе народного хозяйства страны составил 22 %, а производительность труда выросла более чем на 13 %.
Вдохновлённое достигнутыми результатами второго года 4-й пятилетки, руководство планово-экономического блока союзного правительства, в частности председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, министр внешней торговли Анастас Иванович Микоян и новый министр финансов Алексей Николаевич Косыгин, временно (по тактическим соображениям) сменивший на этом посту Арсения Григорьевича Зверева, по личному указанию И.В. Сталина пошло на резкое увеличение ряда важных показателей 4-й пятилетки, и уже в 1948 г. общий объём промышленного роста составил 27 %, в 1949-м — 20 %, а в 1950-м-23 %.
Хорошо известно, что основные принципы составления, согласования и утверждения плановых показателей новой пятилетки мало чем отличались от таковых в предвоенный период. На первом этапе представленный Госпланом СССР проект пятилетнего плана подвергался атакам со стороны различных министерств и ведомств, как правило, требовавших увеличения капиталовложений и одновременного сокращения планов производства готовой продукции. Затем высшим руководством страны, прежде всего лично И.В. Сталиным, принималось принципиальное решение об общих пропорциях нового хозяйственного плана, и только после этого решения наступал этап согласования всех основных цифр по отдельным отраслям и ведомствам страны. Причём, как верно заметили Ю.Н. Жуков и В.О. Хлевнюк,[11] новизной послевоенного периода стало активное участие в этом процессе отраслевых бюро Совета Министров СССР, каждое из которых отныне возглавлял член Политбюро ЦК ВКП(б). Однако, судя по архивным документам, это всё же было не столько содержательное, сколько чисто техническое новшество, поскольку «промежуточное звено» в виде отраслевых бюро СМ СССР было необходимо из-за общего увеличения числа общесоюзных и союзно-республиканских министерств. По сути, их руководители стали выполнять ту же роль отраслевых лоббистов, какую в своё время играли ряд членов Политбюро, в частности А.А. Андреев, Г.К. Орджоникидзе и А.И. Микоян, возглавлявшие промышленно-хозяйственные наркоматы в 1930-х гг.
Между тем следует сказать, что в конце марта 1946 г. в связи с формированием нового состава союзного правительства была проведена его очередная реорганизация, и вместо двух Оперативных бюро, созданных ещё в сентябре 1945 г., было образовано единое Бюро Совета Министров СССР, которое возглавил Лаврентий Павлович Берия. Однако это решение стало таким же промежуточным шагом, как и полгода назад, поскольку уже в начале 1947 г. вышло совместное Постановление ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР «Об организации работы Совета Министров СССР», которое внесло ряд серьёзных изменений в порядок работы союзного правительства, что, по мнению некоторых историков (О.В. Хлевнюк, Й. Горлицкий[12]), в значительной мере знаменовало собой восстановление предвоенной ситуации, сложившейся после назначения И.В. Сталина председателем СНК СССР в мае 1941 г.
Как считают те же авторы, фундаментом этой реформы стало разделение властных полномочий между Политбюро ЦК и Бюро Совета Министров СССР, в результате чего эти две руководящие структуры, как и накануне войны, сблизились по своему статусу. Во многом это стало результатом изменения персонального состава Бюро Совета Министров СССР, куда вошли члены руководящей семёрки Политбюро ЦК ВКП(б). Данное положение об этом органе предусматривало, что теперь его главой становится председатель Совета Министров СССР, то есть И.В. Сталин, а членами Бюро — 10 заместителей председателя Совета Министров СССР, в частности В.М. Молотов, Г.М. Маленков, Л.П. Берия, Н.А. Вознесенский, А.И. Микоян, Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов, А.Н. Косыгин, А.А. Андреев и М.З. Сабуров. Таким образом, в Бюро Совета Министров СССР вошли все члены руководящей группы Политбюро (так называемой «семёрки»), за исключением секретаря ЦК А. А. Жданова, который не являлся членом союзного правительства. На практике это означало, что отныне все решения, принятые на Бюро Совета Министров СССР, уже не нуждались в утверждении на Политбюро ЦК, и вопрос теперь лишь заключался в том, как будут разделены сферы их властных полномочий и компетенций.
Согласно этому Постановлению в ведение Политбюро ЦК, помимо важных кадровых вопросов, перешли «вопросы Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли, Министерства госбезопасности, денежного обращения, валютные вопросы, а также важнейшие вопросы Министерства Вооружённых сил», а за Бюро Совета Министров СССР остались в основном вопросы экономики и социальной сферы. В частности, в его прямые обязанности входило рассмотрение «народнохозяйственных планов, бюджета, балансов и планов распределения фондов», подготовка соответствующих решений Правительства и проверка их исполнения, а также непосредственное ведание «вопросами работы Министерства государственного контроля, Министерства юстиции, Министерства материальных резервов, Министерства трудовых резервов» и других общесоюзных ведомств. При этом полномочия самого союзного правительства во всех экономических вопросах стали отныне настолько широкими, что обычная практика передачи всех правительственных решений на утверждение Политбюро ЦК теперь также практически была прекращена.
Позднее количество членов Бюро Совета Министров СССР выросло за счёт новых сталинских выдвиженцев: в 1947 г. в его состав вошли Н.А. Булганин и В.А. Малышев, в 1948 г. — А.Д. Крутиков, в 1949-м — А.И. Ефремов и И.Т. Тевосян и в 1950-м — М.Г. Первухин. Таким образом, к февралю 1950 г. число заместителей главы союзного правительства, каждый из которых регулярно присутствовал на заседаниях Бюро Совета Министров СССР, выросло до 14 членов, в результате чего это орган власти де-факто стал оплотом сталинских «технократов».
Судя по архивным документам, все заседания Бюро Совета Министров СССР отличались очень высокой посещаемостью. За исключением В.М. Молотова, который часто отвлекался для решения внешнеполитических задач, и А.А. Андреева, страдавшего от прогрессирующей глухоты, остальные члены Бюро постоянно присутствовали на его еженедельных совещаниях, где решались все текущие и неотложные вопросы развития народного хозяйства страны. Причём, что любопытно, это Бюро де-факто стало таким же закрытым руководящим органом, как и Политбюро ЦК, но в отличие от высшего партийного ареопага, заседания которого стали носить всё более нерегулярный характер, оно являлось гораздо более устойчивым и дисциплинированным коллективом.
В значительной мере само Бюро реально управляло экономикой страны через упомянутые выше отраслевые бюро при Совете Министров СССР, ставшие своеобразным передаточным звеном между всеми министерствами и Бюро Совета Министров СССР, от которого их руководители получали конкретные задания, поручения и сроки их исполнения по курируемым отраслям. Причём за точным исполнениям всех этих указаний зорко следил Секретариат Бюро Совета Министров СССР, который сначала возглавлял управделами союзного правительства Яков Ермолаевич Чадаев, а затем, с марта 1949 г., сменивший его на этом посту Михаил Трофимович Помазнев.
