Статьи из книги ' Цивилизация перед судом истории'

В этой долгой и беспощадной борьбе за сохранение своей независимости русские стали искать спасения в тех политических институтах, которые уже принесли погибель средневековой Византии. Полагая, что их единственный шанс на выживание лежит в жестокой концентрации политической власти, они разработали свой вариант тоталитарного государства византийского типа. Великое княжество Московское стало лабораторией

113

для этого политического эксперимента, а вознаграждением за это стало объединение под эгидой Москвы целой группы слабых княжеств, собранных в единую сильную державу* Этому величественному русскому политическому зданию дважды обновляли фасад - сначала Петр Великий, зв^ тем Ленин, - но суть оставалась прежней, и Советский Союз сегодня, как и Великое княжество Московское в XIV веке, воспроизводит характерные черты средневековой Восточной Римской империи^

В таком тоталитарном государстве византийского типа Церковь может быть хоть христианской, хоть марксистской, лишь бы она служила интересам светского государственного управления. Полемика между Троцким. который стремился сделать Советский Союз инструментом для продвижения мировой' коммунистической революции, и Сталиным* мечтавшим сделать коммунизм инструментом для обесиечеяия интересов Советского Союза, - это все тот же старинный спор между Иоанном Златоустом и императрицей Евдоксией или между Федором Студитом и императором Константином VI46. В современном споре, как и в средневековом византийском, победа осталась за обладателем светской власти, в противоположность западной истории, где церковная власть одерживала неизменные победы в еидсвых поединках между Григорием VII и Генрихом IV47 или между Иннокентием IV и Фридрихом Н48.

Установление тоталитарного государства византийского типа пока не имело столь фатальных последствий для русского православного христианства, как для исконных территорий византийской цивилизации в средние века, когда разразилась смертельная борьба между греками и болгарами. Но неизвестно" какой эффект произведет этот политический выбор в общем византийском наследии России в нынешнее время, когда ей предстоит наконец решить - занять ли подобающее место в Западном мире или остаться в стороне и построить свой собственный антизападный контрмир. Можно предположить, что на окончательное решение России серьезное влияние окажет склонность к ортодоксальности и вера в предопределение, которые она тоже унаследовала от своего византийского прошлого. Как под Распятием, так и под серпом и молотом Россия - все еще "Святая Русь", а Москва - все еще "Третий Рим". Татпеп 1^ие гесигге! (все возвращается на круги своя).

ИСЛАМ, ЗАПАД И БУДУЩЕЕ

В прошлом ислам и Западный мир воздействовали друг на друга несколько раз в различных ситуациях и с переменным успехом.

Первое столкновение между ними случилось тогда, когда западное общество пребывало еще в младенческом возрасте, в то время как ислам был уже устоявшейся религией арабов в эпоху их подъема. Арабы к тому времени только что завоевали и объединили территории древних цивилизаций Ближнего Востока и пытались расширить свою Империю до всемирных масштабов. В этом первом столкновении мусульмане захватили почти половину владений западного общества и едва не овладели ими целиком1. Во всяком случае, они удерживали Северо-Западную Африку, Иберийский полуостров, галльскую "Готию" (побережье Лангсдока между Пиренеями и устьем Роны); а полтора века спустя, когда наша нарождавшаяся Западная цивилизация испытывала новый урон после падения империи Ка-ролингов, мусульмане вновь выступили из своего африканского опорного пункта и на этот раз чуть не овладели Италией2. Позднее, когда Западная цивилизация преодолела опасность преждевременной гибели и начала стремительно развиваться, а исламское "почти всемирное" государство неудержимо клонилось к закату, роли поменялись. Западные армии предприняли наступление по всему фронту, протянувшемуся по всему Средиземноморью, от Иберийского полуострова через Сицилию до "заморской земли" Сирии, а ислам, атакованный одновременно крестоносцами, с одной стороны, и кочевниками Центральной Азии - с другой, был загнан в угол так же, как когда-то Христианский мир. вынужденный сдерживать непрекращающиеся набеги варваров с севера Европы и арабов с юга3.

В этой смертельной схватке ислам, как и христианство прежде, блистательно уцелел. Центральноазиатские захватчики были обращены в иг-лам;

франкские оккупанты были изгнаны, а что касается земель, то единственным долговременным результатом Крестовых походов оказалось возвращение в Западный мир днух исламских территорий - Сицилии и Андалу-сии4. Разумеется, экономические и культурные последствия этого временного отступления ислама были значительно весомее. В экономическом и культурном отношениях побежденный ислам пленил своих завоевателей, подарив искусство цивилизации грубому, неотесанному латинско-христи-анскому миру. В некоторых сферах человеческой деятельности, как, например, в архитектуре, исламское влияние распространилось на весь Западный мир в так называемую эпоху средневековья5; что же касается двух отвоеванных территорий - Сицилии и Андалусии, - то там исламское влияние на государс1ва - наследники Арабской империи было, естественно, еще шире и глубже. Однако это был еще не последний акт драмы, ибо попытка средневекового Запада искоренить ислам потерпела такой же полный провал, как и прежние попытки арабских строителей Империи захватить колыбель нарождающейся Западной цивилизации: и вновь неудачное наступление спровоцировало ответное нападение,

На этот раз ислам был представлен оттоманскими потомками новообращенных центральноазиатских номадов, которые захватили и вновь объединили православно-христианские владения, а затем сделали попытку расши

115

рить свою Империю до общемирового предела по образу и подобию арабов и римлян. После окончательного поражения крестоносцев Западное христианство было вынуждено защищаться от османского нашествия в течение позднего средневековья и новой истории Западного мира, причем не только на прежнем, средиземноморском, но и на новом, континентальном фронте в бассейне Дуная6. Эта оборонительная тактика, однако, была не столько свидетельством слабости, сколько великолепным примером полуосознанной дальновидной стратегии, ибо Западу удалось остановить османское нашествие, не затрачивая слишком больших усилий; и в то время, как большая часть исламских сил была задействована в локальной приграничной войне, Запад направил свои силы на освоение океана и тем самым на потенциальное мировое господство. Таким образом, он не только опередил мусульман в открытии и захвате Америки, но вторгся и в земли, имевшие перспективу для мусульманской Церкви, - Индонезию, Индию, Тропическую Африку':

и, наконец, окружив Исламский мир, забросив в него свои сети. Запад начал атаку на своего старого врага в его собственном логове,

