Стефан Цвейг

Пройдет десять лет, и о книгах противника сионизма Вассермана молодой критик Цвейг напишет («Neue Rundschau», август 1912 года): «Углубившись в книги Вассермана, можно даже по первым его работам понять, как болезненно страдал он из-за врожденной двойственности, можно почувствовать его страстное желание найти непосредственного человека. В его книгах мы увидим высший образец жизни чистого, прямодушного человека (подобного князю Мышкину у Достоевского), просто, без комплексов думающего, не подавленного чувственностью, не угнетенного логическими построениями. Во всех образах Вассермана прослеживается эта исполненная страстного ожидания идея освобождения, противопоставления себя миру без оружия, постижение мира без какого-либо посредничества»{75}.

Своевременный совет Демеля о пользе и важности переводов приведет Цвейга к мысли – «ибо в этом скромном содействии высокому искусству я впервые ощутил уверенность, что делаю нечто действительно нужное», – переводить на немецкий язык не только франкоязычных поэтов, но и шедевры английской классики: что-то из Джона Китса, стихотворения и поэмы Уильяма Морриса.

В последние два года обучения в гимназии он активно следил за рецензиями на художественные выставки, афишами театральных премьер, программой филармонических и оперных концертов. Едва получив аттестат зрелости в 1900 году, с волнением открывал июльский номер «Berliner Illustrierte Zeitung», где на пропахших типографской краской страницах – «слаще масел ширазской розы казался в ту пору запах типографской краски» – обнаружил свою самую первую новеллу «Vergessene Träume» («Забытые сны»).

Начавшееся писательство и многочисленные увлечения (учитывая еще обмен письмами со знаменитостями) лишат его свойственной отроческому возрасту беззаботности. Лишат (и слава богу) свободного времени на глупые размышления и дурные поступки. Свой выбор в пользу факультета философии и истории литературы он сделает исключительно по тому критерию, что в Венском университете в тот период это был, пожалуй, единственный факультет, где студенты имели право свободного посещения лекций. Так ему на вполне законных условиях удастся закрыть один глаз на учебный план и «замечательно и насыщенно» распахнуть душу навстречу – «в сутках было двадцать четыре часа, и все они принадлежали мне» – чтению, новым переводам, знакомствам, путешествиям, написанию рецензий на спектакли, разработке новых сюжетов для рассказов и новелл. «Оглядываясь назад, – писал он, – я могу вспомнить лишь немного таких счастливых моментов, как начало этой университетской жизни без университета. Я с самого начала наметил, как распределить время: три года вообще не думать об учебе в университете! Затем, в оставшийся последний год, с полным напряжением сил одолеть всю эту схоластику и быстро накропать диссертацию».

С такими, надо признать, чертовски смелыми намерениями 3 октября 1900 года будущий доктор философии в неполные девятнадцать лет в качестве студента первого курса переступил порог университета. Альфред, в отличие от брата воодушевленный не французской поэзией, а австрийской «прозой» жизни, окончил в Вене реальную гимназию (Realgymnasium), где зубрил не греческий и классиков немецкой литературы, а формулы математики и предметы естествознания. Он ежегодно сдавал экзамены по химии, физике, астрономии, биологии. По окончании гимназии родители отправят его на технические курсы по мануфактурному делу в Прагу, сделав на Альфреда, рассудительного и серьезного, ставку на будущую замену отца, на должность управляющего семейным предприятием. Мориц Цвейг видел и понимал, что эмоциональный, непрактичный, не имеющий деловой хватки Стефан гораздо меньше подходил для столь ответственного назначения. И в мемуарах писатель с этим фактом не спорит: «Старший брат уже вошел в дела отцовского предприятия, стало быть, другой сын мог не спешить с этим».

* * *

С первого курса университета Стефан предпочел пожертвовать комфортом в доме родителей (лишь бы сбежать от жестких правил и требований) в пользу скромно обставленной дешевой мебелью однокомнатной съемной квартирки. Наконец-то появилась возможность почувствовать себя самостоятельной личностью и побыть наедине с собой и своими мыслями. Наконец-то никто не запрещал работать по ночам и можно было, подражая Оноре де Бальзаку, курить прямо на кухне, круглосуточно предаваться наслаждению распития черного яда – кофе. Никто не заставлял заправлять кровать, не указывал на разбросанную одежду и беспорядок.

Как ни странно, но в этом хаосе Цвейг постепенно создал определенную гармонию. Вот на подоконнике лежит гора свежих газет, принесенных в обед после прогулки. Стефан с жадностью, словно на аппетитные блюда, накидывается на незнакомых для себя авторов, каждого пробует на вкус, требует добавки, снова дегустирует, со многими вступает в переписку… С тяжелой головой до зари корпит над бумагой и переполненной пепельницей, забывает почистить зубы и бросается в постель. Утром (по его биологическим часам – ближе к обеду), закурив прямо в кровати и окидывая взором окружающий бардак, приходит к философскому заключению, что беспорядок в комнате ни в коей мере не влияет на порядок внутренний, на упорядоченность мыслей, их стройное изложение на плотной белой бумаге. Именно тогда он осознает, что писатель должен стремиться к органическому строю изложения сюжета в тексте, а не к порядку в быту, что гораздо лучше иметь за душой захватывающие и волнительные замыслы, а не опрятный костюм, под которым скрываются пустота, «душевное окоченение… жуткая, ледяная бесчувственность», как у героя «Фантастической ночи».

«С тех пор я начал внимательно наблюдать себя… я задаюсь также вопросом, сумею ли я наделить слово надлежащим смыслом, смысл – надлежащим словом, добьюсь ли того равновесия, которое всегда безотчетно ощущаю при чтении хороших книг»{76}. Вот что его по-настоящему волновало. Добиваться «равновесия» в произведениях, достигать мастерства путем «постоянного изъятия лишних пауз или посторонних шумов», чтобы книги захватывали «с первых строк… щедро одаривая радостью узнавания и сопереживания до самых последних страниц»{77}.

Так что быт – он и есть быт, и тратить время на его устройство, с точки зрения Цвейга, было совершенно бессмысленно. Лучшим тому подтверждением являются воспоминания одного из друзей Стефана времен его университетской поры: «Я нашел его в половине одиннадцатого в простой студенческой комнатенке полуодетым, в комнате беспорядок. Позже я понял эту характерную его черту – непритязательность в быту. Я знал, что происходил он из очень богатой семьи, вырос в роскоши. Еще студентом он унаследовал значительную часть родительского состояния. И все же жил в простых меблированных комнатках. Как и тысячи венских студентов. Сейчас могло показаться, что он только что встал с постели. На самом деле, он уже несколько часов основательно поработал. А небрит он был и по-домашнему одет лишь для того, чтобы никто не мог его вытащить из дома, увести от стола, не мешал работать».

Эти воспоминания оставил двадцатилетний Виктор Флейшер{78}, будущий австрийский писатель и художественный критик, с которым Цвейг познакомится в Берлине в 1902 году. Дружба Виктора и Стефана продолжалась сорок лет до последних дней жизни Цвейга. Стефан доверял Виктору во всем и в письмах, нежно называя его «Виктурль», делился самыми сокровенными переживаниями.