По сути, новая система вовсе не ломала прежнюю систему кураторства союзных министерств со стороны заместителей председателя Совета Министров СССР, но именно она предоставляла в их распоряжение необходимый рабочий аппарат и возможность оперативно решать все важные вопросы подотчётных отраслей через решения отраслевых бюро СМ СССР, которые также собирались регулярно, в среднем каждые десять дней. Причём полномочия самих бюро были достаточно широкими, поскольку им вменялись проверка исполнения всех постановлений Совета Министров СССР, решение текущих вопросов работы подведомственных министерств и ведомств, подготовка для рассмотрения на Бюро Совета Министров СССР самых важных вопросов работы соответствующих отраслей и т. д. Как говорилось выше, тогда же, в феврале 1947 г., было создано восемь отраслевых бюро — по сельскому хозяйству, по металлургии и химии, по машиностроению, по топливу и электростанциям, по транспорту и связи, по пищевой промышленности, по торговле и лёгкой промышленности и по культуре и здравоохранению, которые, соответственно, возглавили Г.М. Маленков, Н.А. Вознесенский, М.З. Сабуров, Л.П. Берия, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, А.Н. Косыгин и К.Е. Ворошилов.
Между тем после двух очень тяжёлых послевоенных лет, отмеченных сильной засухой, голодом, отменой карточек и денежной реформой, в самом конце декабря 1947 г. состоялось расширенное заседание Бюро Совета Министров СССР, где обсуждался проект плана восстановления и развития народного хозяйства страны на новый финансовый год. Практически все союзные министры, особенно чёрной металлургии Иван Фёдорович Тевосян, транспортного машиностроения Иван Исидорович Носенко и электростанций Дмитрий Георгиевич Жимерин, выступавшие на этом заседании, требовали от главы Госплана увеличить капиталовложения в их отрасли и, напротив, сократить планы производства готовой продукции. Естественно, Н.А. Вознесенский всячески пытался сопротивляться нажиму отраслевых лоббистов, но поскольку прийти к единому мнению так и не удалось, то принципиальное решение вопроса было вынесено на Политбюро ЦК, которое состоялось в рабочем кабинете И.В. Сталина накануне нового года. Судя по дневниковым записям Вячеслава Александровича Малышева, который именно тогда стал ещё одним из заместителей И.В. Сталина по Совету Министров СССР и членом его Бюро, вождь, внимательно выслушав всех своих замов по союзному правительству, дал указание:
1) сократить объём капиталовложений с 60 до 40 млрд рублей,
2) направить средства только на пусковые объекты и расширение старых производств и 3) сделать основной упор на «производство товарной массы и насыщение потребительского рынка». Таким образом, как отметил профессор В.О. Хлевнюк,[13] И.В. Сталин в тот период был крайне осторожен и опасался форсировать экономический рост, поскольку ситуация с выполнением плана 1947 г. была не совсем благоприятной, тем более что из-за денежной реформы государственный бюджет потерял порядка 50–57 млрд рублей. Вместе с тем, имея опыт предвоенных пятилеток, вождь допускал очередной мощный рывок, поэтому всё же дал главе Госплана СССР своё согласие на увеличение (при необходимости) фронта капитальных работ до 55 млрд рублей.
Как показали дальнейшие события, опасения И.В. Сталина и Н.А. Вознесенского оказались напрасны, поскольку, согласно официальным данным ЦСУ СССР, который в тот период возглавлял видный советский экономист профессор В.Н. Старовский, подтверждённым затем целым рядом советских и российских историков и экономистов (В.С. Лельчук, Ю.А. Приходько, М.И. Хлусов, Г.И. Ханин, В.О. Хлевнюк[14]), уже к концу 1948 г. валовой объём промышленного производства вместо запланированных 19 % вырос на 27 % и достиг довоенного уровня, а к концу 1950 г. превзошёл его на 73 % вместо 48 %, установленных планом 4-й пятилетки. При этом в отраслях тяжёлой индустрии общий объём промышленного производства вырос на 210–230 %, в то время как в лёгкой и пищевой промышленности рост производства составил всего 20–25 %. Тем не менее многие учёные, в том числе видный российский экономист профессор Г.И. Ханин, автор таких известных работ, вышедших ещё в начале 1990-х гг., как «Динамика экономического развития СССР» и «Советский экономический рост: анализ западных оценок»,[15] считают, что послевоенное восстановление в СССР, которое шло гораздо интенсивнее, чем в той же Германии или Японии, можно без всяких преувеличений назвать советским экономическим чудом.
Таким же экономическим чудом, которое вынуждены были признать даже ряд известных антисталинистов (В.О. Хлевнюк[16]), стало и то, что существенный рост инвестиций в капитальное строительство не оказал слишком негативного влияния на финансовую сферу страны. Заложенный в «зверевской» денежной реформе внутренний потенциал и скрытые резервы позволили существенно увеличить эмиссию и в значительной мере профинансировать дефицит госбюджета, а также всего за один год увеличить количество денег в наличном обращении с 13,4 до 23,8 млрд рублей. Благодаря относительной стабилизации экономического положения в стране уже в начале 1949 г. была проведена и столь необходимая реформа оптовых цен в ведущих отраслях тяжёлой промышленности, что создало хорошие предпосылки для активизации экономических стимулов индустриального развития страны на многие годы вперёд.
Более того, по мнению того же профессора Г.И. Ханина,[17] за время 4-й пятилетки был не только восстановлен довоенный уровень промышленного производства, но также значительно изменена структура всей экономики и происходил довольно бурный технологический прогресс как в самой промышленности, так и в других отраслях народного хозяйства страны. Наиболее важным для быстрого технического прогресса в первой послевоенной пятилетке было развитие производства металлорежущего оборудования — важнейшей основы прогресса всего машиностроительного комплекса страны. Если до войны, добившись больших успехов по количеству выпускаемых станков, СССР практически не имел производства сложного современного металлорежущего оборудования и был вынужден его импортировать из-за рубежа, то уже в 4-й пятилетке произошёл подлинный прорыв в этой важной сфере промышленного производства. Так, по данным советских историков и экономистов (Л.А. Айзенштадт, С.А. Чихачёв[18]), по сравнению с довоенным уровнем общее производство металлорежущих станков по количественному показателю выросло на 60 %, а по суммарной мощности — на 136 %, что зримо говорило об огромном прогрессе всего советского станкостроения. Более того, за прошедшее десятилетие (1940–1950) производство наиболее сложных прецизионных станков выросло с 17 до 2744 штук, крупных тяжёлых станков — соответственно с 42 до 1537 штук, а агрегатных станков — с 25 до 400 штук. Наконец, впервые в массовом масштабе начали выпускаться автоматические линии и был введён в строй первый в стране Ульяновский моторный завод-автомат по производству автомобильных и тракторных поршней. Одним словом, в этой важнейшей отрасли произошла подлинная техническая революция, в результате которой она вышла на технический уровень самых передовых капиталистических держав спустя всего лишь пять лет после окончания тяжелейшей войны.