Эти концентрические атаки современного Запада на Исламский мир ознаменовали и нынешнее столкновение между двумя цивилизациями. Очевидно, что это часть более крупного и честолюбивого замысла, где Западная цивилизация имеет своей целью не больше и не меньше, как включение всего человечества в единое общество и контроль над всем, что ест". на земле, в воздухе и на воде и к чему можно приложить для пользы дела современную западную технологию. То, что Запад совершает сейчас с исламом, он одновременно делает и со всеми существующими ныне цивилизациям - Православно-христианским миром, Индуистским и .Дальневосточным, - включая и уцелевшие примитивные общества, которые находятся в безвыходном положении даже в собственной цитадели - в Тропической Африке. Таким образом, современное столкновение ислама и Запада не только глубже и интенсивнее, нежели любое из прежних, оно также представляет собой весьма характерный эпизод в стремлении Запада вестернизировать весь мир предприятии, которое будет, вероятно, считаться самым важным и почти наверняка самым интересным в истории поколения, пережившего две мировые войны,

Итак, ислам вновь стоит лицом к лицу с Западом, прижатый к стене и на этот раз в более неблагоприятных для него обстоятельствах, нежели в самые критические моменты Крестовых походов, ибо современный Запад значительно превосходит его не только силой оружия, но и в экономике, на которой базируется в конечном итоге военная паука, но более всего - в духовной культуре - единственной внутренней силе, создающей и поддерживающей внешние проявления того, что мы называем цивилизацией.

Во всех случаях, когда одно цивилизованное общество оказывается в столь опасной ситуации против другого общества, существует два альтернативных пути Ответа на Вызов; и мы сегодня в реакции ислама можем наблюдать яркие примеры обоих типов Ответа на нажим Запада. К нынешней ситуации удобно и вполне обоснованно применить определенные понятия, возникшие при подобной ситуации столкновении древних цивилизаций Греции и Сирии. Под влиянием эллинизма в период, охватывающий в последний век до Рождества Христова и первый век после Рождества Христова, евреи (и, можно добавить, иранцы и египтяне) раскололись на две партии. В Палестине одни назывались "зелотами", другие "иродианами"8.

"Зелот" - это человек, ищущий в известном спасение от неизвестного, и, если он участвует в битве с противником, превосходящим его в тактике

116

и пользующимся грозным новомодным оружием, он отвечает тем, что с особым тщанием и скрупулезностью применяет свое традиционное военное искусство. Собственно, "зелотизм" может быть описан как архаизм9, вызванный к жизни давлением извне, его наиболее заметные представители в современном Исламском мире - это пуританской направленности10. К ним же относятся североафриканские сенусситы11 или ввххабиты в Центральной Аравии12.

Первое, что следует заметить об этих исламских "зелотах", - это то, что их главные цитадели лежат в бесплодных, мало! [вселенных регионах, удаленных от основных международных магистральных путей современного мира, а поэтому непривлекательных для западного предпринимательства, что было справедливо до недавнего времени, а именно до рождения нефтяной эпохи. Исключением, подтверждающим правило, оказалось движение махдистов в Восточном Судане в 1883-1898 годах13. Суданский Махди Мухаммад Ахмад укрепился по обоим берегам водного пути Верхнего Нила после того. как Запад посчитал своим делом "открытие Африки". В такой неудобной географической позиции суданский халифат столкнулся с западными силами и, пытаясь противостоять им своим архаическим оружием, был разбит наголову" Жизненный путь Махди можно сравнить с эфемерным триумфом Маккавеев14 во время краткосрочного ослабления давления со стороны эллинизма, чем и воспользовались евреи, после того как римляне сбросили власть Селевкидов, но еще не успели занять их место; и мы можем предположить, что как римляне опрокинули еврейских "зелотов" в I и II веках15 н.э., так и сегодня какая-либо из великих держав Западного мира - скажем, Соединенные Штаты могла бы опрокинуть ваххабитов в любой момент, если бы "зелотизм" ваххабитов стал настолько настырным, что пришлось бы тратить силы на его подавление. Представьте на минуту, что правительство Саудовской Аравии под нажимом своих фанатичных сторонников поставило слишком жесткие условия за нефтяные концессии или йооб-ще запретило разработку нефтяных месторождений16. Недавнее открытие этих подземных богатств определенно представляет опасность для независимости Аравии, ибо Запад научился покорять пустыни, применяя свои технологические новшества - железные дороги и бронемашины, тракторы, ползающие по барханам, как сороконожки, и самолеты, скользящие над ними в воздухе, как стервятники. И действительно, в Марокканском Рифр17 и на северо-западной границе Индии18 в годы между войнами Запад продемонстрировал свою способность усмирить исламского "зелота", с которым значительно сложнее иметь дело, нежели с жителем пустыни. В этих горных твердынях французы и британцы одержали победу над горцами, которые уже овладели западным стрелковым оружием и прекрасно научились им пользоваться, к немалой для себя выгоде.

Но, разумеется, "зелот", вооруженный бездымным скорострельным оружием, это уже не чистый "зелот", ибо, признав западное оружие, он вступает на оскверненную почву. Нет сомнения, что, если он об этом задумывается - что случается крайне редко, ибо поведение "зелота" обычно иррационально и инстинктивно, - он говорит себе, что пойдет лишь до определенной черты, и не дальше, что воспользуется роенной техникой Запада лишь для того, чтобы удержать западного агрессора на расстоянии и посвятить завоеванную свободу "сохранению порядка" во всех остальных областях жизни, чтобы получить благословение Господне для себя и своих потомков.

117

Такое умонастроение можно проиллюстрировать весьма примечательной беседой, состоявшейся в 20-х годах нашего века между зейдитским имамом Саны Яхьей и британским посланником, чьей миссией было попытаться убедить имама вернуть мирным путем часть британского протектората Аден, которую он оккупировал во время мировой войны 1914- 1918 годов и не захотел возвратить, несмотря на поражение его османских повелителей19. В заключительной беседе с имамом, когда уже было очевидно, что миссия не достигла своей цели, британский посланник, пытаясь повернуть разговор в другое русло, сделал имаму комплимент по поводу отличной выправки его новой армии. Увидев, что имам комплимент принял, посланник продолжал так:

- Полагаю, что вы воспользуетесь и другими западными институтами?

- Думаю, что нет, - ответил имам с улыбкой.

- Правда? Это интересно. А могу ли я осмелиться спросить о причинах?

- Мне кажется, мне не понравятся западные порядки, - ответил имам.

- Вот как? И какие же именно?

- Ну, скажем, там существуют парламенты, - продолжал имам. - Я сам люблю быть Правителем. Возможно, парламент был бы для меня утомителен.

- Ну. если дело в этом, - сказал англичанин, - то уверяю вас, что ответственное представительное парламентарное правление отнюдь не обязательная принадлежность Западной цивилизации. Посмотрите на Италию. Она от этого отказалась, а ведь это одна из великих западных держав20.