«Священным союзом» называли их неразлучное трио – Виктора, Стефана и художника Альберто Стринга. Виктор умел дружить и хранить секреты. Он смог стать прекрасным другом не только Стефану, но и первой его супруге Фридерике, а затем и Шарлотте. Первоначально именно Виктор Флейшер рассматривался главным кандидатом на написание биографии Цвейга, но в конечном итоге Фридерика перепоручила задачу Эрвину Ригеру. С приходом Гитлера к власти Виктор эмигрирует в Англию и после операции на мочевом пузыре несколько месяцев проведет в городе Бат в новом доме Шарлотты и Стефана. Русским читателям его имя, как и имя его старшего брата, юриста Макса Флейшера (1880–1941), малознакомо. Пожалуй, лишь эксперты знают о том, что Виктор Флейшер основал и до 1926 года возглавлял издательство «Frankfurter Verlags-Anstalt» и что на первых этапах его становления Цвейг оказывал ему материальную поддержку.

Двадцать четвертого мая 1940 года Стефан запишет в дневник: «Виктор находится в апогее депрессии, постоянно расстраивается. Всё, что мы можем себе представить, так это то, что мы должны переосмыслить всю нашу будущую жизнь». Цвейгу на «переосмысление» будущего, а точнее сказать, горького настоящего оставалось полтора года. Виктор, похоронив брата по крови Макса и брата по духу Стефана, переживет двух самых близких ему людей на десятилетие.

* * *

Весь первый семестр университета Стефан перечитывает и правит свои ранние – «неопределенных предчувствий и неосознанных переживаний, возникшие не на основе личного опыта, а из книжных страстей» – поэтические произведения, чтобы из двух сотен лиричных, меланхоличных стихов выбрать наиболее проникновенные, имеющие «музыкальность и достаточное чувство формы, чтобы быть замеченными в кругу любителей». На большее он в те годы и не рассчитывал.

Мысль издать целую книжку, поэтический сборник с собственным именем на обложке давно мерещилась его воображению. Еще в марте 1900 года, будучи гимназистом, он расспрашивал Карла Францоза о возможности воплощения в жизнь своей заветной идеи. И вот спустя год, когда все «решила поддержка моих друзей, которые верили в меня больше, чем я сам», в апреле 1901 года берлинское издательство «Schuster & Loeffler» выпускает поэтический сборник «Silberne Saiten» («Серебряные струны»). Графические рисунки для издания выполнит молодой чешский иллюстратор и декоратор Хуго Штейнер-Праг{79}. Этот талантливый выпускник художественной академии Мюнхена будет не раз иллюстрировать книги Цвейга, но прославится рисунками к сборникам стихов Ленау, сказкам Андерсена и роману Гофмана «Эликсиры сатаны».

Мелодичные «Серебряные струны» автор выпустит на собственные средства и посвятит своим «дорогим родителям» («Meinen lieben Eltern zu eigen»), но пять стихотворений цикла «В старом парке», вошедших в сборник, сердечно адресует «моему другу Адольфу Донату с верной дружбой». Книга состояла из шестидесяти произведений, каждое начиналось с новой страницы. Можно назвать их «страницами жизни» поэта, ведь сам он в итоге проживет шестьдесят лет… Название было дано по первым строкам стихотворения «Ноктюрн»:

Слышишь, как на серебряных струнахНочь играет в уснувших полях.За ландшафтом – мерцающим, лунным,Необъятная ширь и размахПод дыханием ночи бесшумным.И руки ее царственный взмахТронул струны, в уснувших поляхЗазвучала мелодия нежно…И души расправляются крылья,Словно звук серебристой струны.И холмы ароматов полны.Все в мерцанье – леса, города,И душа воспарила, тоскуя,С лунным светом слилась навсегда.

«Не припомню в своей жизни дней, – вспоминает Цвейг, – счастливее тех, когда маленькие творческие радости и успехи казались огромными». Первую неделю после выхода сборника автор от сильного волнения не мог спокойно заснуть. Он не расставался с книгой даже ночью и непременно убирал ее под подушку, чтобы не дай бог не потерять. Ему абсолютно веришь, когда читаешь, что своим дебютом он «не уставал любоваться». Перелистывал, пересматривал, перечитывал «еще, и еще, и еще».

Книга имела счастливую судьбу, получила положительные рецензии в самых влиятельных изданиях – «Prager Tagblatt», «Neue Freie Presse», «Revue franco-allemande», «Magazin für Litteratur», «Die Zeit», «Das Literarische Echo», «Norddeutsche Allgemeine Zeitung», «Frankfurter Zeitung». Воодушевленный триумфом, Стефан разыскал все отзывы (их оказалось не менее тридцати) и аккуратно приклеил их на огромный картон, подписывая под вырезками имя рецензента, издание и дату публикации. Интересно подчеркнуть, что венские критики разглядели в грустных и надрывных строках поэта отражение его характера, холодную бездну одиночества его израненной и печальной души.

Но, справедливости ради, скажем, что далеко не все восторгались юным дарованием. Например, берлинский анархический поэт и журналист Эрих Мюзам (Erich Kurt Mühsam, 1878–1934) вынес суровый вердикт, заявив, что книга «с ее навязчивой болезненной сладостью и безвкусным преувеличением вряд ли стоила бы упоминания, если бы она не была типичной для претенциозной манеры, которая распространяется благодаря движению “Молодая Вена” и стремится произвести впечатление, просто играя с формой». Видимо, укол отточенным пером богемного драматурга и поэта сильно ранил венского юношу, будто сразил на дуэли, ведь уже спустя полгода он стыдился своего «серебряного» издания: «Через четыре месяца после публикации сборника стихов я уже не понимал, откуда набрался смелости издать эту незрелую книгу; теперь я воспринимал эти стихи как добротное, искусное, отчасти даже достойное внимания изделие художественного ремесла, возникшее от тщеславного умения играть формой, но слишком сентиментальное». Показательно, что, издавая в 1924 году поэтический сборник «Die gesammelten Gedichte» («Избранные стихи»), автор не включит в него ни одного произведения из первой «незрелой» книги.

Подписанные девятнадцатилетним первокурсником «струны» уже в мае 1901 года «зазвучали» в почтовых ящиках его близких друзей – Макса и Виктора Флейшера, Альберто Стринга, Эрвина Кольбенхайера, Феликса Брауна. Оказались они и на столах таких признанных мэтров, как Рихард Демель и Детлеф фон Лилиенкрон. Рильке, получив свой экземпляр с автографом, в качестве ответной благодарности прислал из Бремена одиннадцатистраничный буклет весенних стихов{80}. С этих пор между ним и Цвейгом завяжется переписка.

«Стихи Стефана Цвейга, как, например, красивое стихотворение о Брюгге, я знал наизусть, – пронизывала, дышала в них истинная грусть, меланхолия, но без тяжести. Тяжесть была характерна почти для всех стихов, издававшихся тогда в Вене». Это писал Феликс Браун, правда, уже не о «Серебряных струнах» (четыре стихотворения о Брюгге впервые появятся спустя пять лет в сборнике «Ранние венки»{81}), а обобщенно о поэтическом даровании друга. Когда в 1938 году Браун анонимно (ввиду своего еврейства) будет издавать в Вене у Herbert Reichner Verlag антологию немецкой лирической поэзии «Тысячелетняя роза»{82}, наряду с шедеврами Гофмансталя и Генриха Гейне он внесет в сборник и несколько поэтических шедевров Цвейга.

* * *

Летом 1901 года подписанный экземпляр «Серебряных струн» получил еще один приятель Цвейга – Камилл Хофман. Они познакомились в университете и в качестве альтернативы скучным лекциям решили ходить на все выставки в Музей истории искусств. По воскресеньям читали друг другу французскую поэзию в оригинале. Хофман был истинным ценителем и знатоком французского языка и литературы, великолепно знал (а позже переводил на немецкий язык) романы Бальзака и поэзию Шарля Луи Филиппа. Можно допустить, что увлечение Бальзаком усиливалось у Стефана и под влиянием Хофмана.