О том, что восстановление советской экономики происходило на более высокой технической базе, зримо говорит и заметный рост фондовооружённости большинства промышленных отраслей. Например, в лесной и деревообрабатывающей промышленности на 62 %, в машиностроении — на 41 %, в лёгкой промышленности — на 21 % и т. д. Впечатляющие технические достижения были достигнуты также в электроэнергетике, чёрной и цветной металлургии, в военном и гражданском машиностроении и в химической промышленности. Более того, как верно подметили ряд историков и экономистов (Г.И. Ханин, Н.С. Симонов[19]), не будет преувеличением сказать, что именно в годы 4-й пятилетки, по сути дела, в самостоятельную и довольно развитую отрасль советской индустрии превратилась радиоэлектронная промышленность. Именно тогда в структуре нескольких союзных ведомств, в том числе в Министерстве промышленности средств связи (Г.В. Алексеенко) и Министерстве электропромышленности (И.Г. Кабанов), были созданы десятки научно-исследовательских институтов и построены десятки промышленных предприятий. И если до войны в радиотехнической промышленности (основном ядре всей отрасли) имелось всего лишь 13 заводов, на которых работали чуть больше 21 тыс. человек, то уже в 1950 г. функционировало 98 заводов, где трудились 250 тыс. человек. Более того, именно тогда в рамках этой отрасли началась и разработка первых советских электронно-вычислительных машин.
Кстати, как считают ряд известных российских экономистов (Г.И. Ханин, В.Ю. Катасонов[20]), именно благодаря техническому прогрессу и повышению уровня организации на многих предприятиях страны производительность труда в ряде важнейших отраслей превзошла довоенный уровень: в электроэнергетике — на 42 %, в чёрной металлургии — на 20 %, в машиностроении и химической промышленности — на 17–15 %, на железнодорожном транспорте — на 10 % и т. д. Хотя в лесной, угольной, лёгкой, пищевой и строительной промышленности рост производительности труда существенно отставал от намеченных пятилеткой планов. Вместе с тем следует признать и тот факт, что основные производственные фонды за указанный период увеличились на 58 %, а общая производительность труда в промышленности — лишь на 37 %. Эти показатели красноречиво подтверждали то, что целый ряд промышленных производств по-прежнему развивались в основном экстенсивным путём, хотя, как мы уже писали, существенные успехи были достигнуты и в области внедрения новой техники, и в сфере создания новейших технологий. В частности, в годы 4-й пятилетки было освоено серийное производство более чем 300 видов новых конструкций металлорежущих и шлифовальных станков и кузнечно-прессового оборудования.
Всего за годы 4-й пятилетки было восстановлено из руин и введено в строй более 6 200 промышленных предприятий на всей территории страны, в том числе знаменитый Днепрогэс, десятки угольных шахт и предприятий Донбасса, Запорожский и Азовский сталелитейные заводы, Макеевский труболитейный завод, Днепродзержинский азотно-туковый комбинат, Минский, Ульяновский и Рязанский станкостроительные заводы, Рижский электромашиностроительный завод, Закавказский металлургический завод, Калужский турбинный комбинат, Усть-Каменогорский свинцово-цинковый комбинат, Коломенский завод тяжёлого станкостроения, Кутаисский автомобильный завод, Бакинский, Куйбышевский и Омский нефтеперерабатывающие заводы, Иркутский и Башкирский нефтехимические комбинаты, газопровод Саратов — Москва и многие другие промышленные гиганты страны.
Первоочередное внимание в соответствии с планом 4-й пятилетки уделялось и существенному росту объёмов производства электроэнергетики на всей территории страны. Уже в 1945 г. была восстановлена Волховская ГЭС и начаты работы по восстановлению Дубровской, Свирской и других электростанций в Ленинградской области. К 1947 г. была восстановлена крупнейшая Днепровская ГЭС, введены в строй Рыбинская и Сухумская гидроэлектростанции, построены Нижнетуринская и Щёкинская электростанции и началось строительство первой в мире Обнинской атомной электростанции. В результате предпринятых мер уже к концу 4-й пятилетки общая электрификация труда в промышленном производстве страны превзошла довоенный уровень почти на 60 %. Кроме того, в конце 1940-х гг. началось строительство Куйбышевской, Сталинградской и Каховской ГЭС, Цимлянского гидроузла, Волго-Донского судоходного канала, Амударьинского, Южно-Украинского и Северо-Крымского оросительных каналов.
Грандиозные успехи индустриального развития и существенный рост капитального строительства были достигнуты за счёт целого ряда внутренних и внешних факторов, которые не раз отмечались в научной литературе. Традиционно к внутренним источникам бурного промышленного роста многие историки и экономисты (В.П. Попов, Г.И. Ханин, А.И. Вдовин, А.Б. Безбородов, Е.Ю. Зубкова В.Л. Пянкевич[21]) относят:
1) Мобилизационный характер советской экономики, который зримо выразился: а) в налаживании и ужесточении действенного политико-административного надзора и контроля над руководством всех промышленных министерств, ведомств и предприятий, в том числе через отраслевые бюро Совета Министров СССР, о которых мы писали выше; б) в огромной концентрации финансовых и трудовых ресурсов, достигнутой за счёт сельского хозяйства, лёгкой промышленности и социальной сферы, которые вновь были принесены в жертву дальнейшему индустриальному развитию страны; в) в принудительных государственных займах и в сохранении довоенной политики неэквивалентного товарообмена между городом и деревней, которая продолжала «платить дань», как и в годы коллективизации; г) в неоднократном повышении норм выработки и продолжительности рабочего дня.
Вместе с тем следует признать, что данные оценки характера советской экономики во многом носят откровенно политизированный характер, особенно со стороны штатных антисталинистов, которые, прямо передёргивая факты, сознательно умалчивают об одних и, напротив, акцентируют другие. Хотя совершенно очевидно, что в основе всей сталинской модели советской экономики лежали совсем иные принципы, которые в концентрированном виде сформулировал профессор В.Ю. Катасонов в своей известной работе «Экономика Сталина», вышедшей в 2014 г.:[22] общенародная собственность на средства производства, централизованное управление, директивное планирование, ориентация не на стоимостной, а натуральный показатель роста производства, отказ от прибыли как главного стоимостного показателя и курс на постоянное снижение себестоимости готовой продукции, ограниченный характер товарно-денежных отношений, государственная монополия на банковскую деятельность и одноуровневая (предельно упрощённая) банковская система, двухконтурная (налично-безналичная) система внутреннего денежного обращения, государственная монополия внешней торговли, государственная валютная монополия, замена буржуазной конкуренции социалистическим соревнованием, сочетание моральных и материальных стимулов труда, недопустимость нетрудовых доходов и т. д.
2) Самоотверженный труд советских людей и настоящий производственный героизм, который проявился в многочисленных трудовых починах, в том числе в скоростной резке металла, в сокращении производственных потерь, в повышении уровня культуры производства, в движении бригад отличного качества и других народных починах. Хотя следует признать, что ряд современных либеральных авторов (С.П. Рябикин[23]) на волне откровенно конъюнктурных настроений в противовес многочисленным работам советских учёных (А.Я. Утенков, М.И. Хлусов, В.С. Лельчук, Ю.А. Приходько[24]) утверждают, что в отличие от довоенного стахановского движения, новые разновидности соцсоревнования, возникшие ещё в период войны, в том числе движения «скоростников», «двухсотников», «пятисотников» и «тысячников», во многом уже стали носить сугубо административно-принудительный характер и не являлись живым почином самих рабочих масс. Однако данная оценка, рождённая на базе очередной антисталинской истерии и конъюнктурной волне повальной антисоветчины времён ельцинского лихолетья, не разделяется большинством их авторитетных коллег.