- Еще алкоголь, - заметил имам. - Не хочу, чтобы это пришло в мою страну, где, к счастью, о нем почти не знают.

- Вполне вас понимаю, - сказал англичанин, - но если уж зашла речь об этом, то могу вас также уверить, что и алкоголь отнюдь не непременный спутник Западной цивилизации. Посмотрите на Америку, она совершенно отказалась от него, но это ведь тоже одна из великих держав21.

- Как бы то ни было, - ответил имам с улыбкой, означавшей, по-видимому, что разговор окончен, - я не люблю ни парламент, ни алкоголь, ни вообще все такое.

Англичанин не понял, был ли оттенок юмора в прощальной улыбке, с которой были произнесены эти слова, но в любом случае они попали в точку, показав, что вопросы о возможных западных инновациях в Сане были значительно злободневней, нежели хотелось признать имаму. Собственно, эти слова свидетельствуют, что имам, глядя на Западную цивилизацию со стороны, издалека, видел ее как нечто целое и неделимое, и отдельные ее черты, которые для западного человека казались совершенно не связанными друг с другом, воспринимались им как органически увязанные части единого целого. Таким образом имам, по собственному молчаливому признанию, восприняв элементы западной военной техники, фактически внес в жизнь своего народа самый краешек того клина, который со временем будет вбит и неумолимо расколет пополам традиционно сплоченную Исламскую цивилизацию. Он дал старт культурной революции, которая в конце концов не оставит йеменитам никакой альтернативы, кроме как прикрыть свою наготу готовым западным костюмом22. Если бы имам встретился со своим современником г-ном Ганди, последний предостерег бы именно от этого, и его предсказание уже подтвердилось на примере других исламских народов, открывшихся для коварного процесса вестер-ниэации несколькими поколениями раньше.

118

И вновь в качестве примера можно привести отрывок из отчета о состоянии дел в Египте в 1839 году, подготовленного д-ром Джоном Бау-рингом23 для лорда Пальмерстона24 накануне одного из периодических кризисов, постигавших западную дипломатию в "восточном вопросе" в конце правления Мехмеда Али, османского государственного деятеля, который к тому времени уже тридцать пять лет правил Египтом и систематически "вестернизировал" жизнь его обитателей. В своем отчете д-р Бау-ринг отмечает удивительный на первый взгляд факт, что единственный в Египте тех лет родильный дом располагался на территории морского арсенала Мехмеда Али в Александрии. Автор пытается расшифровать причину этой странности. Мехмед Али стремился играть независимую роль в международных делах. Для этого в первую очередь требовались эффективная армия и флот. Эффективный флот - это был флот, построенный по западной модели того времени. Западную технологию морского строительства знали и могли применять лишь специалисты, привезенные из западных стран; однако эти специалисты не хотели идти на службу к египетскому паше даже за щедрое жалованье, если им не гарантировали содержание их семей и подчиненных по тем стандартам, что были приняты у них на родине, на Западе. Одним из основных условий благоустроенного быта, по их понятиям, является медицинское обслуживание квалифицированными западными врачами. В противном случае нет госпиталя, нет и арсенала; так что при строительстве арсенала изначально был запланирован госпиталь. Западная колония при арсенале, однако, была малочисленна, а медицинский персонал снедала энергия, которой Бос наградил франков, желая, видимо, наказать; жителям же Египта имя - легион, и в повседневной медицинской практике самым распространенным случаем были роды. Таким-то образом и появился родильный дом для египетских женщин в пределах морского арсенала, руководимого западными специалистами,

Это подводит нас к рассмотрению альтернативного Ответа на Вызов со стороны чуждой цивилизации, ибо, если имама Яхью можно назвать представителем "зелотизма" в современном исламе (по крайней мере такого "зедотизма", который убежден в необходимости держать порох сухим), тогда Мехмед Али - представителе ?иродианстаа", чей гений ставит его наравне с эпонимическим основателем секты, Мехмед Али на самом деле не первый "иродиаиин", сформировавшийся внутри ислама* Однако он первый сумел следовать заветам "яродианства" без страха возмездия после смерти его предшественника - несчастного османского султана Селима III. Мехмед Али также первый, кто следовал заветам "иродиапства" твердо и с заметным успехом - чего не скажешь об изменчивой жизни его современника и сюзерена султана Махмуда II в Константинополе.

Итак, "иродианин" - это человек, действующий по принципу, что самый эффективный путь уберечься от неизвестного - это овладеть его секретом, и, когда "иродианин" попадает в трудное положение, представ перед более опытным и лучше вооруженным противником, он отвечает на вызов тем, что отказывается от своего традиционного военного искусства и учится воевать с врагом его же оружием и овладев его тактикой. Если "зелотизм" - это форма архаизма, возникающая под внешним давлением, то "иродианство" - это форма космополитизма, вызванная тем же внешним фактором; и отнюдь не случайно, что в то время, как цитадель современного исламского "зелотизма" располагалась в негостеприимных степях и оазисах Неджда и Сахары, современное исламское "иродианство" - рожденное теми же силами и примерно в то же время, чуть больше поду

119

тора веков назад, - со времен Селима III и Мехмеда Али сосредоточилось в Константинополе и Каире. Константинополь и Каир в царстве современного ислама прямо противоположны столице ваххабитов в Эр-Риа-де, в сте11ях Неджда и твердыне сенусситов Куфаре25. Оазисы, бывшие оплотом исламского "зелотизма", заметно удалены и недосягаемы, города же, ставшие колыбелью исламского "иродианства", лежат или вблизи, или непосредственно на великих природных международных путях, таких, как черноморские проливы или Суэцкий перешеек; и по этой причине, равно как и по причине стратегического значения этих двух стран, их столицы - Каир и Константинополь - испытывали сильное влияние со стороны западного предпринимательства. Воздействие всякого рода началось с тех пор, как только Запад начал набрасывать свою сеть на цитадель ислама.