Цвейга восхищали не только эрудиция друга, их общие интересы, прогулки по Рингштрассе и беседы у букинистов, но и одержимая целеустремленность этого волевого человека. Камилл Хофман был последним, двенадцатым ребенком в семье чешского еврейского извозчика, воспитанным не матерью, а одной из старших сестер в городке Колин, вблизи современной Праги. Исключительно путем самообразования он сумел достичь уровня эксперта французской поэзии и прозы, увлекался народным чешским фольклором и рано стал хорошим публицистом. Талант дипломата в сочетании с амбициями стать писателем сначала приведут его к посту редактора венского журнала «Die Zeit», а через двадцать лет на должность пресс-атташе в чехословацкое посольство в Берлине.

Камилл и Стефан, будучи фанатичными поклонниками Шарля Бодлера – «в семнадцать лет я не только был знаком с каждым стихотворением Бодлера или Уолта Уитмена, но и знал многие наизусть», – вместе переведут и на свои деньги напечатают тоненький сборник избранных произведений автора скандальных «Цветов зла». Так летом 1902 года брошюра объемом в сорок стихотворений с введением Цвейга окажется в книжных лавках Лейпцига.

Двумя месяцами ранее журнал «Deutsche Dichtung» опубликует литературно-критический этюд Стефана Цвейга о Бодлере, «великом поэте французского декаданса», где автор анализирует индивидуально психологические факторы познавания поэтом окружающего мира, исследует его технику и его стиль, говорит о «слепом сенсуализме» Бодлера. Пройдет немного лет, и коллекция рукописей Цвейга пополнится двумя документами. В его руках окажутся набросок стихотворения «Семь стариков» из цикла «Парижские картины» и рукопись произведения «Старушки», посвященная Виктору Гюго.

Кстати о Гюго: 15 марта 1902 года в литературном журнале «Das Magazin für Litteratur» выйдет трехстраничная статья Цвейга «Виктор Гюго, как лирик». Тогда же, в марте, он допишет новеллу «Любовь Эрики Эвальд» о страстной влюбленности пианистки в избалованного женским вниманием скрипача-виртуоза. Новелла, посвященная Камиллу Хофману, два года пролежит в столе и будет опубликована только после защиты диссертации в 1904 году.

К двадцати годам перед Цвейгом распахнутся двери в мир возможностей, и он этим счастливым шансом правильно воспользуется. Его мир, постепенно ставший «вчерашним», вместит тридцать лет непрерывного восхождения на вершину, начиная от «подножия» Теодора Герцля, еженедельника «Die Welt», где с августа 1901 года выходили его стихи и очерки, заканчивая крушением идеалов, войной, фашизмом и нацизмом, кострами из книг на площадях Европы, запахом гари и пепелища. Будто из пепла возникнут и его нетленные мемуары «Вчерашний мир». Правдивая, откровенная книга о том, как родной дом и Родина на глазах одного поколения превращаются в руины, как от «воздушных замков либерального оптимизма» не остается и следа иллюзии.

«Разочарованный гражданин мира называет себя человеком без родины, которому нигде нет места. Он описывает национализм, эту архимуку, это варварство с превосходящей все догмой антигуманизма. Он сетует на нашу новую общность, снова и снова втягивающую нас в каждое мировое событие, лишая защиты, безопасности, возможности спастись. Он пишет свои мемуары, находясь в чужой стране, лишенный книг, записных книжек, писем друзей, сидя в гостиничном номере… Его цель – передать следующему поколению хотя бы осколок правды»{83}.

* * *

Думаю, есть смысл рассказать малоизвестную историю появления издания Теодора Герцля под нескромным названием «Die Welt» («Мир»). Газеты, на страницах которой робкий студент второго курса Цвейг с августа 1901 года стал периодически встречать свое имя и фамилию. Впервые Герцль задумается о создании печатного органа для сионистского движения после того, как не сможет заручиться финансовой поддержкой своих идей у барона Мориса де Гирша, финансиста и филантропа, основателя Еврейского колонизационного общества, связанного с иммиграцией евреев в Аргентину.

«Идеи в душе моей гнались одна за другой. Целой человеческой жизни не хватит, чтобы все это осуществить…»{84} Заложив все имеющиеся средства, включая приданое супруги и деньги своего отца, Герцль надеялся, что газета, ориентированная на средний класс, приведет к быстрому распространению сионистского движения в обществе, и 4 июня 1897 года накануне Первого сионистского конгресса{85} напечатал дебютный номер «Die Welt». Шутя, писал Максу Нордау: «“Neue Freie Presse” – это моя законная жена. В “Die Welt” я вижу любовницу и могу только надеяться, что она меня не погубит».

В определение «не погубит» Теодор Герцль вкладывал личное переживание, ведь к моменту выхода первого номера газета имела всего две подписки, а спустя год – 280, то есть приобретала меньше одной подписки в день, притом что в Вене на рубеже веков проживало более ста тысяч евреев. Редакция «Die Welt», куда в разное время входили Эрвин Розенбергер, Исидор Шалита, Зигмунд Вернер, Мартин Бубер, писала статьи, рассказывающие об условиях жизни евреев в разных странах, материалы, направленные на возрождение иврита; новости, касающиеся вспышек антисемитизма; подробно освещалось, конечно, и дело Дрейфуса. В «Die Welt» публиковали отчеты, представляемые сионистскими организациями из разных стран, и к Пятому конгрессу в 1903 году газета стала центральным рупором Всемирной сионистской организации.

Несмотря на сравнительно низкие показатели продаж (до 10 тысяч экземпляров), газета выходила раз в неделю непрерывно с 1897 по 1914 год. Сначала в Вене (1897–1905), затем в Кёльне (1906–1911) и, наконец, в Берлине (1911–1914) до начала войны. 2 августа 1901 года в 31-м выпуске «Die Welt» появится новелла Цвейга «В снегу»{86}, где рассказывается трагическая драма бедной еврейской общины в XV веке – общины, мирно жившей в позабытом богом немецком городе у польской границы. Каждый день жители этого безымянного городка, истово молясь, опасались лишиться привычного крова за свою веру. Однажды в их город придут флагелланты и начнут рушить дома, разорять продуктовые погреба и конюшни.

«Страх смерти превратился в отречение и отчаянную покорность». Евреи вынужденно покидают город, направляясь к границам Польши. Рыхлый снег лишает голодных лошадей последних сил. Многие животные, замедляя ход, безжизненно падают на заснеженную землю. Пронизывающий ветер и мороз насильно вырывают из рук тех, кто еще жив – того, или ту, кто только что был жив и вот теперь на глазах остальных умер… «Ледяными руками Жосуэ обнял невесту. Она уже умерла, но еще сама об этом не знает». Так беспомощно и несправедливо, только за свою веру и принадлежность к ней погибают евреи на зимних «полях сражений» (а сколько их было за прошедшие века!). Гибнут на польских землях, где спустя четыреста лет после описываемых событий наспех построят лагеря смерти, где будет отлажен «механизм» геноцида по уничтожению миллионов других невиновных евреев. Цвейг буквально предвидел это за 40 лет!

Шестого декабря того же года в 49-м номере «Die Welt» публикуется его стихотворение «Спиноза»{87} о нидерландском философе еврейского происхождения, который был отлучен от своей общины за свободомыслие. Именно благодаря «Die Welt» произойдет заочное знакомство Герцля и Цвейга. Когда позже Стефан будет приглашен в кабинет редактора отдела критики «Neue Freie Presse», по воспоминаниям Цвейга, между ним и редактором состоится примерно такой диалог: «Указав на кресло рядом с собой, он спросил: “Мне кажется, я где-то уже слышал ваше имя или читал. Стихи, не так ли?” Мне пришлось подтвердить. “Итак, – откинулся он в кресле, – что вы принесли?”».