3) Быстрое и существенное сокращение численности вооружённых сил с 11,5 млн до 3 млн человек и значительный рост отряда промышленного пролетариата, что позволило в кратчайшие сроки обеспечить огромными трудовыми ресурсами (по разным оценкам, порядка 8-11 млн. человек) весь народно-хозяйственный комплекс страны, прежде всего крупнейшие промышленные стройки, а также предприятия тяжёлой индустрии и оборонной промышленности.
4) Значительное увеличение численности заключённых ГУЛАГа, произошедшее в основном за счёт власовцев, бандеровцев, «лесных братьев» и других антисоветских элементов, части военнопленных, добровольно сдавшихся врагу, и других фашистских прихвостней. При этом, по одним оценкам (В.Н. Земсков, Р.Г. Пихоя, А.И. Вдовин, В.А. Козлов[25]), этот рост составил порядка 70 % — с 1,5 до 2,6 млн человек; по другим, причём явно завышенным данным, которые содержатся в работах хорошо известных антисталинистов (Р. Конквест, Н.В. Петров, Н.Ю. Белых, Т.М. Тимошина, В.Г. Белихин[26]), — этот рост составил порядка 550–600 % (8–9 млн человек), и наконец, по третьим, просто фантастическим утверждениям ещё одной группы таких же правоверных антисталинистов (Н.П. Шмелёв, В.В. Попов[27]), к началу 1953 г. в системе ГУЛАГа находилось не менее 12 млн человек, что составляло 20 % от всех занятых в сфере материального производства. Кроме того, серьёзным фактором экономического роста страны стал труд 2,3 млн спецпереселенцев (немцы, калмыки, карачаевцы, чеченцы, ингуши) и 2 млн немецких и японских военнопленных, работавших на строительстве сотен железных и шоссейных дорог, угольных шахт, рудников и крупных промышленных объектов, в том числе Байкало-Амурской и Воркутинско-Норильской железнодорожных магистралей.
Между тем в целом следует признать, что Министерство внутренних дел СССР, которое в конце 1945 г. возглавил генерал-полковник С.Н. Круглов, и входившее в его состав Главное управление лагерей (ГУЛАГ), которым в послевоенный период поочерёдно руководили генерал-лейтенант В.Г. Наседкин (1941–1947), генерал-майор Г.П. Добрынин (1947–1951) и генерал-лейтенант И.И. Долгих (1951–1954), стало ведущим хозяйственным ведомством страны, поскольку именно руками миллионов заключённых сооружались крупнейшие объекты атомной, металлургической и энергетической промышленности, а также железнодорожного транспорта.
При этом следует признать и правоту тех авторов, в частности профессоров Г.И. Ханина и В.Л. Пянкевича,[28] которые считают, что: 1) экономические проблемы принудительного труда в эпоху сталинизма освещены в трудах историков весьма поверхностно; 2) роль системы принудительного труда в советской экономике нельзя слишком преувеличивать, чем явно грешила вся горбачёвская и постсоветская историография, однако не следует его и преуменьшать; 3) в общем числе экономически активного (трудоспособного) населения страны доля заключённых составляла не более 2 %, а сам труд заключённых вообще не использовался в таких важнейших сферах экономики, как электроэнергетика, машиностроение, основная часть топливной промышленности, а также на транспорте. Вместе с тем он довольно широко применялся в ряде важных отраслей в тех районах страны, где применение вольнонаёмного труда было затруднительным в силу особой дороговизны расходов на оплату труда и создание бытовых условий для проживания рабочих и инженерных кадров, в частности в цветной металлургии и лесной промышленности в северных и восточных районах СССР, в железнодорожном и гидротехническом строительство и т. д. Поэтому все попытки ряда зарубежных и российских авторов, в том числе А.И. Кокурина, Ю.Н. Морукова и О.В. Хлевнюка,[29] представить дело таким образом, что все «„великие стройки коммунизма“ по большей части возводились руками заключённых», совершенно беспочвенны и лживы.
5) Крупные изменения всей управленческой структуры на общесоюзном уровне, проведённые в 1945–1947 гг., которые выразились: а) в упразднении Государственного Комитета Обороны и передачи всех его функций Совету Народных Комиссаров, а с марта 1946 г. — Совету Министров СССР; б) в ликвидации отраслевых отделов в ЦК ВКП(б), дублировавших и «опекавших» работу аналогичных правительственных органов, в) в ликвидации или серьёзной перестройке работы целого ряда военно-промышленных наркоматов (министерств) и перевод их предприятий на выпуск продукции гражданского назначения; г) в создании отдельных региональных министерств угольной, нефтяной и рыбной промышленности в районах, подвергшихся немецкой оккупации, в создании объединённых министерств чёрной и цветной металлургии, текстильной и лёгкой промышленности и новых министерств строительного и дорожного машиностроения, промышленности средств связи, медицинской и пищевой промышленности; д) в назначении на должности новых союзных министров молодых управленцев с высшим профобразованием, отменно зарекомендовавших себя в годы войны, в том числе Михаила Васильевича Хруничева, Александра Фёдоровича Засядько, Николая Константиновича Байбакова, Михаила Андриановича Евсеенко, Алексея Адамовича Горегляда, Анатолия Николаевича Кузьмина, Константина Михайловича Соколова, Петра Николаевича Горемыкина, Ивана Герасимовича Зубовича и других. При этом надо подчеркнуть, что на важнейших министерских постах остались и многие знаменитые сталинские наркомы довоенного и военного призывов, в том числе Дмитрий Фёдорович Устинов, Михаил Георгиевич Первухин, Иван Фёдорович Тевосян, Иван Григорьевич Кабанов, Пётр Ивановича Паршин, Пётр Фадеевич Ломако, Александр Илларионович Ефремов, Николай Степанович Казаков и другие крупные управленцы; е) наконец, в создании оперативного штаба всего союзного правительства — Бюро Совета Министров СССР и отдельных отраслевых бюро, напрямую курировавших основные отрасли народного хозяйства и социальной сферы страны, которые работали в постоянном режиме, моментально реагируя на все крупные и болевые проблемы в развитии советской экономики.
Кроме того, как верно подчеркнул тот же профессор Г.И.Ханин,[30] к числу важных мероприятий по совершенствованию управления советской экономикой можно смело отнести: а) создание в начале 1948 г. двух новых общесоюзных ведомств — Государственного комитета по внедрению передовой техники в народное хозяйство (Гостехники СССР) и Государственного комитета по материально-техническому снабжению (Госснаба СССР), которые возглавили два очень опытных и эффективных советских управленца — заместители председателя Совета Министров СССР Вячеслав Александрович Малышев и Лазарь Моисеевич Каганович. Именно эти общесоюзные ведомства сыграли исключительно важную роль в ускорении технического и технологического прогресса, позволили максимально централизовать всё материально-техническое снабжение промышленных отраслей и намного улучшить его организацию; б) реорганизацию Госплана СССР, направленную на дальнейшее улучшение планирования и управления крупными экономическими пропорциями во всём народно-хозяйственном комплексе страны. Лично глава Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, которого ряд современных авторов (О.В. Хлевнюк[31]) считают главной «рабочей лошадкой» всего Совета Министров СССР, приложил немало усилий по улучшению нормирования расхода материалов, существенно большей сбалансированности и обоснованности всех, в том числе годовых планов, совершенствования практики определения производственных мощностей промышленных предприятий, учёта резервов производства, достижений передовых коллективов и изменения в технике производства. Причём для более полного контроля за использованием сырья и готовой продукции расширилось число составляемых Госпланом СССР материальных балансов, которые составлялись по всей номенклатуре фондируемой продукции, достигшей к концу IV-й пятилетки почти 1500 наименований. Расширилось также и утверждение норм по использованию материалов, что дало возможность чётче контролировать снижение материальных издержек, что традиционно являлось самым слабым местом всей советской экономики.