Совершенно очевидно, что "иродианство" куда более эффективный Ответ на Вызов из двух альтернативных ответов, способных родиться в обществе, вынужденном защищаться от воздействия превосходящей чуждой силы, "Зелот" пытается спрятаться в прошлом, как страус, уткнувшись головой в песок; "иродианин" же смело смотрит в настоящее и изучает будущее. "Зелот" действует инстинктивно! "иродианин" - по здравом рассуждении. Собственно, "нродианину" приходится сделать усилие разума и воли, чтобы преодолеть "зелотский" импульс, являющийся нормальной спонтанной человеческой реакцией на Вызов, стоящий в равной степени и перед "зелотом", и перед "иродианином". Стать "иродианином" уже само по себе есть черта характера (хотя совсем необязательно привлекательного); интересно заметить, что японцы, пожалуй, единственные из незападных народов, принявших Вызов Запада и успешно проявляющих свое "нродианство", в прежние времена, с начала XVII века по конец XIX, были столь же яркими представителями чистого "эелотизма"26. Будучи людьми сильного характера, они взяли все, что можно, от "зелотского" О^гвета на Вызов; однако, когда факты убедили их, что упорство в этом направлении приведет их к катастрофе, они сознательно сделали крутой поворот и повели свой корабль дальше под парусом "иродианства".

Тем нс менее "иродианский" Ответ, будучи несравненно более эффективным, нежели Ответ "зелотский", все-таки не предполагает окончательного решения того неумолимого "западного вопроса", что встал сейчас перед всем современным миром. Во-первых, это опасная игра, ибо, если прибегнуть к метафоре, это смена коней на переправе, и всадник, оставшийся без седла, будет сметен потоком точно так же, как и "зелот" будет сметен пулеметным огнем, выйдя на бой с копьем и щитом. Переправа очень опасна, и ее осилят не все. В Египте и Турции, к примеру, послуживших экспериментальным полигоном для исламских пионеров "иродианства", эпигоны оказались не на уровне труднейшей задачи, завещанной им "старшими предшественниками". Результатом было то. что в обеих этих странах "ироднанское" движение пришло в упадок менее чем через сто лет после его зарождения, а именно в первые годы последней четверти XIX века;

эффект же отставания в развитии болезненно и в различных формах до сих пор проявляется в жизни этих стран.

Можно указать еще на две неотъемлемые и оттого более серьезные слабости "иродианства", и для этого обратим свое внимание к сегодняшней Турции, лидеры которой, героическими усилиями преодолевая регресс после правления Абдул-Хамида27, довели "иродианство" до логического конца во время революции28, по жестокости и глубине оставившей далеко позади даже две классические японские революции VII и XIX веков29.

120

Здесь, в Турции, в отличие от последовательных революций на Западе экономической, политической, культурной и религиозной - революция произошла по всем линиям одновременно и, таким образом, сотрясла до основания всю жизнь турецкого народа, все социальные структуры.

Турки не только изменили свою конституцию (сравнительно простое дело, по крайней мере по форме), но эта еще не оперившаяся Туре^ая Республика низложила Защитника исламской Веры и упразднила его институцию - халифат; лишила имущества исламскую Церковь и распустила монастыри; сняла паранджу с лиц женщин, отринув вместе с ней и все, что она символизировала; вынудила верующих мужчин смешаться с неверующими, заставив носить шляпы с полями, которые мешали исполнять традиционный исламский обряд молитвы, требующий коснуться пола мечети лбом; безоговорочно отвергла исламское законодательство: сначала перевела швейцарский гражданский кодекс на турецкий язык дословно, а итальянский уголовный - с небольшими изменениями, а затем ввела их в действие голосованием Национальной ассамблеи и, наконец, заменила арабское письмо на латинское, что не могло не отбросить прочь ббльшую часть османского литературного наследия. Наиболее Примечательной и смелой переменой из всех, предпринятых этими "иродивнскими" революционерами, было то, что они предложили своему народу новые общественные идеалы, побуждая их забыть о том, что они землепашцы, или воины, или управители, и посвятить себя коммер1ЩИ и производству, доказав тем самым, что турки могут своими силами не хуже любого на Западе - не говоря уж о вестернизироввнных греках, армянах, евреях справляться со всем тем, чем раньше считали ниже своего достоинства заниматься, ибо традиционно презирали эти виды деятельности,

Эта "иродианская" революция в Турции проводилась с такой решительностью, при таких трудностях и в столь неблагоприятных обстоятельствах, что всякий великодушный наблюдатель сделает скидку на все упущения и даже злодеяния, сопровождавшие ее, и будет желать ей успеха в ее огромном деле. Тап1из 1аЬог поп &И саззия (великий труд не пропадет втуне)30. Со стороны западного наблюдателя было бы особенно невежливо глумиться над ошибками или придираться к мелочам, ибо в конечном итоге "иродиане" пытались дать своему народу и стране тот образ жизни, в отсутствии которого мы же их вечно и упрекали с первых контактов между исламом и Западом; то есть они пытались - только теперь - создать в Турции подобие западного государства и западной нации. Однако, как только мы ясно осознали их цель. мы не могли не задуматься о том, стоила ли эта цель всех тех трудов и усилий, что затрачены на ее осуществление.

Конечно, не очень-то привлекательно выглядел закостеневший в своей старомодности турецкий "зелот", презрительно глядевший на нас с гримасой фарисея, денно и нощно благодарившего Бога за то, что он не такой, как другие3!. Пока он гордился своей "особостью". мы задались целью сломить его гордость, показав, сколь одиозна эта его "особость". Мы называли его "этот ужасный турок" до тех пор, пока не пробили его психологическую броню и нс довели до той самой "иродианской" революции, которую он осуществил на наших глазах. Теперь же, когда под нашим же давлением он совершенно переменился и всеми средствами пытается стать таким, как все, мы пришли в замешательство и готовы возмутиться, как возмутился Самуил, когда евреи признались, сколь низкие мотивы побудили их возжелать царя32.

121

В этих обстоятельствах наши нынешние сетования по крайней мере невежливы. Предмет нашего недовольства может возразить, что для нас, что ни сделай, все плохо, и процитирует наше же собственное Писание: "Мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали"33. Однако из этого отнюдь не следует, что если наша критика невежлива, то она мелочна или вовсе не справедлива. Ибо. в самом деле, что добавится к наследию цивилизации, если этот труд увенчается успехом и цель, поставленная этими решительными турецкими "иродианами", будет ими достигнута в полном объеме? Вот тут-то и проявляются две неотъемлемые слабости "иродианства". Первая из них - "иродианство", ех Ьуро1Ьей, - имеет характер нетворческий и подражательный, поэтому, если поставленная цель будет достигнута, результатом будет лишь увеличение количества промышленного продукта копируемого общества, а не высвобождение творческой энергии людей. Второй слабостью является то. что этот не слишком вдохновляющий успех - самое большее, что способно дать "иродианство", - может принести благо лишь очень незначительному меньшинству в любом обществе, выбирающему путь "иродианства". Большинство же не может рассчитывать даже на то, чтобы стать пассивными (хотя бы) членами правящего класса копируемой цивилизации. Их судьба - пополнять ряды ее пролетариата. Муссолини однажды заметил довольно резко, что существуют не только пролетарские классы или личности, но и целые пролетарские нации; именно в эту категорию, очевидно, попадают незападные народы в современном мире, даже если при помощи героических усилий "иродиан" им удается внешне трансформировать свои страны в суверенные, независимые национальные государства западного типа и установить отношения с сестринскими западными обществами в качестве номинально свободных и равных членов общемирового сообщества.