В тот памятный апрельский день 1902 года Цвейг, войдя «в узкую, тесную комнату», положил на стол Герцля рукопись своего рассказа «Die Wanderung» («Странствие»), в котором описано путешествие юноши, узнавшего о скором приходе Мессии. Случайно подслушанный разговор мудрецов заставляет юношу отправиться в Иерусалим, где он надеется увидеть своими глазами грандиозное событие. Трудная дорога утомляет путника; заприметив дом, он из последних сил добирается до его порога и падает в обморок. Это было жилище сирийки, давшей ему кров и накормившей обедом. Вино и кокетство бывшей жены римского центуриона помутили разум юноши, он потянется к сладким губам одинокой женщины и на мгновение забудет о цели странствия. Отрезвление наступит не быстро и, потеряв время в объятиях незнакомки, юноша покинет дом, спешно направляясь в сторону Иерусалима.

При подходе к городу кто-то из прохожих скажет ему, что на высоком холме только что распяли преступников, осужденных Понтием Пилатом. Приблизиться к людскому столпотворению юноша не решится и, стыдясь того, что опоздал по собственной вине, пройдет мимо, так и не увидев лица мученика, висевшего посередине, лица Иисуса Христа. В дальнейшем всю свою жизнь этот молодой человек так и продолжал странствовать по миру в поисках лика Искупителя, но всевидящий Творец так никогда и не предстал перед ним воочию…

* * *

«Он читал внимательно, страницу за страницей, не поднимая глаз. Прочитав последний лист, он неспешно сложил рукопись, вложил ее, все еще не глядя на меня, аккуратно в конверт и синим карандашом сделал на нем какую-то пометку. Лишь после того как этими таинственными манипуляциями он достаточно долго продержал меня в напряжении, он поднял на меня тяжелый, хмурый взгляд и произнес с намеренно замедленной торжественностью: “Я рад сообщить вам, что ваша прекрасная работа принята в отдел критики ‘Нойе фрайе прессе’”. Словно Наполеон приколол на поле брани орден Почетного легиона молодому сержанту»{88}.

Так состоялось «обручение» двадцатилетнего поэта и новеллиста с «печатным органом высокого ранга» «Neue Freie Presse», что имело колоссальное значение для самого Стефана, в первую очередь в глазах его родителей: «Я приобрел неожиданный авторитет в собственной семье». Да и в глазах будущих коллег, единодушно ставивших газету на уровень непререкаемого авторитета.

Наступил подходящий момент испросить у родителей разрешение поехать в Берлин, куда он давно мечтал самостоятельно отправиться на долгое время. «Моя семья изрядно почитала меня – или, скорее, “Нойе фрайе прессе”, в золотой тени которой я пребывал, – и даже слишком, чтобы не удовлетворить мое желание». Лучшим поводом для осуществления этой мечты, так сказать, прикрытием истинных целей мог стать только университет имени Фридриха Вильгельма{89}. Так и произошло: поездку родители одобрили, и с апреля 1902 года у студента начался четвертый, самый бурный и насыщенный с точки зрения получения жизненных «знаний» семестр его университетской поры.

Разумеется, самоуверенный студент не планировал в Берлине тратить время на лекции: «За семестр я, как и в Вене, побывал в университете лишь дважды: первый раз – чтобы записаться на курс лекций, а во второй – чтобы получить зачет за их мнимое посещение». Он поселился в самом центре города вблизи Потсдамской площади по адресу Берлин SW 46, Bernburger Strasse, 20, с одной эгоистичной целью – обрести «еще более высокую, более полную свободу».

Его свобода заключалась в посещении «бродячих» заведений города, таких как «Романское кафе» на Курфюрстендам, 238, где за кружкой пива можно было весь вечер проговорить с малоизвестным художником, проявить живой интерес к его картинам, что называется, залезть в душу и выпросить рисунок в свою коллекцию. Спустя двадцать лет в этом кафе появятся знаменитости из России – В. Набоков, И. Эренбург, М. Цветаева, В. Маяковский.

Весной 1902 года Цвейг многократно посещал и так называемое «Ноллендорф-казино», располагавшееся на Ноллендорфплац, где по четвергам собирались участники творческого союза «Die Kommenden» («Грядущие»). Этот союз, основанный немецким поэтом Людвигом Якобовски и критиком Генрихом Хартом, собрал под одной крышей людей самых разных взглядов, способностей, социального статуса, положения. Цвейг свидетельствует, что за столами заседала «самая разношерстная публика, поэты и архитекторы, просто снобы и журналисты, юные девицы, выдававшие себя за художниц и ваятельниц, русские студенты и белокурые скандинавки, которые хотели усовершенствоваться в немецком языке».

Наблюдая у барной стойки проституток, наркоманов, пьяниц, авантюристов, карточных жуликов и воров всех мастей, приходивших «на огонек», чтобы получить заряд магнетической силы, исходящий от выступлений «законно избранного председателя» союза Рудольфа Штейнера, двадцатилетний студент из Вены, из благополучной, добропорядочной, интеллигентной семьи, чувствовал себя спокойно и с неподдельным любопытством с кем угодно вступал в разговор. «Чем хуже была репутация какого-нибудь человека, тем более сильным было мое желание познакомиться с ее носителем лично. Этот особый интерес или любопытство к опасным людям, между прочим, сопровождали меня всю жизнь; даже в годы, когда пристало быть уже более разборчивым, мои друзья часто возмущались, с какими-де аморальными, сомнительными и по-настоящему компрометирующими людьми я общаюсь».

Свои похождения с «накрашенными женщинами» Берлина, Марселя, Гамбурга, Парижа, Нью-Йорка Цвейг объединит в новелле «Улица в лунном свете», не случайно без уточнения, в каком именно городе это было, ибо «улицы эти – одни и те же и в Гамбурге, и в Коломбо, и в Гаване…».

«Постепенно взгляд мой освоился с обстановкой почти пустой комнаты. Она состояла из буфетной стойки и стола. Все это служило, несомненно, только преддверием к другим комнатам, назначение которых легко было угадать по приспущенному свету ламп и приготовленным постелям, видневшимся сквозь приоткрытые двери… Я заказал пива. Она пошла и принесла пиво, и в ее походке еще яснее выражалось равнодушие, чем в тусклых глазах, едва мерцавших из-под век, словно угасающие свечи. Совершенно машинально, по обычаю подобных заведений, поставила она рядом с моим стаканом второй для себя. Взгляд ее, когда она чокнулась со мной, лениво скользнул мимо меня: я мог без помехи рассмотреть ее. Лицо у нее было, в сущности, еще красивое, с правильными чертами, но, словно от душевного измождения, огрубело и застыло, как маска; все в нем было дрябло; веки – припухшие, волосы – обвисшие; одутловатые щеки, в пятнах дешевых румян, уже спускались широкими складками ко рту. Платье тоже было накинуто небрежно, голос – сиплый от табачного дыма и пива. Все говорило о том, что передо мною человек смертельно усталый, продолжающий жить только по привычке, ничего не чувствуя. Мне стало жутко, и, чтобы нарушить молчание, я задал ей какой-то вопрос…

Она все крепче прижималась ко мне, я чувствовал, как она дрожит, наслаждаясь жестокой игрой, и меня жуть брала от ее накрашенного, пахнувшего дешевой пудрой лица, от запаха ее дряблого тела… Тут меня вдруг охватило отвращение к ее хриплому, язвительному голосу, к этому мерзкому мучительству. На что мне этот закопченный вертеп, эта противная проститутка, этот слабоумный мужчина, этот чад от пива, дыма и дешевых духов? Меня потянуло на воздух. Я сунул ей деньги, встал и энергично высвободился из ее объятий, когда она попыталась удержать меня. Мне претило участвовать в этом унижении человека, и мой решительный отпор ясно ей показал, как мало меня прельщают ее ласки»{90}.