6) В быстрой конверсии военного производства и существенном снижении доли военных расходов в государственном бюджете страны с 43 до 24 %. Так, по данным того же ЦСУ СССР, уже к концу 1946 г. валовая продукция министерств вооружения и авиационной промышленности сократилась, соответственно, на 48 и 60 %. Однако вскоре из-за обострения международной обстановки ситуация вновь резко изменилась. Уже в середине 1947 г. спад в основных отраслях военно-промышленного комплекса страны вновь сменился резким и, главное, качественным ростом, что, по мнению ряда современных авторов (А.Б. Безбородов, В.С. Лельчук, М.А. Молодцыгин, А.В. Пыжиков, А.А. Данилов, Н.С. Симонов, И.В. Быстрова[32]), зримо говорило о начале нового этапа милитаризации советской экономики, который был связан: а) с колоссальной десятилетней программой развития военного судостроения, в соответствии с которой предполагалось спустить на воду 4 тяжёлых и 30 лёгких крейсеров, 188 эсминцев, 244 крупные и средние подводные лодки, 828 торпедных катеров и т. д.; б) с необходимостью скорейшего создания новейших видов военной техники и вооружений, в частности реактивной авиации, межконтинентальных баллистических ракет, системы радиолокации и прежде всего атомной бомбы. Даже по официальным данным советской статистики, в 4-м пятилетием плане на развитие военно-промышленного комплекса страны было выделено почти 20 % всего государственного бюджета.
7) Отмена карточной системы, проведение денежной реформы 1947 г. и ежегодная политика снижения розничных цен, что позволило: а) изъять из наличного оборота излишнюю денежную массу и создать сбалансированную денежную систему, реально обеспеченную золотым запасом страны и товарным покрытием; б) стабилизировать бюджет страны и создать в условиях очередных антисоветских санкций, в том числе в финансово-кредитной сфере, работоспособный механизм внутренних инвестиций для развития отечественного производства; в) существенно повысить покупательную способность значительного большинства советских граждан и стимулировать развитие внутреннего рынка и торгового оборота и т. д.
8) По мнению ряда современных авторов (Г. Кудий[33]), существенную роль в быстром подъёме экономики и восстановлении народного хозяйства страны сыграл уникальный метод повышения эффективности труда (МПЭ), взятый на вооружение в 1939 г. Сам по себе этот метод являлся совокупностью хорошо продуманных материальных и моральных стимулов, направленных на активизацию творческой активности инженерных и рабочих кадров, снижение себестоимости, повышение качества новой и уже производимой продукции, и других целей. Система этих стимулов варьировалась в зависимости от типа предприятия и его отраслевой принадлежности. Например, в многочисленных КБ и НИИ, где занимались разработкой новой техники и передовых технологий, помимо традиционных квартальных и годовых премий, стали дополнительно выплачивать коллективные и индивидуальные премии за конкретную работу, которая по акту госкомиссии привела к существенному улучшению технических и иных характеристик старого или созданию принципиального нового изделия. Моральные стимулы заключались в том, что лица, обеспечившие коллективу получение подобных премий, ускоренно продвигались по карьерной лестнице и назначались на руководящие посты, возглавляя различные научные проекты и направления. Причём необходимо отметить, что разработчики этой системы поощрения рабочих-передовиков и инженерных кадров, учтя печальный опыт стахановского движения, когда успех и слава одного больно били по карману и социальному статусу всех остальных членов коллектива, сознательно пошли на уравниловку всего премиального фонда вне зависимости от того, какую конкретную должность занимал тот или иной член авторского коллектива.
К большому сожалению, в середине 1950-х гг. МПЭ был незаметно отменён. Формально сами премии были сохранены, но потеряли всякую стимулирующую роль, поскольку отныне их величина зависела только от должностного оклада и субъективного мнения руководства, а не от качества изделия и его финансово-экономических характеристик. Более того, из всех технических заданий сразу исчезли требования по снижению себестоимости всех изделий, а объём самих премий был зафиксирован на уровне 2 % от стоимости их разработки. В результате стало выгодно не снижать, а, напротив, повышать как стоимость самой разработки, так и себестоимость проектируемого изделия.
К внешним источникам бурного экономического роста советской экономики после окончания войны большинство современных историков традиционно относят:
1) Германские репарации, которые, как принято считать, не только обеспечили более 50 % поставок всего объёма новейших технологий и добротного промышленного оборудования и станков для вновь возводимых и восстановленных советских заводов, фабрик, шахт и электростанций, но и реально подтолкнули научно-технический прогресс в народно-хозяйственном комплексе страны. По данным ряда российских историков (М.И. Семиряга[34]), до середины 1948 г. из советской зоны оккупации в СССР было вывезено 339 тыс. металлорежущих станков, более 200 тыс. электромоторов, 44 тыс. металлических прессов и молотов, более 9350 силовых трансформаторов и другого ценного промышленного оборудования, которое было демонтировано с 3500 германских предприятий, в том числе 450 военных заводов. Между тем надо особо подчеркнуть, что вопрос об общих объёмах германских репараций до сих пор до конца не разрешён. По мнению одних историков (А.А. Данилов, А.В. Пыжиков[35]), из-за разного рода препятствий, чинимых западными «партнёрами», наша страна из согласованных 10 млрд долларов военных репараций получила только 4,3 млрд долларов. А по мнению их оппонентов, в частности известного профессора-экономиста В.Ю. Катасонова, автора новейшего исследования «Россия в мире репараций», вышедшего в 2015 году,[36] общий объём репарационных выплат и поставок был значительно скромнее и общая сумма репараций составила мизерный суммарный объём, эквивалентный лишь 3–4 % от того гигантского ущерба, который наша страна понесла в годы Великой Отечественной войны. При этом оппоненты и тех и других, в частности г-н П.Н. Кнышевский, автор нашумевшей книги «Добыча: тайна германских репараций», опубликованной ещё 1994 году,[37] во-первых, странным образом не подвергая сомнению всю правомочность и справедливость взимания германских репараций советской стороной, тут же говорит о «неоднозначности действий советского правительства в нравственном, политическом и социально-экономическом отношениях» и, во-вторых, утверждает, что установить общий денежный размер германских репараций не представляется возможным, поскольку большая их часть шла в виде демонтированного промышленного оборудования и поставок готовой продукции с самих германских предприятий.
Причём надо отметить и то обстоятельство, что при всей возможной значимости все эти репарации и военные трофеи никак не могли компенсировать отсутствие крупных иностранных инвестиций, прекращение поставок по ленд-лизу и масштабную помощь СССР странам просоветского блока — Польше, Чехословакии, Венгрии, Болгарии, Китаю, Северной Корее и другим.