Итак, рассматривая предмет настоящего очерка - влияние, которое может иметь на судьбы человечества современное столкновение ислама и Запада, - мы можем по учитывать ни исламского "зелота", ни исламского "иродиапина", пока те осуществляют свои замыслы с доступным им успехом, ибо их высший успех есть всего лишь достижение уровня материального выживания. Тот редкий из "зелотов", кто выживет, избегнув уничтожения, становится реликтом цивилизации, угасшим как живая сила; а не столь редкий "иродианин", избегнувший угнетения, становится лишь имитацией живой цивилизации, с которой он себя отождествляет. Ни тот ни другой не в состоянии внести сколь-либо значимый созидательный вклад в развитие этой цивилизации,

Можно заметить мимоходом, что в рамках современного взаимодействия ислама и Запада "иродианское" и "зелотское" направления не однажды сталкивались, в некоторой степени нейтрализуя друг друга. Первое, что сделал Мехмед Али с помощью своей новой вестернизированной армии, было наступление на ваххабитов, чтобы усмирить их пыл34. Двумя поколениями позже восстание Махди в Восточном Судане против египетского режима нанесло смертельный удар первой попытке "иродиан" превратить Египет в державу, способную в политическом отношении прочно стоять на своих ногах "в 1рудных условиях современного мира", ибо именно это восстание сыграло на руку британской военной оккупации 1882 года35 со всеми вытекающими отсюда последствиями.

И еще, уже в наше время решение последнего короля Афганистана36 порвать с традицией "зелотства", бывшей ключевым пунктом афганской политики еще с первой англо-афганской войны 1838-1842 годов37, ви

122

димо, решило судьбу "зелотских" племен на северо-западной границе Индии. Ибо, несмотря на то что нетерпение короля Амануллы38 вскоре стоило ему трона и вызвало "зелотскую" реакцию среди его бывших подданных, вполне допустимо предположить, что его преемники будут двигать' ся - и чем медленнее, тем увереннее - по тому же "иродианскому" пути. А усиление иродианства в Афганистане предопределяет мрачную судьбу племен* До тех пор пока эти племена имели за спиной тот Афганистан, который проводил политику сдерживания давления Запада, к нему инстинктивно стремились и они сами; племена могли продолжать свой "зе-лотский" путь в безопасности. Теперь же племена попали между двух огней - с одной стороны, как и раньше, Индия, с другой - Афганистан, делающий первые шаги по пути "иродианства". а это рано или поздно вынудит их сделать выбор между подчинением или гибелью. Заметим мимоходом, что "иродианин", сталкиваясь со своим домашним "зелотом", имеет тенденцию обращаться с ним с гораздо большей жестокостью, чем мог бы себе позволить пришелец с Запада. Если западный хозяин усмирял исламского "зелота" кнутом, то исламский "иродианин" плетью со свинчаткой. Та жестокость, с которой король Аманулла расправился с Пуштун-ским восстанием в 1924 году, а президент Мустафа Кемаль Атотюрк - с восстанием курдов в 1925 году, не идет ни в какое сравнение с теми от" носительно гуманными методами, которые в то же самое время применялись к непокорным курдам в Ираке, бывшем тогда под британским протекторатом39. или другим пуштунам в северо-западной провинции тогдашней британской Индии40.

К какому же выводу привело нас наше исследование? Можно ли считать, что поскольку нами в нашем исследовании не учитываются ни успехи исламских "иродиаи", ни успехи исламских "зелотов", то это означает, что столкновение между Исламом и Западом не будет иметь никакого влияния на будущее человечества? Ни в коем случае, ибо, исключая успехи "иро-диан" и "зелотов", мы исключаем лишь незначительное меньшинство исламского общества. Судьба большинства, как уже говорилось, - это нс уничтожение, не фоссилизация4 * или ассимиляция, но полное погружение и растворение в том огромном, космополитическом, всеобщем пролетариате, который явился самым значительным побочным продуктом вестерни-звции мира.

На первый взгляд может показаться, что, представив себе будущее большинства мусульман в вестернизированном мире таким образом, мы полно' стью ответили на интересующий нас вопрос, подтвердив наши ранние выводы. Если мы обвиняем мусульман - "иродиаи" и "зелотов" в равной мере - в культурном бесплодии, не должно ли обвинять и мусульманина-нпролота-рия" в том же фатальном недостатке югиоп?42 В самом деле, кто же не согласится с таким вердиктом с первого взгляда? Представим себе, что заклятый "иродианин" вроде покойного президента Мустафы Кемаля Ататюрка и такой "архизелот", как, скажем, Великий Сенусси43, в согласии с просвещенными западными колониальными правителями - такими, как покойный лорд Кромер44 или генерал Лиотэ43 воскликнули бы единодушно:

"Можно ли ждать какого-то конструктивного вклада в цивилизацию буду' щсго от египетского феллаха46 или константинопольского гаммаля?"47 Вот точно так же на заре христианской эры, когда Сирия испытывала нажим со стороны Греции, Ирод Антипа^ и Гамалиид49 и те ревностные Фсвды и Иуды50, которые на памяти Гвмалиилв погибли, наверняка согласились бы с греческим поэтом т рагИЬнБ Опеп1а1шт (в чужих странах восгочных1г как

123

Мелеагр из Гадары51 или Галлион52, римский правитель провинции, воскликнувшим в ироническом тоне: "И что доброго может выйти из Назарета?"53 Итак, когда вопрос задан в историческом плане, мы можем не сомневаться в ответе, ибо и греческая и сирийская цивилизации прошли свой путь до конца, и нам хорошо известны их отношения. Ответ для нас столь привычен. что придется напрячь воображение, чтобы представить себе, насколько удивительным и даже шокирующим был бы этот приговор истории для культурных греков и римлян, идумеян54 и евреев того времени, когда этот вопрос был поставлен. Ибо, несмотря на их совершенно различные точки зрения всюду и во всем, на этот конкретный вопрос они, несомненно, ответили бы твердо презрительно: "Нет".