Быть может, ласки захмелевшей от пива женщины с дряблой кожей в том конкретном, описанном им случае его действительно не прельстили. Но в том, что Стефан и в молодости, и в зрелые годы был «ходоком» по подобным заведениям, нет никаких сомнений. Это он сам и подтверждает в новелле «Смятение чувств», со знанием дела описывая «атрибуты возмужалости» времен собственной «учебы» в Берлине. «В числе атрибутов возмужалости неизбежны были, конечно, и женщины, – вернее, бабы, как мы выражались в своем студенческом высокомерии, – и тут оказала мне услугу моя красивая внешность: высокий, стройный, с еще сохранившимся морским загаром и свежестью, гибкий в движениях, я имел большое преимущество перед дряблыми, высохшими, как сельди, приказчиками, которые, как и мы, отправлялись каждое воскресенье за добычей на танцевальные вечера в Галлензе и Гундекеле (тогда еще находившиеся далеко за городом).

Горничная с соломенно-светлыми волосами, изобличавшими уроженку Мекленбурга, с белоснежной кожей и широкими, упругими бедрами, которую я притаскивал в свой угол разгоряченную от танцев, сменялась маленькой, вертлявой, нервной познанской еврейкой, продававшей у Тица (универсальный магазин в Берлине. – Ф. К.) чулки. Все это была в большинстве случаев легкая добыча, быстро передававшаяся товарищам. Но эта неожиданная легкость завоевания опьяняла вчера еще робкого новичка – успехи делали меня смелее, смелость обеспечивала новые победы. Я расширял поле действий: после племянницы моей квартирной хозяйки наступила очередь – первый триумф всякого молодого человека! – настоящей замужней женщины, которую соблазнила свежесть сильного, юного блондина. Постепенно улица и всякое публичное сборище становились для меня местом самой неразборчивой, почти превратившейся в спорт, охоты за приключениями. Однажды, преследуя на Унтер ден Линден хорошенькую девушку, я – совершенно случайно – очутился у дверей университета. Я невольно улыбнулся при мысли, что вот уже три месяца как я не переступал через этот порог»{91}.

Гуляя по дневным улицам Берлина, точнее, прогуливая занятия, он заводил беседы с любым встречным, налево и направо раздавал деньги в долг и нередко оставался «разочарованным, подчас обманутым». Но свободолюбивого студента это не сильно огорчало, он мог позволить себе занять кому-то денег, не требуя их возврата, подарить книгу, купить нуждающемуся пиджак или куртку и таким образом быстро обзавелся полезными и добрыми знакомствами. «Молодой человек из России переводил мне прекраснейшие места в ту пору еще неизвестных в Германии “Братьев Карамазовых”; молодая шведка познакомила меня с картинами Мунка; мистик отвел меня в спиритический кружок – многолико и пестро воспринимал я жизнь и не мог насытиться».

Вероятно, в одной из мастерских он встретил и художника-графика Эфраима-Моше Лилиена, второго в своей жизни после Герцля поборника сионизма, которому вскоре подарит рукопись рассказа «Странствие», а взамен получит рисунок и сделанный на заказ именной серебряный портсигар с дарственной надписью. В этом «сыне бедного ортодоксального еврея, токаря по дереву из Дрогобыча, я впервые встретил еврея Восточной Европы».

Талантливый художник-самоучка Лилиен происходил из бедной галицийской семьи: «Нищета не только стояла на пороге его родительского дома – она бессердечно переступила этот порог». Для специального издания красочного альбома графики художника, выпущенного в 1903 году в «Schuster & Loeffler», Цвейг за гонорар в 50 марок написал предисловие. Позже оно выйдет отдельным текстом в «Magazin fur Literatur» (№ 14 за 1903 год), где будет сказано о безрадостном детстве художника в его родной Галиции, о роли счастливого случая, о достижениях Лилиена в области графического искусства в Германии. «Э.-М. Лилиен сегодня первый и единственный художник – носитель подобной большой новой жизненной мысли. Его творческая идея значительна тем, что она более чем артистична, потому что ее корни глубоко вросли в кровоточащее сердце рассеянного по всему миру народа. Все, что в этих тысячах сердец безмолвно и мучительно борется за становление, умная рука художника-провозвестника выразила ясным символом»{92}.

Вместе с Мартином Бубером и Хаимом Вейцманом Лилиен основал в Берлине еврейское издательство на немецком языке «Jüdische Verlag». Он стал первым художником-евреем – «карандаш всегда должен быть красноречивее слов» – среди участников трех сионистских конгрессов в Базеле. Примечательно, что дизайн круглой монограммы писателя с изображением его инициалов SZ (Stefan Zweig) выполнит тот же Эфраим-Моше Лилиен. С 1908 года вся корреспонденция Цвейга (несколько тысяч писем и открыток на протяжении тридцати лет) скреплялась этой печатью, этим «оттиском дружбы» между венским новеллистом и гениальным немецким художником.

* * *

До сдачи экзаменов и возвращения в Вену он успеет реализовать в Германии еще одну идею: приступит к составлению антологии стихов «короля поэтов» Верлена и все организационные задачи выполнит сам – выступит в роли редактора-составителя, переводчика, автора предисловия, задастся поиском издательства. Обратится к тем немецким коллегам, с кем уже был знаком (Рихард Демель, Франц Эверс, Макс Флейшер), напишет письма нескольким новым (Отто Хаузеру, Рихарду фон Шаукалю, Цезарю Флайшлену). «По стихотворениям Верлена можно шаг за шагом проследить взлет, расцвет, кризис и крушение его жизни, как на ветке – развертывание одного за другим каждого листка». Отобранные произведения Цвейг справедливо распределяет между всеми (сам переводит только три стихотворения) и получает желанное согласие на издание сборника в берлинском издательском доме «Schuster & Loeffler»{93}.

От Петера Хилле, одного из ораторов союза «Грядущие», «который скрывал вконец изношенный костюм и грязную рубашку», Стефан узнал о подробностях богемной жизни Верлена, о его пьянстве и распутстве. Не случайно, повествуя о жизни создателя «Галантных стихотворений», он несколько раз возвращается к его слабостям и порокам: «Верлен всю жизнь был человеком богемы, писателем, отвратительным самому себе, алкоголиком с лирическим похмельем. Трижды, четырежды, пять раз пытался он выбраться из зеленой трясины абсента на берег добропорядочной буржуазной жизни… Слабый, совершенно безвольный человек, не может пройти мимо ни одного кафе, ни одной пивной, чтобы для подбадривания не пропустить рюмочку абсента, опрокинуть стопку водки или стаканчик кюрасо, а хмель превращает мягкого нервного человека в злюку, забияку, грубияна… В молодые свои годы уродливый, словно обезьяна, застенчивый, нерешительный и непристойного поведения одновременно, романтик, так же торопливо находивший удовлетворение своей похоти у продажных женщин, как удовлетворение желания выпить»{94}.

В суете дневных походов по мастерским и домам новых друзей, в ночных посиделках в барах и в обществе женщин легкого поведения семестр «учебы» в университете плавно подошел к завершению. Зачеты и экзамены оказались несложными: «Я и не удосужился заглянуть в расписание, кто преподает в Берлине философию; мне достаточно было знать, что “новая” литература там развивается более энергично, более бурно, чем у нас». Камилл Хофман известил его письмом, что в ближайшее время направляется в Париж, Эфраим-Моше Лилиен остался в Берлине (позже Цвейг пригласит его приехать в Вену), а сам Стефан к концу июня вернется домой и по заведенному обычаю согласится поехать с родителями в Мариенбад.

Догадываюсь, что отцу и матери о своих похождениях по борделям и барам сын не рассказывал. Впрочем, об этом он не рассказывал никому, зато в Вене повсеместно жаловался и повторял, что кофе в Берлине «был жидким и плохим, потому что экономили каждое зернышко», еда была «безвкусной, без сока и силы». Только ту «пищу», которую он жадно вкушал в беседах с отбросами общества, колдунами-мистификаторами, юными художниками и зрелыми грубыми женщинами, бесцельными «мономанами чистого бытия»; только ту подлинную «пищу» для ума и души он разжевал, распробовал по кусочку от каждой необузданной натуры. А это, согласимся, послаще любого десерта и кофе!

По приезде в Вену Цвейг обнаружил потрепанный июньский номер «Prager Tageblatt» со своей рецензией на роман русского писателя Гончарова «Обломов». Рецензия называлась «Торжество инертности», и это была первая его статья, обращенная к русской литературе{95}. За двадцать лет до написания эссе о Достоевском и Льве Толстом молодой австрийский автор попытается постичь отличительные особенности русской литературы через «просторы этой мрачной книги». Публикация рецензии была приурочена к выходу в Вене первого полного перевода «Обломова» на немецкий язык{96}.

«Не знаю, как можно отделять себя от Обломова; лично я редко ощущал столько сочувствия к какому-либо другому персонажу, как к нему, и никогда не было у меня такой потребности прямо-таки вмешаться в действие, чтобы встряхнуть его: “Пробудись, пробудись, счастье пройдет мимо тебя, ты можешь еще его поймать!” И я думаю, большинство читателей ощутили это. Ибо мы полны сочувствия и симпатии, прежде всего к тем обстоятельствам и событиям, которые мы можем понять и которые мы пережили, поскольку отказались здесь от своего эгоизма, ведь и нас может не миновать такая же судьба. И есть ли человек, который, постоянно творя деятельно и целеустремленно, не был бы все же хоть раз в своей жизни Обломовым?»

* * *

В последний летний месяц 1902 года студент держит путь в Брюссель, где благодаря помощи Камиля Лемонье – «превосходного, отзывчивого человека, о котором я навсегда сохранил благодарную память» – и добродушию ван дер Стаппена – «как сердечно принимали меня, молодого человека, он и его крупная, высокая, веселая жена-голландка!» – Стефан Цвейг впервые пожмет руку Эмилю Верхарну. К тому памятному моменту первой встречи бельгийский поэт – «мое влечение к нему являлось в какой-то мере мистическим» – уже был для Цвейга кумиром и учителем. В последующие 15 лет в письмах он будет неизменно называть его «Maestro» и, несмотря на разницу в четверть века, сможет стать «чудесному мастеру жизни» преданным и верным другом, подлинным «верхарнианцем», как Стефан сам себя называл.

«Мне очень рано попались в руки стихи Верхарна. Тогда я счел это чистой случайностью, но впоследствии понял, что эта случайность была одной из тех неизбежных и, пожалуй, предопределенных необходимостей, которые определяют важнейшие моменты человеческой жизни».

Эмиль Верхарн родился 21 мая 1855 года в крохотном местечке Сент-Аман вблизи Антверпена во Фландрии в семье мелкого чиновника, предки которого занимались изготовлением сукна. Получив религиозное воспитание и окончив школу, он продолжил учебу в иезуитском колледже в Генте (позже там учился и автор «Синей птицы» Морис Метерлинк). Далее Верхарн обучался на юридическом факультете Лёвенского университета и прошел стажировку у адвоката и писателя Эдмона Пикара, многократного номинанта на Нобелевскую премию по литературе.

Непреодолимая тяга к творчеству (Верхарн, как и Цвейг, публиковал стихи с пятнадцати лет, писал в журналы и газеты под псевдонимом «Пантагрюэль»), мудрые и своевременные советы Пикара в конечном итоге определили его судьбу. «Я хотел бы суметь наполнить те разнообразные стихи, на которые меня вдохновляет Фландрия, обильным здоровьем, тучной жизнью, так восхитительно подчеркнутыми Иордансом во всем его творчестве», – писал Верхарн своему другу ван Аренбергу{97} в 1879 году.

Вдохновляясь национальными традициями живописи Рубенса, пребывая под влиянием бодлеровских мотивов{98}, спустя четыре года он издал в Брюсселе свой первый поэтический сборник «Фламандские стихи». Один из подписанных экземпляров Верхарн отправит любимому поэту Виктору Гюго. Не случайно Цвейг, публикуя в «Schuster & Loeffler» сборник избранной поэзии Верхарна в 1904 году, подчеркнет в предисловии: «Эмиль Верхарн, со времен Виктора Гюго, возможно, первый лирический поэт высокого стиля во Франции». Но признание и слава не спешили к порогу дома «бельгийского Виктора Гюго». Критики обвиняли поэта в отсутствии благопристойности, и за такие произведения, как «Свиньи», «Като», «Равнина», прозвали «Рафаэлем навоза». Интересно, что Лемонье за два года до выхода «Фламандских стихов» в своем романе «Самец» писал о «лошадином навозе и остром запахе свиной мочи», но «Рафаэлем навоза» нарекли почему-то не его, а Верхарна.

Поэт впадает в депрессию и удаляется в Форжский монастырь, где три недели проводит в полном одиночестве, наблюдая за монастырской жизнью. В июне 1886 года в парижском издательстве Лемерра выходит его второй поэтический сборник – «Монахи», посвященный поэту Жоржу Кнопфу. Цвейг полагал, что в «Монахах» «кристаллизуется в первый раз тонкое понимание психических оттенков» его поэзии. Далее, обращаясь к символизму и мистицизму, Верхарн создает трагическую трилогию «Вечера», «Крушения», «Черные факелы» и каждую новую книгу неизменно посвящает друзьям – Жоржу Роденбаху, Тео ван Риссельбергу, Вилли Шлобаху, Дарио де Регойосу, Ивану Жилькену, входившим вместе с ним в группу «Молодая Бельгия».

Увлекшись идеями социализма, в 1892 году Верхарн вступает в бельгийскую социалистическую партию, знакомится с рабочим движением. Читает лекции по искусству в Народном доме и Народном университете. Самый известный поэтический сборник того периода – «Города-спруты». Никто до него не делал городские реалии предметами поэтического внимания.

Огромный порт его – зловещий лес крестов;Скрещенье рей и мачт – на фоне облаков.Его огромный порт сквозь дым и мглу маячит,Где солнца красный глаз струями сажи плачет.

Город в его представлении – средоточие финансов, экономики, науки, центр социальных катаклизмов. И это было не случайно – в Бельгии в 1893 году прошла всеобщая забастовка, вызвавшая сильный общественный резонанс.

Герои, мудрецы, художники, пророки.Все стену тайн долбят, кто ломом, кто рукой;Одни сошлись в толпу, другие – одиноки,Но чувствует земля себя уже иной!

Все эти художественные образы находят воплощение в творчестве поэта-урбаниста задолго до встречи с Цвейгом, произошедшей в брюссельском доме скульптора Шарля Ван дер Стаппена: «Я впервые ощутил тогда крепкое пожатие его сильной руки, впервые встретил его добрый, ясный взгляд… Он так и устремлялся вам навстречу всем своим существом, и в первый же час нашего знакомства, как и много раз впоследствии, мне посчастливилось испытать на себе этот бурный, стремительный порыв его души к душе другого. Ничего не зная обо мне, он был уже полон благодарности за одну лишь мою симпатию к нему и подарил меня своим доверием только за то, что мне нравились его стихи. Бурный натиск его дружелюбия смёл последние остатки моей робости».

В последующие годы Стефан станет часто навещать того, «чья жизнь, в каждом ее мгновении, учила меня тому, что лишь совершенный человек может стать великим поэтом». Зимой он гостил у него в пригороде Парижа, в местечке Сен-Клу, где у Верхарна был дом – «до чего же тесен был его домик!» – а в августе неизменно приезжал во Фландрию, переводя новые стихи на немецкий язык, подолгу беседуя обо всем на свете с ним и его супругой, художницей-акварелисткой Мартой Массен, «неугасимым светочем его души, ярким факелом, озарившим всю его жизнь».

Мы еще заглянем с вами в скромное жилище и богатую душу бельгийского поэта на страницах этой книги. Обязательно вспомним и Валерия Брюсова, первого переводчика Верхарна на русский язык, трижды гостившего у него в Бельгии в разные годы. Поговорим о драме «Елена Спартанская», которую Верхарн посвятил Цвейгу и Брюсову, и, конечно, о рукописях поэта.

Не стоит забывать, что Цвейг неуклонно продолжал пополнять свою коллекцию раритетов. От Верхарна ему немало достанется после трагической гибели поэта на Руанском вокзале. «Он ревностно ковал и перековывал строки своих стихов, и в его корректурной правке отражается вся неукротимость воли Верхарна к совершенству. Его рукописи – это настоящие поля сражений, вдоль и поперек усеянные трупами павших от руки поэта слов, через которые лезут другие слова, чтобы в свою очередь так же пасть, и сквозь всю эту мешанину проглядывает, наконец, новая, более прочная форма. Поэт переделывал свои стихи (и, на мой взгляд, не всегда удачно) при каждом новом издании. Друзья, для которых его произведения успевали уже к тому времени стать чем-то нерушимым и близким, пытались почтительно и осторожно удерживать его от переделок, но все их старания были тщетны».

* * *

Окончание Венского университета стремительно приближалось, оттягивать с подготовкой диссертации дальше было нельзя. С весны третьего курса он снимает в Вене еще более тихую комнатку на Франкеюбергассе, 4, а затем на Тюльпенгассе, 6, где 18 месяцев подряд (отвлекаясь лишь на редкие прогулки по Вене с Максом Бродом и короткую поездку в августе 1903 года в Париж и на «очаровательный маленький остров» Иль-де-Бреа) читает книги французского философа-позитивиста Ипполита Тэна.

«Тэну принадлежат удивительные слова, звучащие, казалось бы, горько и сурово: “Без философии ученый – всего лишь ремесленник, а художник – шутник”. Истина, которую можно извлечь из этого афоризма, чрезвычайно важна для теории искусства, но для того, чтобы она раскрылась, необходимо сначала освободить понятие философии от его схоластических толкований». Это размышление Стефан приводит во вступлении к изданному в 1903 году альбому графики художника Лилиена. Отзвуки эстетического учения Тэна прослеживаются и в рецензии Цвейга на роман Гончарова.

Увлечение историей Франции, ее культурой, классической и современной литературой, долгие беседы с Камиллом Хофманом и свободное владение французским языком помогут Стефану «за пару месяцев переворошить весь академический материал, который более прилежные студенты с отвращением пережевывали почти четыре года».

Работа над диссертацией дала Цвейгу очень многое. Во-первых, знакомство с творчеством драматурга-елизаветинца Бена Джонсона, о котором французский философ подробно писал в «Истории английской литературы». Для оперы Рихарда Штрауса в 1933 году Цвейг, опираясь на комедию Джонсона «Эписин, или Молчаливая женщина» (1609), напишет либретто «Молчаливая женщина». Во-вторых, Цвейг обнаружил, что глава школы французских позитивистов признавал монументальную «Человеческую комедию» Бальзака величайшим хранилищем документов и называл ее создателя гениальным наблюдателем-систематиком. С таким определением Стефан был полностью согласен и уже в университете стал выписывать цитаты из произведений любимого Бальзака для составления будущего эссе о нем.

В-третьих, ему показалась занятной теория Тэна о том, что «чем более наглядно изображены в книге человеческие чувства, тем она более литературна, ибо назначение литературы в том, чтобы запечатлевать чувства». В дальнейшем эта мысль приведет Цвейга к правильным выводам. Он станет описывать именно чувства и страсти вымышленных героев своих новелл, а в литературных портретах и биографических эссе будет объяснять мотивы и поступки избранных личностей, повлиявших на ход истории через анализ их характеров, комплексов, составление психологических портретов.

«Какое удовольствие было наблюдать за тем, как этот слабый характер становится сильным!» – напишет он 1 сентября 1932 года Ромену Роллану после завершения биографии Марии-Антуанетты. Но до этого мы еще дойдем, а пока стоит помочь Цвейгу доблестно защитить титул доктора. «Мы зубрили ночи напролет» – и вот, наконец, в четверг 7 апреля 1904 года в Венском университете состоялся волнительный день защиты. Профессора Фридрих Йодль{99} и Лоренц Мюлльнер{100} по окончании доклада представили письменный отчет о диссертации{101} кандидата С. Цвейга. Комиссия похвалила его в первую очередь за выбор темы, ведь среди немецкоязычных студентов до него еще никто не занимался исследованием философских теорий Тэна. И самое главное, выпускнику поставили «отлично» за то, что весь материал при подготовке работы он старательно исследовал на языке оригинала, то есть на французском.

Девятнадцатого июля 1904 года Стефану Цвейгу торжественно присудили степень доктора философских наук. Наконец-то он мог вздохнуть с облегчением и словно в награду осенью получить из берлинского издательства «Egon Fleischel & C» долгожданный сборник своих новых рассказов «Любовь Эрики Эвальд».

Сборник включал рассказ «Странствие», напечатанный в «Neue Freie Presse» в апреле 1902 года. Рассказ «Звезда над лесом» («Stern überdem Walde»), повествующий о трагической любви молодого официанта Франсуа к родовитой польской графине Островской; узнав о ее отъезде в Варшаву, Франсуа бросается под поезд своей возлюбленной. Этот рассказ Стефан посвятил австрийскому поэту Францу Карлу Гинцки. Центральный рассказ «Любовь Эрики Эвальд», посвященный Хофману, как вы помните, уже был написан двумя годами ранее.

Последний рассказ, «Чудеса жизни» («Die Wunder des Lebens»), был посвящен университетскому другу Стефана, юристу Гансу Миллеру{102}. Еще одна кровавая трагическая история, будто бы происшедшая в Антверпене в XVI веке. Цвейг описывает противостояние между католиками и протестантами, погубившее много мирных людей, в том числе родителей еврейской девочки Эстер. Несчастная Эстер чудом остается в живых, но отныне воспитывается в удочерившей ее католической семье. Однажды к отчиму пятнадцатилетней девочки обратился художник, получивший заказ изобразить для церковного алтаря Мадонну с младенцем. Так девочка по воле Бога станет прототипом Мадонны для картины и прихожанкой ранее чуждой ей церкви. Когда на эту самую церковь нападут разъяренные бандиты с вилами, Эстер не побоится грудью защитить алтарь и картину, но обезумевшие люди убьют смелую девочку. «Убьют» они и Господа в сердце талантливого и верующего художника, пришедшего утром в церковь и обнаружившего в руках Эстер нарисованную им когда-то Мадонну с младенцем.

Аромат венской кофейни

Венское кафе представляло собой заведение особого рода, которое невозможно сравнить ни с каким другим в целом мире{103}.

Жарким июньским днем 1905 года в двери венского кафе «Pucher» вошел бедно одетый юноша с исписанным блокнотом в руках. Вряд ли он рассчитывал купить там пирожное, ведь кафе, располагавшееся на углу Вальнерштрассе и Кольмаркт по соседству с главной придворной кондитерской «Demel» и ювелирной мастерской «Rozet & Fischmeister»{104}, считалось одним из самых дорогих и роскошных в городе. Юноше было 14 лет, звали его Филипп Мюллер{105}. Весной того года он самостоятельно приехал в Вену из города Карансебеш в Венгрии{106}. Дома успел окончить гимназию и стать корреспондентом одной местной редакции. Его репортажи вызывали настолько оживленные споры, что однажды на газету подали в суд за клевету, но забрали заявление, узнав, что под псевдонимом скрывается несовершеннолетний автор.

После неудачной попытки учебы в педагогическом колледже Клаузенбурга{107}, конфликта с родителями и приступов депрессии юнец окажется в Вене. Несколько дней преследуя Стефана Цвейга, он в тот июньский день вручил ему за столиком кафе «Pucher» рукопись своих стихов о космосе, Вселенной, смыслах мироздания, надеясь, что именитый новеллист поможет с публикацией. Цвейг вежливо берет стихи, но случайно теряет рукопись. Остается загадкой, почему Филипп, узнав о случившемся, не попытался восстановить «космическую поэзию» по памяти. Человечество о содержании этой тетради так никогда и не узнает.

Зато о бедах и нужде юноши в скором времени узнают его родители, ведь в Вене поэт жил впроголодь, помощи ни у кого не просил и дотянул до того, что, однажды упав в голодный обморок, оказался в больнице. Разъяренный отец заставил «блудного сына» последовать примеру старших братьев и поступить в Венский университет для изучения химии и фармацевтики. Так Филипп не по своей воле оказался на лекциях профессоров Огюста Анри Фореля, Жозефа Бабинского, Зигмунда Фрейда. Постигая основы философии и психиатрии, медицины и анатомии, вечерами, как и прежде, он покорно служит любимой музе, читает романы и пьесы, сочиняет стихи.

Пройдет двадцать лет, Филипп Мюллер станет крупным специалистом по русскому театру и прославится под именем Рене Фюлоп-Миллер. Огромный интерес к России, ее традициям, деревенскому и городскому укладам, сочинениям Толстого и Достоевского, которые он читал в подлиннике, приведут его в Москву, Тверь, Ленинград, на Кавказ, в усадьбу Ясная Поляна. В Москве Рене полулегально скупит машинописные копии рукописей Достоевского и в мюнхенском издательстве «Piper-Verlag» опубликует восемь томов неизвестных ранее материалов русского классика{108}. Спустя 36 лет, в июле 1941 года, Рене Фюлоп-Миллер приедет в Оссининг{109}. Цвейг, внимательно прочитав его книгу «Триумф над болью»{110}, будет долго расспрашивать Рене о реакциях организма на повышенные дозы снотворных средств, станет искренне интересоваться свойствами различных ядов и психологией людей, склонных к суициду.

Я столь подробно остановился на этом малоизвестном русскому читателю имени по двум причинам. Во-первых, одно из прощальных писем перед смертью Цвейг отправил именно Рене Фюлоп-Миллеру: когда читатель дойдет до последней главы книги, у него уже будет представление об этом забытом гении. Во-вторых, пример их встречи в «просветительском центре», как Стефан называл венские кофейни того времени, демонстрирует, каким оптимально удобным способом можно было «заваривать» крепкие, словно густой черный кофе, отношения между писателями разного положения, ранга, статуса в столице Австро-Венгерской империи.

Так, в кафе «Griensteidl» в апреле 1891 года состоялась первая встреча драматурга Германа Бара и юного Гофмансталя. «Лорис»{111} буквально потряс Бара сначала своим сочинением, присланным в редакцию, а затем и возрастом: Бар ожидал увидеть перед собой убеленного сединой писателя в строгом костюме, широкополой шляпе и очках, а к столику неожиданно подошел мальчуган в коротких брюках. Эту историю со слов самого Бара Цвейг приводит в мемуарах: «Неожиданно к его столу легким шагом подошел стройный, еще безусый гимназист в коротких подростковых брюках и отрывисто произнес высоким ломающимся голосом: “Гофмансталь! Я и есть Лорис”. Даже годы спустя Бар волновался, рассказывая о том, как он был ошеломлен. Сначала он не захотел поверить, что подобным искусством, подобной широтой и глубиной видения, таким поразительным знанием жизни владеет гимназист, который еще и не начал ее». Артур Шницлер, в тот апрельский вечер также присутствовавший в кафе, записал в дневнике, что впервые в жизни беседовал с гением.

Не сохранившееся до наших дней венское кафе «Griensteidl» было открыто на первом этаже трехэтажного дворца Дитрихштайн в 1847 году, за несколько месяцев до первой европейской революции. Цвейг не случайно называл это место «резиденцией молодой литературы», ведь спустя 43 года после открытия именно там Герман Бар основал литературное движение «Молодая Вена» и стал его самопровозглашенным руководителем и вдохновителем. В «Griensteidl» за небольшими мраморными столиками регулярно встречались люди особого склада мышления и характера, пионеры венского модернизма, бросившие вызов моралистической традиции литературы уходящего века. Поэты, писатели, композиторы, редакторы, в числе которых были Феликс Зальтен, Рихард Бер-Гофман, Карл Краус, Гуго фон Гофмансталь, Рауль Ауэрнхаймер, Петер Альтенберг, Артур Шницлер (порой встречи собирали более тридцати участников), в силу своих талантов и возможностей вдохнули новый кислород, «новую жизнь в умирающую нравственную и политическую традицию». Герман Бар называл их заседания «Платоновской Академией», венцы дали им определение «литераторы кофейни», а Цвейг писал, что лучшие представители этого течения, пользуясь палитрой художественных средств, «впервые смогли придать самобытной австрийской культуре европейское значение». Сам Цвейг в силу своего юного возраста к составу группы «Молодая Вена» не принадлежал, однако наряду с Робертом Музилем, Йозефом Ротом и Эдён фон Хорватом стал последователем литературного модернизма.

«Друзья? На самом деле мы не друзья – мы просто не заставляем друг друга нервничать», – с немалой долей иронии однажды скажет Рихард Бер-Гофман о своих единомышленниках. Удобнее всего им было встречаться в бильярдной и основном зале «Griensteidl» на площади Святого Михаила – Михаэльплац, 2. Но нередко обсуждения происходили и в холостяцкой квартире Шницлера, и в домашней библиотеке Бер-Гофмана, где звучал хор обсуждений, дискуссий, споров, поднималась волна новых идей в пользу произведений современных художественных течений – символизма, импрессионизма, декаданса.

Через четыре года Герман Бар наладит в Вене выпуск еженедельной газеты «Время» («Die Zeit»), на страницах которой станет излагать принципы группы. Но уже зимой 1897 года дворец Дитрихштайн в ходе реконструкции площади снесут и сподвижники венского модерна переместятся в не менее чудесное кафе «Central», где продолжат собираться, пусть и совсем недолго.