В связи с данным обстоятельством необходимо сказать и несколько слов о знаменитом «плане Маршалла». Хорошо известно, что в июне 1947 г. новый госсекретарь США генерал Джордж Маршалл, выступая в Гарвардском университете, предложил целую программу восстановления и развития разрушенных войной европейских экономик путём оказания им широкомасштабной финансово-экономической помощи со стороны США в размере 17 млрд долларов. Причём к участию в этом проекте приглашались все европейские державы, включая и Советский Союз. Первоначально советское политическое руководство предполагало принять активное участие в работе Парижской международной конференции и сформировало официальную правительственную делегацию во главе с министром иностранных дел СССР Вячеславом Михайловичем Молотовым. Однако, изучив более подробно условия предоставления американской финансовой помощи, одним из положений которой было изгнание всех коммунистов из правительств стран-заёмщиков, претендующих на получение американских денег, И.В. Сталин лично отверг «план Маршалла» и тут же отозвал согласие СССР на участие в Парижской конференции, которая состоялась в июле 1947 г. Более того, по настоянию Советского Союза от участия в работе этой конференции отказались и все европейские державы «народной демократии», то есть Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и Болгария, а также Финляндия.
В современной либеральной историографии (Н.Е. Быстрова, В.О. Печатнов, Р.Г. Пихоя, А.А. Данилов, В.М. Зубок[38]) утверждается, что главной целью «плана Маршалла» было быстрое восстановление лежавшей в руинах европейской экономики, устранение всех торговых барьеров и модернизация индустриального потенциала ведущих европейских государств. Однако в советской и российской патриотической историографии (С.Г. Кара-Мурза, М.Ф. Полынов, В.Ю. Катасонов, Ю.Н. Жуков, Ю.В. Емельянов[39]) справедливо полагают, что «план Маршалла» вкупе с «доктриной Трумэна» и «Гарвардским проектом» Дж. Дэвиса представлял собой составную и важную часть предельно агрессивного внешнеполитического курса новой администрации США, направленного на активное поощрение экономической экспансии американских монополий, на усиление политики холодной войны и создание агрессивных военно-политических блоков, направленных против СССР и его союзников в Восточной Европе и во всей Азии.
2) Создание Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), членами которого в январе 1949 г. стали СССР, Польша, Чехословакия, Венгрия, Румыния и Болгария. Создание СЭВ, ставшего реальной альтернативой «плану Маршалла», не только позволило странам «народной демократии» выйти из затяжного экономического кризиса, вызванного послевоенной разрухой и сменой буржуазных политических режимов, но и создать единый экономический рынок и проводить согласованную финансовую, промышленную, таможенную и торговую политику в этом стратегически важном регионе мира.
Как установили ряд историков (И.И. Орлик, О.Н. Широков[40]), ещё в начале сентября 1947 г. руководители Болгарии Георгий Димитров и Басил Коларов направили в Москву приватное послание, в котором сообщили, что представители Болгарии, Венгрии, Югославии, Румынии, Польши и Чехословакии считают целесообразным провести под эгидой СССР «специальную конференцию для выработки долгосрочных планов их экономических связей и согласования развития, т. е. перейти к более высокой ступени экономического сотрудничества». Не исключено, что само это послание было «подсказано» Москвой, но как бы то ни было сама эта идея вскоре привлекала внимание высшего советского руководства и в конце 1948 г. было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) «Об экономических отношениях между СССР и странами народной демократии», в котором содержались следующие пункты: «1) созвать в Москве 5 января 1949 года закрытое совещание представителей правительств СССР, Румынии, Венгрии, Болгарии, Польши и Чехословакии для установления тесных экономических отношений между СССР и странами народной демократии. Считать желательным, чтобы на этом совещании от каждой страны участвовало по два представителя… из числа членов Политбюро ЦК коммунистических (рабочих) партий; 2) поручить МИД СССР информировать соответствующие правительства относительно пункта 1-го настоящего решения с указанием, что совещание созывается по инициативе правительства СССР и Румынии; 3) внести на обсуждение указанного совещания от имени СССР и Румынии проект решения об основах тесного экономического сотрудничества СССР и стран новой демократии; 4) представителями СССР на совещании назначить т.т. Молотова и Микояна».
При этом в специальном приложении к этому решению были чётко обоснованы и основные факторы, обусловившие создание первого Координационного Совета социалистических государств:
«1) Отсутствие постоянных связей по согласованию экономической политики стран народной демократии и СССР в их торговых отношениях с другими государствами наносит ущерб экономическим интересам этих стран и объективно помогает Соединённым Штатам и Англии использовать в своих интересах указанную несогласованность действий стран народной демократии и СССР. Это особенно выявляется в настоящее время, когда США, используя „план Маршалла“, оказывают влияние на экономическую политику стран Западной Европы, направляя её против интересов СССР и стран новой демократии.
2) Отсутствие координации экономической деятельности стран новой демократии и СССР сказывается также и на развитии важнейших отраслей хозяйства этих стран, создавая ненужный параллелизм в развитии отдельных отраслей промышленности.
3) Установление тесных экономических связей между странами народной демократии и Советским Союзом и, в частности, их координированные выступления на внешнем рынке и поддержание между ними постоянных связей по согласованию экономической деятельности будет содействовать успешному строительству социализма в странах народной демократии и делу укрепления всего демократического лагеря.
4) Для осуществления указанных целей создаётся постоянный Координационный Совет из представителей всех заинтересованных стран-участников Совета на основах равноправного представительства.
5) Основными задачами такого Координационного Совета будут: а) разработка планов экономических связей между странами народной демократии и СССР, а также необходимое согласование хозяйственных планов участвующих стран; б) согласование импортно-экспортных планов; в) наблюдение за выполнением намеченных планов экономического сотрудничества».
Как уже было сказано выше, в начале января 1949 г. в Москве состоялось экономическое совещание полномочных представителей Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, СССР и Чехословакии, на котором и было официально оформлено создание Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), знаменовавшее собой важный переход от двусторонних к многосторонним отношениям государств социалистического блока, к которому в феврале того же 1949 г. присоединилась Албания, а в сентябре 1950 г. Германская Демократическая Республика (ГДР).
Между тем, как считают многие историки (И.И. Орлик, Э.Я. Шейнин, О.Н. Широков, М.А. Липкин[41]), в первое десятилетие деятельности СЭВ в качестве приоритетного направления было определено становление взаимного экономического и научно-технического сотрудничества стран советского блока на базе быстрого развития долгосрочной взаимовыгодной торговли с учётом реальных потребностей всех национальных экономик, организации обмена хозяйственным опытом, оказания взаимопомощи сырьём, продовольствием, оборудованием и машинами, поскольку именно в этот период внешняя торговля оставалась главной формой экономического сотрудничества и важнейшим каналом взаимопомощи стран-участниц СЭВ в их экономическом развитии.
При этом следует отметить, что ряд нынешних экономистов и историков, в частности профессора Г.И. Ханин и П.Н. Кнышевский,[42] полагают, что не последнюю роль в быстром восстановлении промышленного потенциала страны сыграли: а) заимствование и творческая переработка новейших европейских технологий посредством вывоза технической документации с территории Германии; б) копирование лучших образцов американской техники, полученной по ленд-лизу; в) промышленный шпионаж; г) быстрое создание собственных научных школ и резкий рост квалификации рабочих, инженерных и управленческих кадров.