В свете истории мы осознаем, что их ответ был бы нелеп, если за критерий добра взять проявление творческой энергии. В том всеобщем смешении, которое возникло при вторжении греческой цивилизации в цивилизации Сирии и Ирана, Египта, Вавилонии и Индии, общеизвестное бесплодие гибрида обрушилось не только на правящий класс эллинского общества, но и на тех людей Востока, которые до конца прошли противоположные пути "иродианства" и "зелотства". Единственной сферой, в которой греко-восточное космополитическое общество, несомненно, избежало этой участи, были самые низы восточного пролетариата, типичным символом которого был Назарет; из этих низов в явно неблагоприятных условиях явилось несколько самых мощных творений, когда-либо достигнутых человеческим духом, - соцветие высших религий. Их отзвук проник во все земли и до сих пор звучит у нас в ушах. Их имена - имена силы и мощи: это Христианство, и Митраиэм, и Манихейство55; поклонение Богоматери и ее умирающему и воскресающему супругу-сыну, известным под именами Кибелы-Изиды и Аттиса-Озириса56; поклонение святым мощам: махаянистская школа Буддизма, которая - изменяясь от философии к религии под иранским и сирийским влиянием озарила Дальний Восток индийской идеологией, воплощенной в новом искусстве, навеянном греческим влиянием. Если эти прецеденты что-нибудь значат для нас а это единственные лучики света, способные проникнуть сквозь тьму, скрывающую от нас будущее, - они предвещают, что мир ислама, включаясь в пролетарские низы нашей более поздней Западной цивилизации, в конечном итоге сможет конкурировать с Индией, и Дальним Востоком, и Россией в воздействии на будущее неисповедимыми для нас путями.

И правда, под воздействием Запада глубины мира Ислама уже всколыхнулись, и даже сейчас мы можем заметить определенные духовные движения, могущие стать зародышем будущих высших религий. Западному наблюдателю придут на ум движения бахаистов и Ахмадийя57, которые начали засылать своих миссионеров из Аккры и Лахора в Европу и Америку; однако на этой стадии прогнозирования мы достигли лишь своих геркулесовых столбов, где осторожный исследователь остановится и воздержится от дальнейшего плавания в открытом океане будущего, о котором он имеет лишь весьма приблизительное представление. Если и есть какая-то польза в рассуждениях о грядущих событиях, то более точный прогноз мы можем делать лишь на ближайшее будущее; исторические же прецеденты, которые мы берем в качестве ориентиров, свидетельствуют о том, что религии, возникающие при столкновении цивилизаций, достигают зрелости лишь через много столетий, но в столь затяжном состязании зачастую побеждает темная лошадка.

124

Шесть с половиной веков отделяют год, когда Константин провозгласил свое покровительство Христианству, от того времени, когда Александр Великий пересек Геллеспонт58; пять с половиной столетий разделили эпоху первых китайских пилигримов в Святую землю буддистов Бихар и время Менандра, греческого властителя Хиндустана, обратившегося к индийским буддийским мудрецам с вопросом: "Что есть истина?"59 Нынешнее влияние Запада на мир ислама начинает чувствоваться несколько сильнее, нежели полтора столетия назад, но, очевидно и это доказывают приведенные выше аналогии, - влияние это вряд ли сможет иметь сравнимый с ними эффект в обозримом для нас будущем, поэтому любая попытка предсказать возможные последствия была бы непроизводительным упражнением фантазии.

Мы можем, однако, различить определенные принципы ислама, которые - если они повлияют на социальную жизнь нового космополитического пролетариата смогут в ближайшем будущем оказать важное и благотворное влияние на "большое общество". В современных проявлениях мирового космополитического пролетариата обращают на себя внимание два заметных источника опасности - психологический и материальный - это расовое сознание и склонность к алкоголю, и в бор1*бе против этих двух зол исламская духовность, если влияние ее возобладает* может внести вклад высокой нравственности и общественной ценности.

То, что в среде мусульман изжито расовое сознание, есть одно из выдающихся нравственных достижений ислама, и современный мир сегодня, как никогда, нуждается в пропаганде этого достоинства ислама; хотя исторические хроники свидетельствуют, что расовое сознание скорее исключение, нежели врожденное свойство человеческого рода, несчастье нынешней ситуации в том, что этим сознанием заражены - ив очень сильной степени - именно те народы, которые одержали верх, по крайней мере на данный момент, в соревновании западных стран за обладание львиной долей общего наследия планеты,- в соревновании, что развернулось в последние четыре столетия.

Если в некоторых других отношения триумф англоязычных народов можно ретроспективно рассматривать как благо для человечества, то в отношении рискованного расового вопроса вряд ли кто-либо сможет отрицать, что это беда. Англоязычные нации, утвердившиеся в Новом Свете, за океаном, на поверку оказались не слишком "общительными". Они просто смели с лица земли своих предшественников, а там, где они позволили коренному населению остаться в живых, как в Южной Америке или в Северной Америке, куда они импортировали рабочую силу извне, мы наблюдаем теперь стадию того безобразного института, который в Индии - где за многие века он достиг своего апогея - называется "кастами"60. Более того, альтернативой уничтожению или сегрегации было изгнание - политика, которая предотвращает опасность внутреннего раскола в жизни сообщества, ее практику ющего, но вызывает не менее опасное состояние международного напряжения между изгоняющими и изгнанными расами, в особенности в тех случаях, когда эта политика применяется в отношении представителей не примитивных обществ, но цивилизованных, таких, как индусы, китайцы или японцы61. Итак, триумф англоязычных народов навязал человечеству "расовый вопрос", который, возможно, не возник бы - по крайней мере с такой остротой и в таких масштабах, - будь на месте победителей в борьбе за владение Индией или Северной Америкой в XVIII веке, скажем, не англичане, а французы62.

125

но, именно дух ислама помог наполнить новым содержанием образовавшуюся пустоту. Этот дух проявляется в самых различных формах; одной из таких форм может стать и отказ от алкоголя по религиозным убеждениям. Вера способна совершит!" то, что не под силу внешним санкциям, опирающимся на чужой закон.

Итак, здесь, на авансцене будущего, мы можем отметить две сферы для того влияния, которое ислам может оказать на космополитический пролетариат западного общества, набросившего свои сети на весь мир и охватившего все человечество; что же касается более отдаленного будущего, стоит рассмотреть возможный вклад ислама в некоторые новые проявления религии. Все эти возможности, однако, в равной степени зависят от положительного разрешения ситуации, в которой человечество находится сегодня. Они предполагают в качестве непременного условия, что зыбкое и неустойчивое всеобщее смешение в результате западного завоевания мира постепенно и мирно преобразуется в некую гармоничную синтетическую субстанцию, из которой столь же постепенно и мирно столетия спустя возникнут новые творческие, созидательные возможности. Такая предпосылка, однако, есть не более чем недоказуемое допущение* которое может оправдаться или не оправдаться при реальном развитии событий. Смешение может завершиться синтезом, но с таким же успехом - и взрывом, и в этом случае ислам может сыграть совершенно иную роль в качестве активного ингредиента бурной реакции космополитических низов против западных хозяев.

В настоящий момент, правда, эта разрушительная перспектива не кажется неминуемой, ибо грозное слово "панисламизм"83, служившее пугалом для западных колониальных властей с тех пор, как оно впервые вошло в обиход в связи с политикой султана Абдул-Хамида, в последнее время теряет свое влияние на умы мусульман. Трудности, присущие проведению в жизнь идеи "панисламизма", видны невооруженным глазом. "Панисламизм" - это всего лишь выражение того же инстинкта, который заставляет стадо бизонов, мирно пасущихся па равнине, вдруг мгновенно построиться фалангой и, выставив рога, броситься вперед при первом появлении неприятеля. Другими словами, это пример того самого возврата к традиционной тактике перед лицом превосходящего и незнакомого противника, которому мы в этой статье дали название "зелотство". Психологически, таким образом, "панисламизм" должен привлекать по преимуществу исламских "зелотов" в духе ваххабитов или сенусситов; однако эта психологическая предрасположенность блокируется технической трудностью, ибо в обществе, разбросанном но огоомной территории - от Марокко до Филиппин и от Волги до Замбези64, - солидарные действия легко вообразить, но трудно осуществить.

Стадный инстинкт возникает спонтанно, однако его очень трудно перевести на язык эффективного действия, не имея в своем распоряжении высокоразвитой системы технической связи, которую создала современная западная изобретательская мысль: кораблей, железных дорог, телеграфа, телефона, самолета и автомобиля, газет и всего остального. Все эти достижения - вне возможностей исламских "зелотов", а исламские "иродиане", сумевшие в той или иной степени овладеть всеми этими средствами, ех Ьуро1Ьс51, желают использовать их отнюдь не для ведения "священной войны" против Запада, но, напротив, для организации собственной жизни по западному образу и подобию. Как самый знаменательный знак времени в современном Исламском мире воспринимается то, с какой резкостью Ту

127

рецкая Республика отреклась от традиций исламской солидарности. "Мы полны решимости выработать собственный путь к спасению, - как бы заявляют турки, - и спасение, на наш взгляд, в том, чтобы научиться стоять на собственных ногах, возводя экономически самодостаточное и политически независимое суверенное государство западного образца. Другие мусульмане пусть ищут путь к спасению по своему разумению. Мы не просим у них помощи и не предлагаем им свою. Всяк за себя, и к черту отстающих, а11а п-апса!"65

И несмотря на то что с 1922 года турки практически полностью пренебрегали чувствами исламского единства, они не только не потеряли, но повысили свой престиж среди других мусульман - даже среди тех, кто публично осудил их дерзкий курс, - благодаря тому успеху, который сопутствовал их действиям. А это указывает на вероятность того, что путь национализма, которым турки так решительно идут сегодня, будет завтра с не меньшей решимостью избран другими мусульманскими народами. Арабы и персы уже пришли в движение. Даже далекие и доныне "зелот-ские" афганцы вступили на эту же тропу, и они явно не последние. Собственно, не "панисламизм", а национализм - вот та структура, в которую оформляются исламские народы, и для большинства мусульман неизбежным, хотя и нежелательным, результатом национализма будет растворение в космополитическом пролетариате Западного мира.

Такой взгляд на сегодняшнюю перспективу "панисламизма" подкрепляется неудачей попыток воскресить халифат. В последней четверти XIX века османский султан Абдул-Хамид, найдя в чулане гарема регалии халифа, затеял эту игру с целью объединить "панисламскуто" идею вокруг своей персоны. После 1922 года, однако, Мустафа Кемаль Ататюрк и его соратники, считая новоявленный халифат несовместимым с собственными "иро-дианскими" политическими воззрениями, поначалу совершили исторический промах, отождествив халифат с "духовным" началом в противовес "мирской" власти, но впоследствии упразднили его окончательно. Эта акция со стороны турок побудила других мусульман, разочарованных столь своевольным обращением с историческим мусульманским институтом, провести в 1926 году в Каире конференцию по халифату66 с целью определить, можно ли каким-то образом адаптировать историческую мусульманскую организацию к нуждам нового времени. Всякий, кто внимательно просмотрит протоколы этой конференции, вынесет убеждение, что халифат мертв и что причиной тому - летаргия панисламизма.

Панисламизм пассивно дремлет, но мы должны считаться с возможностью тою, что Спящий проснется, стоит только космополитическому пролетариату вестернизированного мира восстать против засилья Запада и призвать на помощь антизападных лидеров. Этот призыв может иметь непредсказуемые психологические последствия - разбудить воинствующий дух ислама, даже если он дремал дольше, чем Семеро Спящих, ибо он может пробудить отзвуки легендарной героической эпохи. Есть два исторических примера, когда во имя ислама ориентальное общество поднялось против западного вторжения, одержав победу. Во времена первых последователей Пророка ислам освободил Сирию и Египет от эллинского господства, тяготевшего над ними почти тысячелетие67. Под предводительством Зенги и Ну-раллина, Саладина и мамлюков ислам выстоял под напором крестоносцев и монголов68. Если в нынешней ситуации человечество было бы ввергнуто в "войну рас", ислам мог бы вновь попытаться сыграть свою историческую роль. АЬяЦ Отеп! (Да не будет это дурным предзнаменованием!)

128

СТОЛКНОВЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ

Какое же событие выберут как наиболее характерное будущие историки, оглядываясь - столетия спустя - на первую половину XX века и пытаясь разглядеть и оценить его свершения и опыт в той соразмерности, которую может дать лишь временная перспектива? Думаю, что это будет не одно из тех сенсационных или трагических и катастрофических политических или экономических событий, которые занимают наши умы и первые полосы наших газет; не войны, революции, резня и депортации, голод и излишества, спады и бумы привлекут внимание историка, но нечто такое, о чем мы лишь догадываемся и что не сделает газетной сенсации. Те события, что выносятся на первые полосы, приковывают наше внимание оттого, что они лежат на поверхности жизни, отвлекая внимание от более медленных, неуловимых, неощутимых движений, что действуют под поверхностью, достигая самых глубин. Но, разумеется, именно эти глубокие, медленные движения и делают историю в конечном итоге, именно они обретают свой истинный масштаб в ретроспекции, когда сенсационные, но преходящие события уменьшаются до их истинных значений и пропорций.