Как совершенно справедливо констатировали многие известные мемуаристы, писатели, историки и публицисты (Б.Е. Черток, И.А. Серов, В.С. Губарев, Я.И. Голованов, Н.С. Симонов, А.Б. Безбородов, И.В. Быстрова, Д.В. Кобба[43]), чьи работы по вполне естественным причинам могли появиться на свет и стать достоянием широкой общественности только в постсоветскую эпоху, особое место в послевоенный период высшее советское руководство отводило развитию военно-промышленного комплекса, и в первую очередь решению «атомной проблемы».
Хорошо известно, что первые работы по «атомной проблеме» начались вскоре после окончания Гражданской войны в ряде научных организаций РАН, прежде всего в Ленинградском радиевом институте, который был основан академиком В.И. Вернадским, ещё в феврале 1922 г., заявившем о том, что возглавляемый им «Радиевый институт должен… направлять всю работу на овладение атомной энергией», ставшей «самым могучим источником силы, к которому подошло человечество в своей истории». Тогда же в недрах института был создан и ряд научных лабораторий, где под руководством В.Г. Хлопина, Г.А. Гамова, И.В. Курчатова, Л.В. Мысовского и других талантливых учёных начались практические работы по изучению физики атомного ядра, итогом которых стало создание первого советского (и европейского) циклотрона. Чуть позже, в самом начале 1930 г., к этой важной работе активно подключились и другие академические структуры, в частности Ленинградский физико-технический институт академика А.Ф. Иоффе, Московский институт химической физики академика Н.Н. Семёнова и Харьковский физико-технический институт профессора И.В. Обреимова.
Затем в конце ноября 1938 г., когда был накоплен богатый массив теоретических и практических открытий, Президиум АН СССР принял Постановление «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра», на основании которого была создана Постоянная комиссия по атомному ядру в составе академика С.И. Вавилова (председатель), академика А.Ф. Иоффе и докторов физико-математических наук А.И. Алиханова, И.В. Курчатова, И.М. Франка, В.И. Векслера и ряда других перспективных физиков. Первоначально все работы по атомному ядру велись в открытом режиме и сопровождались активной публикацией научных работ В.Г. Хлопина, Л.В. Мысовского, А.П. Жданова, Н.А. Перфилова, Г.Н. Флёрова, К.А. Петржака и других учёных. Однако уже в июле 1940 г. все исследования по атомной проблеме были строго засекречены и под руководством академика В.Г. Хлопина создана Урановая комиссия Президиума АН СССР, вплотную занявшаяся разработкой атомной бомбы, первый проект которой был создан в конце 1940 г. в Харьковском физико-техническом институте под руководством профессора Ф.Ф. Ланге. Правда, лично академик В.Г. Хлопин дал отрицательный отзыв на этот проект, но сам факт начала практических работ по созданию советской атомной бомбы был крайне показателен и опровергает устоявшееся мнение, что советская атомная бомба была создана только благодаря усилиям советской нелегальной разведки, выкравшей её секреты в США.
Между тем уже в сентябре 1941 г. по каналам ГРУ Наркомата обороны СССР (А.П. Панфилов) и Первого Управления НКВД СССР (П.М. Фитин) в Москву стала поступать первая и очень важная разведывательная информация о проведении в Великобритании и США таких же секретных работ по использованию атомной энергии для военных целей и созданию атомной (урановой) бомбы огромной разрушительной силы. Одним из самых важных документов, полученных по каналам советской нелегальной разведки, стал подробный отчёт британско го Комитета Military Application of Uranium Detonation (Комитет MAUD, или «Комитет Томсона») о работах по «военному применению уранового взрыва», над которым ещё с апреля 1940 г. активно работали члены этого Комитета крупнейшие германские и британские физики Дж. Томсон, Г. Тизард, Р.Пайерлс, О. Фриш, К. Фукс, Дж. Ротблат, Дж. Чедвик, М. Олифант, К. Мендельсон, Э. Уолтон и ряд других. Из материалов этого отчёта, раздобытого одним из членов легендарной «кембриджской пятёрки» британским дипломатом Дональдом Маклином, завербованным советским разведчиком А.Г. Дейчем ещё в 1934 г., следовало, что с большой долей вероятности атомная бомба будет создана «союзниками» ещё до окончания войны.
Естественно, эта информация резко активизировала все работы по «урановой проблеме» в самом СССР, и уже летом 1942 г. по инициативе начальника научно-технической разведки 3-го отдела Первого Управления НКВД СССР Леонида Романовича Квасникова началась предельно ювелирная и планомерная охота за данными американского атомного проекта. Именно этот молодой и талантливый чекист, ставший в феврале 1943 г. заместителем советского резидента в Нью-Йорке Василия Михайловича Зарубина, совместно с другими советскими нелегалами — Григорием Марковичем Хейфецем, Александром Семёновичем Феклисовым, Анатолием Антоновичем Яцковым, Семёном Марковичем Семёновым и Елизаветой Юльевной Зарубиной — установил местонахождение главного научного центра Манхэттенского проекта, расположенного в местечке Лос-Аламос в штате Нью-Мексико, завербовал его главных разработчиков Роберта Оппенгеймера, Энрико Ферми, Лео Силарди и Бруно Понтекорво, а также добился перевода в Лос-Аламос советского агента Клауса Фукса, который и стал основным источником всей научно-технической информации по американской атомной бомбе для Москвы. Кроме того, весомую лепту в шпионаж по атомным разработкам внесла и лондонская резидентура советской нелегальной разведки во главе с Анатолием Вениаминовичем Горским и его заместителем Владимиром Борисовичем Барковским, которые также направляли в Москву очень ценную информацию о британском Директорате Тьюб-Эллойс, главой которого стал бывший глава Комитета MAUD Джордж Паджет Томпсоном. К концу войны объём агентурной информации стал настолько большим, что в ноябре 1944 г. по предложению главы ПГУ Павла Михайловича Фитина для координации всей разведывательной работы по атомной проблеме в структуре НКВД СССР была создана отдельная группа «С», которую возглавил начальник 4-го Управления НКВД комиссар госбезопасности Павел Анатольевич Судоплатов.
Между тем в конце сентября 1942 г., спустя всего две недели после старта Манхэттенского проекта и аналогичного британского проекта «Тьюб-Эллойз», было принято Постановление ГКО № 2352сс «Об организации работ по урану», которое предписывало «обязать Академию Наук СССР (акад. Иоффе) возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путём расщепления ядра урана и представить Государственному комитету обороны к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива». А уже через полгода, в начале февраля 1943 г., было принято новое Постановление ГКО № 2872сс «Об организации практических работ по использованию атомной энергии в военных целях», куратором которых был назначен заместитель председателя ГКО нарком иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. После проведения всех технических и организационных работ в начале апреля 1943 г. вице-президент АН СССР академик А.А. Байков подписал распоряжение о создании в структуре Академии Наук СССР Лаборатории № 2, главой которой был назначен Игорь Васильевич Курчатов, ставший официальным главой советского атомного проекта. Затем ровно через год, в апреле 1944 г., за подписью В.М. Молотова вышло новое Постановление ГКО № 5582сс «О мерах по организации работы Лаборатории № 2 по производству тяжёлой воды и урана», которое обязало Наркомат цветной металлургии (П.Ф. Ломако) и Наркомат химической промышленности (М.Г. Первухин) в кратчайшие сроки спроектировать и открыть на двух подведомственных заводах цеха по производству тяжёлой воды и металлического урана, а также построить новый завод по производству шестифтористого урана и до конца года поставить Лаборатории № 2 «десятки тонн высококачественных графитовых блоков».