Мысленная перспектива, как и оптическая, фокусируется лишь тогда, когда наблюдатель находится на определенном расстоянии от объекта. Если, скажем, вы летите из Солт-Лейк-Сити в Денвер, ближайший вид Скалистых гор отнюдь не самый живописный. Когда вы пролетаете непосредственно над вершинами, вам не видно ничего, кроме лабиринта пиков, гребней, кряжей, лощин и скал. И только когда вы оставили горы позади и оглядываетесь на них, пролетая над долинами, только тогда они поднимаются перед вашим взором во всей красе, гряда за грядой. Только тут вы увидите настоящие Скалистые горы.

Вот так, я думаю, и будущие историки смогут разглядеть нашу эпоху в ее истинных пропорциях значительно лучше нас с вами. Что бы они сказали об этой эпохе?

Будущие историки скажут, мне кажется, что великим событием XX века было воздействие Западной цивилизации на все другие жившие в мире того времени общества. Историки скажут, что воздействие было столь мощным и всепроникающим, что перевернуло вверх дном, вывернуло наизнанку жизнь всех его бесчисленных жертв, повлияв на поведение, мировоззрение, чувства и верования отдельных людей - мужчин, женщин, детей, - затронув те струны человеческой души, которые не откликаются на внешние материальные силы, какими бы зловещими и ужасными они ни были. Вот что скажут, я уверен, будущие историки, оглядываясь на наше время даже из такого недалекого будущего, как 2047 год.

А что скажут историки в 3047 году? Живи мы веком раньше, мне пришлось бы извиниться за чудовищное самомнение, позволяющее мне пытаться предсказывать что-либо, столь далеко отстоящее от нашего времени. Даже сто лет были невероятно долгим сроком для людей, полагавших, что мир был создан в 4004 году до н.э. Но сегодня мне нет нужды просить извинений, ибо со времен наших прадедушек совершилась столь радикальная революция в осознании временных масштабов, что если бы се

129

5 Цивилизация перед судом истории

годня я попытался составить на этих страницах масштабную карту истории, то такой краткий период времени, как тысяча сто лет. оказался бы на ней почти невидимым для невооруженного глаза отрезком.

Итак, историки 3047 года нашли бы что сказать о нашем времени, и они скажут много более интересного по сравнению с историками 2047 года, ибо им уже будут открыты новые главы в том повествовании, в котором мы занимаем лишь одну из начальных глав. Я полагаю, историки 3047 года будут в основном интересоваться колоссальным контрвлияни-см, которое окажут жертвы на жизнь агрессора. К 3047 году наша Западная цивилизация - как мы знаем из истории последних двенадцати-тринадцати веков, со времен средневековья - может измениться до неузнаваемости за счет контррадиации влияний со стороны тех самых миров, которые мы в наше время пытаемся поглотить, - православного христианства, ислама, индуизма и Дальнего Востока.

К 4047 году различие, угрожающе заметное сегодня, между Западной цивилизацией как агрессором и другими цивилизациями как жертвами, вероятно, будет незначительным. Когда одни влияния будут гаситься контрвлияниями, главное, что будет иметь значение, - это единый великий опыт, общий для всего человечества: испытание, связанное с разрушением собственного локального социального наследия при столкновении с локальным наследием других цивилизаций, с поиском новой жизни - общей жизни, - возникающей на обломках. Историки 4074 года скажут, что воздействие Западной цивилизации на современные ей общества во втором тысячелетии христианской эры составляет эпохальное событие потому, что это первый шаг к унификации мира в единое сообщество. К тому времени единство человечества, вероятно, будет восприниматься как одно из фундаментальных условий человеческой жизни - как бы часть природного миропорядка, и историкам той эпохи, возможно, будет трудно представить со своей стороны локальное местническое мировоззрение пионеров цивилизации в первые шесть, или около того, тысячелетий своего существования. Эти странные афиняне, которые могли пешком пройти от столицы до дальней границы своего государства, или эти американцы, почти их современники, страну которых - от моря до моря - можно было пересечь за несколько часов на самолете, - как это они могли вести себя таким образом (и ведь вели же, как мы знаем!), словно их маленькая страна и есть вся Вселенная?

А историки 5047 года? Они, представляется мне, скажут, что важность общественной унификации человечества состоит не в технических или экономических достижениях и не в военных или политических делах, но в области религии.

II

Почему я отважился предсказывать, каким образом история нашего времени предстанет взору людей, вглядывающихся в нее с высоты нескольких будущих тысячелетий? Да потому, что мы имеем опыт предыдущих шести тысяч лет со времен первого появления представителей того вида человеческих обществ, которые мы называем "цивилизациями".

Шесть тысяч лет - это бесконечно малый срок в сравнении с возрастом человеческого рода, млекопитающих и жизни на Земле вообще, возрастом планетной системы вокруг нашего Солнца, наконец, возрастом са

130

мого Солнца или звездного сгустка, в котором наше Солнце не слишком заметная величина. Тем не менее для цели нашего исследования эти последние шесть тысяч лет - как бы ни короток был этот срок - предоставляют нам несколько примеров того явления, которое мы изучаем, примеров столкновений между различными цивилизациями. В отношении ряда таких случаев мы уже имеем преимущестро, которое историки 3047 и 4047 годов будут иметь в отношении нас, - преимущество знания полной картины. Именно на примере этих прошлых столкновений я буду размышлять на тему о том, каким может быть результат нашего собственного столкновения с нашими современниками.

Возьмем историю наших предшественников - греко-римской цивилизации - и рассмотрим, как она выглядит из достаточно далекой перспективы, откуда мы оглядываемся на нее нынче.

В результате завоеваний Александра Великого и римлян греко-римская цивилизация распространилась на большей части Старого Света, достигнув Индии, Британских островов и даже Китая и Скандинавии1. Единственные цивилизации того времени, не затронутые этим влиянием, были цивилизации Центральной Америки и Перу, так что та экспансия вполне сравнима с экспансией нашего времени и по широте охвата, и по мощи. Когда мы оглядываемся на историю греко-римского мира в период последних четырех веков до Рождества Христова, нам особенно бросается в глаза именно эта великая экспансия и глубина ее проникновения. Войны, революции, экономические кризисы, которые бушевали на поверхности греко-римской истории и волновали умы людей, боровшихся за выживание в то время, сегодня не кажутся нам столь уж значительными в сравнении с культурным греческим влиянием, охватившим Малую Азию, Сирию, Египет, Вавилонию, Персию, Индию, Китай.

Но почему же вообще имеет для нас значение воздействие греко-римской цивилизации на другие цивилизащм? В основном из-за контрвлияния этих других цивилизаций на греко-римский мир.