Новый серьёзный импульс атомному проекту был придан 20 августа 1945 г. образованием по личной инициативе И.В. Сталина Специального комитета при ГКО, а затем при СНК СССР по реализации советского аналога американского уранового проекта. В состав этого Комитета вошли три члена высшего политического руководства страны — председатель Оперативного бюро СНК СССР Лаврентий Павлович Берия (председатель Комитета), секретарь ЦК ВКП(б) Георгий Максимилианович Маленков и председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский, а также крупнейшие организаторы военного производства — Борис Львович Ванников, Авраамий Павлович Завенягин, Михаил Георгиевич Первухин и Василий Алексеевич Махнёв (секретарь Комитета) и два выдающихся советских физика — академики Игорь Васильевич Курчатов и Пётр Леонидович Капица.
Для предварительного рассмотрения научных и технических вопросов, выносимых на обсуждение этого Комитета, создавались две структуры: 1) Технический совет под председательством генерал-полковника Б.Л. Ванникова, в состав которого вошли два доверенных лица главы Спецкомитета генералы А.П. Завенягин и В.А. Махнёв, а также крупнейшие советские физики — академики и член-корреспонденты АН СССР В.Г. Хлопин, А.И. Алиханов, А.Ф. Иоффе, П.Л. Капица, И.В. Курчатов, И.К. Кикоин и Ю.Б. Харитон, и 2) Инженерно-технический совет под председательством наркома химической промышленности М.Г. Первухина, членами которого были утверждены нарком транспортного машиностроения В.А. Малышев, заместитель наркома внутренних дел А.П. Завенягин, заместитель наркома электропромышленности Г.В. Алексенко, заместитель наркома химической промышленности А.Г. Касаткин и учёный секретарь ИТС (а затем и всего НТС) Б.С. Поздняков.
Непосредственное руководство всеми научно-исследовательскими, проектными и конструкторскими бюро, организациями и промышленными предприятиями, решавшими атомную проблему, осуществляло Первое Главное управление (ПГУ) при ГКО (а затем СНК СССР), также созданное специальным распоряжением ГКО от 20 августа 1945 года № 9887сс/оп «О Специальном комитете при ГКО, учреждаемом для руководства всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». Руководителем ПГУ был назначен знаменитый сталинский нарком генерал-полковник Борис Львович Ванников, освобождённый от обязанностей народного комиссара боеприпасов. Помимо него в руководящий состав ПГУ вошли пять его заместителей, в том числе заместитель наркома внутренних дел СССР Авраамий Павлович Завенягин, который курировал работу спецконтингента; заместитель председателя Госплана СССР Николай Андреевич Борисов, отвечавший за исполнение всех работ, связанных со снабжением и финансированием атомного проекта; заместитель начальника Главного управления контрразведки (СМЕРШ) НКО СССР Павел Яковлевич Мешик, отвечавший за режим секретности всех работ и охрану всех промышленных объектов, заместитель члена ГКО Пётр Яковлевич Антропов, отвечавший за разведку и добычу запасов урановых и ториевых руд на территории Советского Союза и стран Восточной Европы, и заместитель наркома химической промышленности СССР Андрей Георгиевич Касаткин, курировавший соответствующие работы по предприятиям своей отрасли. Окончательно структура и штат ПГУ были сформированы Б.Л. Ванниковым и утверждены на заседании Специального комитета за подписью Л.П. Берии 24 августа 1945 г. Причём в распоряжении ГКО особо подчёркивалось, что никакие организации, учреждения и должностные лица без особого разрешения ГКО не имеют права вмешиваться в административно-хозяйственную и оперативную деятельность ПГУ, любых его предприятий и учреждений и требовать каких-либо справок о работах, выполняемых по его заказам. Кроме того, этим же распоряжением ГКО в рамках Первого Главного управления НКВД СССР создавалась спецразведка «для получения более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах», руководителем которой был назначен первый заместитель главы ПГУ генерал-майор госбезопасности Гайк Бадалович Овакимян, лично отвечавший за обеспечение советских учёных атомными секретами США и Великобритании посредством знаменитой агентурной операции, получившей кодовое название «Проект Энормоз». В рамках этой операции были задействованы 14 особо ценных агентов из числа иностранных граждан, среди которых были Клаус Фукс, Юлиус и Этель Розенберги, Моррис и Леонтина Коэны и другие агенты, завербованные зарубежной резидентурой. В ходе всей операции, продолжавшейся несколько лет, советские разведчики добыли огромное количество секретных документов общим объёмом 12 тысяч листов.
Кроме того, существенный вклад в создание советской атомной бомбы внесли и немецкие учёные (М. Арденне, Г. Герц, Н. Риль, М. Фольмер, П. Тиссен, М. Штеенбек, Г. Циппе и другие), которые после окончания войны были вывезены в Абхазию, где на базе двух закрытых объектов «А» (санаторий «Синоп») и «Г» (санаторий «Агудзеры») ими были созданы установка по производству тяжёлой воды, газовая центрифуга, никелевые фильтры для газодиффузионного разделения изотопов урана и т. д. Причём для руководства всей этой работой в ноябре 1945 г. в структуре НКВД СССР было создано отдельное Управление специальных институтов (9-е Управление НКВД), которое возглавил ещё один легендарный сталинский нарком — Авраамий Павлович Завенягин.
Между тем 9 апреля 1946 г. Совет Министров СССР принял ряд принципиально важных решений:
1) Постановлением СМ СССР № 803-325сс «Вопросы Первого главного управления при СМ СССР» была изменена структура ПГУ и произошло объединение Технического и Инженерно-технического советов Специального комитета в единый Научно-технический совет (НТС) в составе ПГУ, председателем которого был назначен генерал-полковник Б.Л. Ванников, а его заместителями стали И.В. Курчатов и М.Г. Первухин.
2) Постановлением СМ СССР № 805-327сс «Вопросы Лаборатории № 2» входивший в её состав сектор № 6 был преобразован в Конструкторское бюро (КБ) № 11 при Лаборатории № 2 АН СССР по разработке конструкции и изготовлению опытных образцов атомных бомб, получивших кодовое наименование «реактивных двигателей». Это же Постановление предусматривало размещение КБ-11 в посёлке (позднее городе) Сэров Удмуртской АССР (затем Горьковской области), который также получил кодовое наименование «Арзамас-16». Начальником КБ-11 был назначен зам. министра транспортного машиностроения СССР генерал-лейтенант Павел Михайлович Зернов, а главным конструктором этого проекта стал член-корреспондент АН СССР Юлий Борисович Харитон. Строительство всех лабораторий и производственных объектов КБ-11, начатое весной 1947 г. на базе завода № 550 Министерства сельскохозяйственного машиностроения СССР, было возложено на специальную строительную организацию — Стройуправление № 880 НКВД СССР, которое возглавил подполковник А.С. Пономарёв.
Затем отдельным Постановлением Совета Министров СССР № 1286-525сс «О плане развёртывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 АН СССР» от 21 июня 1946 г. были определены первоочередные задачи КБ-11:
Поделиться книгой: