Трудный возраст века

На сегодня массовый читатель в самом деле не пошел дальше Бродского. К примеру, чиновники – важнейшие люди для культурной политики при нынешнем огосударствлении финансов, – если и интересуются стихами, то в основном остаются «людьми Евтушенко». Но появляются уже среди них и поклонники Бродского, такие как мэр Екатеринбурга Евгений Ройзман, повесивший портрет Бродского у себя в кабинете, или мэр Череповца Юрий Кузин, размещающий стихи Бродского на своей страничке «ВКонтакте».

Возможно, лет через двадцать определится и следующий лидер читательских симпатий. Пока же нам остается со смиренной печалью смотреть на чужие «феррари», не слишком гордиться теми невысокими кочками, на которые нам удается забраться, и не слишком завидовать столь же скромным успехам коллег.

«Лиterraтура», 27.01.2015

Бесовский календарик

В последние дни октября старательные мальчики и девочки готовят костюмы скелетов, парики ведьм, приделывают себе вампирские клыки и собираются на тематические школьные дискотеки. А продвинутые отцы семейств качают с торрентов ужастики, вырезают из тыкв нового урожая аляповатые головы и думают, как закрепить внутри них зловещие свечки. А столичные клубы ждут толпы веселых гостей на балы бутафорской нечисти, предвкушая солидную выручку.

А еще это золотое время для тех, кто делает себе общественное имя борьбой за нравственные и духовные устои. В этом году, например, решил прославиться вятский юрист Ярослав Михайлов, пожаловавшийся на Хэллоуин в Генеральную прокуратуру. В своем заявлении он не только изложил привычную риторику насчет «пропаганды культа Сатаны», но и сослался на супермодную юридическую новацию сезона – «пакет Яровой».

Между тем, если верить центру Левады, число отмечающих Хэллоуин в России за последние десять лет выросло более чем вдвое, с 4 до 9 процентов, причем среди людей в возрасте от 18 до 24 лет его празднует каждый пятый. То есть шутки шутками, а праздник-то стал всенародным – как минимум более популярным, чем некоторые государственные праздники.

Наш ли праздник Хэллоуин или не наш? Смешно даже спорить на эту тему.

Ну конечно, не наш! А также не немецкий, не французский, не китайский и не индийский. Это все придумал Черчилль и предшествующие ему англосаксы. Голливуд намертво впечатал хэллоуинские штампы в каждую мыслящую тыкву мира сего. Это культурная и коммерческая агрессия мировых хозяев дискурса, чужеродно торчащая из нашей российской жизни как фальшивый вампирский клык.

А если с другой стороны посмотреть, абстрагируясь от чуждой традиции и заемных атрибутов – вполне себе свойский, нашенский такой праздник.

Это ведь не Госдеп учил нас в детстве садистским стишкам, в которых мальчик находил в подвале то гранату, то пулемет с летальными последствиями для себя или окружающих. И страшные истории в пионерлагерях рассказывали перед сном не по наущению шефа ЦРУ. И Баба-Яга никому из нас не казалась однозначно отрицательным персонажем. И разве не обаятельная чертовщинка сделала культовым роман «Мастер и Маргарита»?

То есть поиграть с нечистой силой, с явлениями таинственными и зловещими у нас тоже любят – без фанатизма, конечно. Оттого и праздник прижился. Косвенно это признают и некоторые противники Хэллоуина, предлагая в порядке духовного импортозамещения подобрать какой-то более пристойный аналог в нашей собственной традиции.

Ныне общеизвестно, что Хэллоуин берет начало от древнего кельтского праздника Самайн, посвященного поминовению умерших. Кельты считали, что в это время между миром живых и миром мертвых открывается проход – как бы сейчас сказали, «портал», – совершенно необходимый для того, чтобы живущие могли должным образом почтить своих предков, но вместе с тем и чреватый неприятными коллизиями, связанными с проникновением злых духов в «реальный мир».

Меньше внимания обращается на то, что Самайн, как и многие языческие праздники у разных народов, отмечался несколько дней подряд, и та безумная ночь, которую позже стали соотносить с кануном Дня всех святых, была лишь кульминацией праздника. В этом смысле любопытно посмотреть на то, в каком календарном контексте находится Хэллоуин в России.

Вот день перед Хэллоуином – это что? Это 30 октября – День памяти жертв политических репрессий. Тоже день, посвященный мертвецам, как и Самайн.

Жертвы этих репрессий (да что там, и жертвы опричнины тоже) у нас почему-то всегда под вопросом, всегда в центре дискуссий. Сколько их было на самом деле? Были ли все из них невинны, или же кто-то получил по заслугам? Зато насчет палачей, кажется, есть некоторый консенсус. По крайней мере, почти никто не делает из них воинов света, рыцарей с хрустальными сердцами. Бесы – они и есть бесы. Причем самого унылого, канцелярского рода, никакой романтики, никакого дьявольского обаяния.

А как насчет предыдущего дня гипотетического «русского Самайна»? А вот вам пожалуйста: 29 октября, день рождения комсомольской организации – самых отчаянных бесов кузницы и грибницы. «Напылили кругом, накопытили и умчались под дьявольский свист» – поторопился написать Есенин, ибо умчались эти товарищи лишь многие десятилетия после его смерти, унося в офшоры жирные куски бывшей народной собственности с тем же гиканьем и свистом, с каким когда-то рушили церкви и утверждали революционный быт.

А уж о том, какой день наступает ровно через неделю после хэллоуинских вечеринок, и говорить нечего. В этот день страна когда-то праздновала годовщину обретения упомянутыми бесами власти над ней. Главный праздник был, главнее Пасхи и Рождества. И ведь радовались люди, улыбались, пили-гуляли – совсем недавно.

То есть что-то все-таки есть в этих днях на стыке двух осенних месяцев. Что-то такое в воздухе, от чего так и хочется сказать: 

Закружились бесы разны….  …словно листья, словно листья к ноябрю.

Или: 

…словно Ленин, словно Ленин в Октябре.

И как в этом истинно сатанинском календарном окружении выглядит игрушечный бал притворных ведьм и вампиров, оборотней и лепреконов? Да просто как невинный детский утренник.

Да и вообще, много ли у нас праздников, которые можно было бы отметить добровольно, весело и с душой? Да как-то негусто, знаете ли: Новый год да Пасха. К праздникам, которые для своих нужд установило государство, серьезно относиться нельзя; полагаю, что День взятия Бастилии у нас от чистого сердца отмечает больше людей, чем 12 июня, «День России». Или вот 4 ноября – день изгнания поляков из Кремля, куда сами же русские бояре их и пригласили. Еще добро бы давали людям Русский марш нормально провести – так не дают и этого.

А праздника русскому человеку не хватает. И если сами не можем пока ничего нового придумать – «в порядке импортозамещения», – то почему бы не позаимствовать?

У нас есть, например, целая могучая опора православной духовности и нравственности, полностью ввезенная из-за рубежа. Я имею в виду наших «патриотических байкеров». Ну ведь абсолютно все заемное: мотоциклы, шмотки и даже само название. А вот поди ж ты: обличают американскую демократию, бросают вызов самому Диаволу, олицетворением которого выступает невиннейший Райкин-сын.

Вот так и Хэллоуин рано или поздно обрусеет. Надо только понять, что в эту ночь происходит.

Ведь Воланд с компанией прибыл в Москву и убыл из Москвы, а зло никуда не делось. Оно было до его визита и осталось после. Он не принес с собой зла, он лишь проявил это зло, заставил его быть видимым.

Так и на Хэллоуин – Сатана не торжествует, зло не торжествует. Мы лишь отделяем зло от себя, ибо только мы и есть его источники. Отделяем, проявляем и заставляем быть видимым. И тогда его можно уловить и запереть, как это делали «охотники за привидениями».

И ничего страшного не произойдет, пока свеча не погасла в тыкве.

АПН, 01.11.2016

Фидель Кастро: унесенный призраками

Эта новость застала меня на рынке, в мясном ряду, где я приценивался к свежим цыплятам. Цыплята были упитанные, всего по 200 рублей штука, брать их было стратегически верно. И надо же было мне, протянув продавщице кровную тысячу и ожидая сдачи, по-быстрому обновить ленту новостей на смартфоне. А там: «Умер Фидель Кастро».

Не самое удачное место для скорби по революционному вождю – и особенно для солидарности с его народом, который, как говорят, до сих пор наслаждается пустыми полками социалистических магазинов. Да и времени не было – столько всего нужно было купить. Взять хотя бы соседний ряд, рыбный, где за мое внимание соперничали и семга, жирнее моего кошелька, и байкальский муксун, и дорадо с сибасом. Осетр из аквариума смотрел так отрешенно, как будто все земные создания надоели ему еще с палеозоя: «Фидель? Какой такой Фидель?»

Наверное, мы предали революцию, променяли ее на пошлое продуктовое изобилие. Может быть, русские просто устали от нее. Давно уже наш кумир – Столыпин, и нам не нужны великие потрясения. Даже у коммунистов официальный лозунг: «Россия исчерпала лимит на революции».

Двадцать пятого ноября в Гаване умер человек, у которого было время устать не то что от революции – от самого себя. Его борьба, некогда простиравшаяся на иные континенты, в последние годы сжалась до борьбы за продление собственного номинального существования. Он сражался в Сьерра-Маэстре старости, но так и не вошел в Гавану бессмертия. Никто не войдет.

О чем же мы тогда спорим? Зачем одни прославляют героического команданте, не желая и дня прожить в созданном им мире, а другие провожают плевками старика, который лично им не сделал и не мог сделать ничего плохого? Обличать его преступления, всерьез анализировать его провалы и достижения – это правдорубство? кощунство?

Мне кажется, это просто занудство. Он же рок-звезда, разве не видите?

Почему рок-звезда? Потому что время было такое, время рок-н-ролла в музыке, политике и космосе. Фидель и Че на Кубе, The Beatles в западном мире, Гагарин у нас. Евтушенко, стиляга на службе у пропаганды, чувствовал это, тянулся куда-то туда же и воспевал Фиделя явно не только по долгу службы.

В СССР много говорили о Кубе. Трескотня на кубинскую тему временами стояла просто оглушающая. «Монкада», «Гранма», «барбудос», «гусанос», «Плайя-Хирон» – все эти слова у каждого советского школьника от зубов отскакивали. Вот только связной картины от этого в голове не появлялось. Кубинская революция была тотально мифологизирована.

«Принц» и «нищий» в этой истории менялись местами, как и у Марка Твена. Сквозь зубы признавалось, что Фидель Кастро – сын богатого землевладельца, представитель элиты испанского происхождения. А вот диктатор Батиста (не упоминаемый даже по имени, как будто имя «Фульхенсио» придало бы его образу ненужную человечность) был воплощением чистого зла, созвучным злой колдунье Бастинде.

И уж совсем не афишировалось, что Батиста был мулатом, выходцем из самых низов, познавшим тяжелый труд, в том числе на плантациях сахарного тростника. И что в свое время он тоже побывал в роли революционера, возглавив так называемое «восстание сержантов». Более того, однажды он проиграл президентские выборы и восемь лет мирно сидел в оппозиции. Правда, в 1952 году он все-таки совершил военный переворот (кстати, поддержанный тогдашними, докастровскими кубинскими коммунистами).

Вот этот-то почти семилетний период диктатуры нам может быть довольно интересен. Кто был наиболее естественной опорой режима Батисты? Такие же люди, как он, в детстве пивший из канав и спавший в одной комнате со всей семьей: «силовики» из низов, нувориши, дорвавшиеся до власти, до колоссальных денег и сказочных удовольствий. Полковник Захарченко из МВД и генерал Лопырев из ФСО смотрятся как типичные «люди Батисты».

Батиста сделал ставку на «иностранные инвестиции», на превращение Кубы в «туристический кластер» и «территорию опережающего развития» с блэкджеком и шлюхами. И он добился успеха: на острове появились роскошные отели, строились внушительные здания, дороги, тоннели. Гавана стала одним из богатейших городов мира. Говорят, что именно Батиста заложил основы той уникальной медицины, которой по сей день славится Куба.

Только две претензии были к Батисте. Во-первых, он все-таки был узурпатором; пойдя на «второй срок», а потом и на «третий срок», он столкнул Кубу с демократического пути, на который она встала совсем недавно. Во-вторых, он до такой степени открыл шлюзы для тотальной коррупции, что его правительство практически срослось с американской игорно-наркотической мафией. Ну и, наконец, он по-прежнему оставался выскочкой и грязнокровкой для кубинской постколониальной элиты.

Все это делало Фиделя Кастро, мажора, равнодушного к материальным ценностям, с университетским дипломом юриста в кармане, идеальным лидером оппозиции, причем в первую очередь для наиболее рафинированных слоев кубинского общества.

Ну а дальше начались чудеса. Чудесная амнистия со стороны великодушного Батисты после штурма казарм Монкада, чудесное спасение при разгроме десанта с «Гранмы», чудесное превращение горстки бойцов в могучую революционную армию, чудесный новогодний вход в Гавану. И спустя полтора месяца – ненавязчивый перехват власти Фиделем у новосозданного революционного правительства. А еще через два месяца – триумфальный визит… нет, не в Москву. В Нью-Йорк, как и положено рок-звезде.

Звездой он тогда уже был, а коммунистом еще не был. По-видимому, коммунистом его сделали американцы. Просто очень сильно подозревали в нем коммуниста, и он решил, по русской поговорке – «лучше грешным быть, чем грешным слыть». Советский Союз поспешил на помощь, когда США отказались покупать кубинский сахар, а уж после операции в заливе Свиней революционному лидеру (к тому времени начисто забывшему, что надо бы провести свободные выборы и передать власть законно избранному президенту) и вовсе деваться было некуда.

Вот как было спрессовано время в 1961 году: 12 апреля – полет Гагарина, 19 апреля – разгром «гусанос» на Плайя-Хирон, 1 мая Кастро объявляет, что Куба будет строить социализм.

В экономическом смысле Кастро сделал неверный выбор, но это потом стало понятно, а тогда – как он мог об этом знать? Ведь он вступал в союз со страной, только что первой покорившей космос. Со страной, показывавшей внушительные темпы роста. Соревнование двух систем тогда вовсе не казалось проигранным.

Экономически дружба с Кубой сразу же стала для СССР довольно накладным проектом, и знаменитую песню, которую пел Кобзон с приклеенной бородой, народ не случайно тут же переделал в «Куба, отдай наш хлеб, Куба, возьми свой сахар».

А вот в пропагандистском смысле Фидель со своим революционным проектом был для советских коммунистов настоящей находкой.

«Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым», – провозгласил классик революционной агитки. В том же 1961 году КПСС пошла на грандиозный блеф, объявив о построении коммунизма к 1980 году, а между тем советское руководство шаг за шагом приближалось к геронтократии. Хрущев нагнетал революционную риторику в неотроцкистском духе, тогда как страна хотела покоя и все больше затягивалась мещанско-бюрократической тиной.

И вот – нашелся тот, кто эту «молодость мира» будет олицетворять. Молодой, красивый, талантливый и даже, в отличие от Байрона, не хромой. Можно сказать, «и юный Фидель впереди». Революция продолжается, но где-то там, на далеких островах и в горах со странными именами. Это вполне устраивало и бодрые ансамбли комсомольской песни, и заплывавших жиром советских чиновников.

Правда, за эту красочную вывеску надо было платить, платить и платить – многие миллиарды долларов. В итоге было не очень понятно, так ли уж сильно паразитизм Батисты на американских инвестициях был хуже паразитизма Фиделя на советских субсидиях.

Но Фидель значит «верный», и даже если он сделался коммунистом не без внешнеполитического расчета, его верность коммунистическим идеям после предательства главного спонсора впечатляет.

И кстати, тот выбор начала девяностых, по сути выбор в пользу независимости Кубы, против ее сдачи на милость Америки, был правильным. В то время мы всей Россией сходили на экскурсию в «мир Батисты» и сейчас с трудом оттуда выбираемся. А Фидель стоял как скала – и Россия, изрядно и разорительно поплутав, приходит к тому же. Пусть мы больше не хотим социализма, но мы хотим независимости.

Может быть, отчасти и ради этого урока Фиделю была дана такая долгая жизнь. Все-таки рок-звезды должны умирать молодыми. Он мог уйти вместе с Че в 1967 году. Он мог уйти вместе с Гагариным год спустя. Но у него, видимо, оставалась еще одна миссия, которую надо было исполнить. Будем надеяться, что он присоединился к заждавшимся его милым призракам с чувством выполненного долга.

АПН, 27.11.2016

Брежнев, опыт стабильности

«Не Брежнева тело, а юность мою вы мокрой землей закидали». Когда Всеволод Емелин написал эти строки, большинство жителей страны так или иначе соотносило свою жизнь с эпохой Брежнева. Одни состарились вместе с ней, другие были ею вынянчены.

Сто десять лет со дня рождения «дорогого Леонида Ильича» мы отмечаем (более чем скромно) в другой стране, с другим населением. Сегодняшний «средний русский» родился приблизительно в год смерти Брежнева; первая чеченская, МММ и дефолт, а не Олимпиада, не «Союз» – «Аполлон» и не колбаса по 2,20 – вот опорные точки его отроческого общественного опыта.

В «кипящем слое» публичной дискуссии, в блогах, в СМИ тон давно уже задают «дети Ельцина». «Родом из Брежнева» сегодня люди за пятьдесят. Но именно они пока еще составляют большинство в нашем политическом классе. И Дмитрий Анатольевич Медведев, и Сергей Владиленович Кириенко и, тем более, Владимир Владимирович Путин – «дети Брежнева». Соответственно, политическая культура брежневской эпохи до сих пор служит для них точкой отсчета.

На первый взгляд это точка отталкивания. Можно сказать, что у наших руководителей сохранился «брежневский синдром». Например, никто из них уже не стремится увешивать себя орденами. И никто из них уже не ищет литературной славы, не нанимает писучих негров для изготовления беллетризированных мемуаров. И, конечно, политическая элита не желает и намека на геронтократию. Она исповедует культ молодости, культ спорта и проводит не афишируемую, но последовательную политику отсечения стариков. Где теперь Зубков, Фрадков, Якунин? При Брежневе они так и оставались бы «членами и кандидатами в члены Политбюро».

Но есть одна политическая идея, милая сердцу наших правителей, которая соотносится с наследием Брежнева не вполне однозначно. Помните, да? «Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Сказал это Столыпин, но ему не дали ни двадцати, ни даже десяти лет. А вот Брежневу дали, и это был своего рода исторический эксперимент.

На самом деле Брежнев был первым лицом всего 18 лет, значительно меньше Сталина и даже меньше Николая II, но при его жизни было ощущение, что он правит бесконечно долго – так долго, что даже сама природа не в силах это прекратить. Так думали не только в диссидентских квартирах, где советские интеллигенты, оттрубив смену в своих институтах марксизма-ленинизма, жадно вслушивались в бронхиальные хрипы радио «Свобода» – ну когда же, когда? То же чувство, пусть и в другой тональности, проникало и в официоз.

Так, «Комсомольская правда» время от времени публиковала и обсуждала письма разочарованных молодых людей, жаловавшихся на спокойное, равнинное течение жизни, в котором нет решительно никакого места подвигу. Газета утешала их примером удачливых сверстников, которым посчастливилось спасти из огня или из полыньи то ребенка, то котенка, то целое колхозное стадо.

Наследники Брежнева назвали это «застоем». Мы предпочитаем термин «стабильность». Стабильность – это когда народ не дергают, не вовлекают его в вихри истории, позволяют ему медленно, но неуклонно отъедаться. А когда нет новых идей, нет простора для действий и нет способности гибко реагировать на меняющуюся ситуацию? Это, само собой, застой. Вместе же это было единое явление.

Послужила ли брежневская стабильность образцом для стабильности путинской? Изначально вряд ли. Просто совпали исторические стадии. И после хрущевского бардака, и после ельцинского лихолетья перед страной стояла одна и та же задача «нормализации».

Можно сказать, что путинская стабильность была построена на иной элементной базе. Это, во-первых, открытость миру и более или менее единая с остальным миром экономическая система. Во-вторых, это широкая свобода от пропагандистских ограничений и, следовательно, от обязательств перед населением.

Не то чтобы брежневское руководство сильно волновалось из-за опрометчивого обещания Хрущева построить коммунизм к 1980 году. Но заметное понижение уровня жизни – например, обозначенное на ценниках – было абсолютным табу. Советские люди должны были жить все лучше и лучше – как минимум на бумаге.

Эта политика, следствием которой был легендарный «дефицит», приводила к интересному идеологическому феномену. Люди перестали молиться на портрет Ленина, они стали молиться на «колбасу», на «джинсы», на потребительские фантасмагории вроде «румынского гарнитура». В центре же позднесоветского пантеона располагалась бутылка водки, удержавшая за собой роль параллельной валюты вплоть до начала 1990-х.

При этом советский человек не был беден в денежном смысле. Ему некуда было тратить деньги. И даже те, кто хорошо зарабатывал – например, писательская или артистическая элита – часто спивались по той именно причине, что заработанное было проще всего спустить на выпивку и закуску. Как вариант – на женщин, на бесконечные романы, браки и разводы, ибо промискуитет при Брежневе был столь же фетишизирован, как и то, что мы теперь небрежно называем «шопинг».

Два десятилетия брежневской стабильности вовсе не исполнили мечту Столыпина. Общество нищих романтиков они превратили в общество невротизированных потребителей, зажатых между профсоюзным собранием и очередью в винном.

Путину представилась возможность переиграть брежневскую стабильность, построить правильный, здоровый брежневизм.

Можно сказать, что ему повезло иметь дело с нами, людьми несоветскими, которые не закатывают глаза при слове «семга» или «карбонад», «Париж» или «мерседес» и которым не требуется разрушать страну ради доступа к этим благам. В «сытые нулевые» десятки миллионов людей наелись от пуза – и это привело к «выгоранию» потребительского зуда. Миллионы людей посмотрели на заграницу – и это развеяло миф о благословенном Западе.

Казалось бы, в этих условиях, с этими новыми степенями свободы наша стабильность не должна была выродиться в застой, подобный брежневскому. Тем не менее трудно не провести аналогию между текущим президентским сроком Путина и последними годами правления Брежнева.

В обоих случаях мы видим внутреннее замедление экономики, позже усугубленное падением цен на нефть. В обоих случаях налицо обострение внешней обстановки. Как и в начале 1980-х годов, уровень материальной жизни падает, а тонус жизни политической слабеет. А периодические ссылки на «майские указы» все больше напоминают «решения майского/сентябрьского/февральского пленума ЦК КПСС».

При этом власть вроде бы постоянно говорит о готовности к переменам, об открытости к новым идеям, строит планы каких-то реформ, но это не меняет общей атмосферы. Можно сказать, что мы переживаем эпоху «перестоя» (перестройка+застой).

Неужели мы обречены на порочный круг: «стабильность» переходит в «застой», за «застоем» следуют «ветры перемен», за ними настает «бардак», а следом – новая «нормализация»? Это было бы тем более печально, что понятие «мы» с каждым циклом сужается: СССР – РФ – что дальше?

Неудивительно, что Брежнев вступает в прямую идейную конкуренцию с нынешним руководством. В России нет «Брежнев-центра» – да и где бы он мог быть? – но чем хуже идут дела в России сегодняшней, тем ярче краски мифа о «золотом веке» Леонида Ильича.

Конечно, этот миф популярнее всего среди тех, кто эту эпоху не застал, кто не испил чашу бесконечных бытовых унижений, кто вдохновляется картинками идеального новогоднего стола советской семьи: шампанское, напиток «Байкал», шпроты, баночка красной икры и «Ирония судьбы» в телевизоре. Но есть и объективные вещи.

Например, каким-то образом СССР, имея заведомо нежизнеспособную плановую экономику, мог содержать более мощную армию и вместе с тем обеспечивать гражданам множество бесплатных вещей. Каким-то образом СССР мог себе позволить не «оптимизировать» школы и поликлиники, не вводить поборы за капремонт, за парковку, не повышать налоги.

В отличие от Сталина, Хрущева и Ельцина Брежнев не стал предметом ожесточенных споров. Его посмертная судьба интереснее: будучи презираемым героем анекдотов при жизни, он превратился в респектабельную часть нашего наследия – и уж во всяком случае не в «мелкого исторического деятеля эпохи Аллы Пугачевой». Со временем выясняется, что большего величия в оценке потомков достичь невозможно и что встать вровень с Брежневым – это максимум, о котором может мечтать любой руководитель нашего государства.

АПН, 19.12.2016

Через ПЕН-колоду

В наш век тотального пиара скандал с исключением Сергея Пархоменко из рядов Русского ПЕН-центра может быть воспринят некоторыми как пиар-ход этой организации.

В самом деле – жила себе почтенная писательская контора, никого особо не волновала, а тут вдруг – массовый интерес, не меньше чем к передаче Исаакиевского собора. Причем интерес главным образом меркантильного свойства: а что же дает корочка ПЕН-центра? Может быть, там людям, по старой совписовской традиции, дачи выделяют или путевки в дома творчества раздают?

Увы, ни то и ни другое. Одни говорят, будто статус члена ПЕН-центра позволяет без проблем получить британскую визу. Иные же, скептики, отрицают даже это.

А раз так, то самое ценное, что человек в наше время может обрести от вступления в писательское объединение – это быть исключенным из него. Увы и ах.

И в этом смысле Сергею Пархоменко тоже достался пиар-подарок, причем совершенно уникальный, учитывая беспрецедентность решения исполкома Русского ПЕН-центра.

И совершенно незаслуженный – ибо ну какой из Пархоменко «поэт, эссеист, романист» (так переводится сокращение PEN)? Прямо скажем, никакой – и не в смысле «плохой», а в смысле никакой вообще. И рядом с другими «великими исключенными» он смотрится столь же гармонично, как Паниковский рядом с Мильтоном и Гомером. Пастернак – и Пархоменко. Солженицын – и Пархоменко. Каково?

И тем более незаслуженный, если учесть, за что его исключили. Не за вольнодумные книги и не за смелые выступления, а попросту за грязное бытовое оскорбление основателя и многолетнего президента Русского ПЕН-центра Андрея Битова.

И тем не менее факт есть факт: в отличие от таких очевидных литературных величин, как Виктор Пелевин, Захар Прилепин или Алексей Иванов, радиожурналист Пархоменко в ПЕН-центре состоял, да и не просто сам по себе, а еще и вместе с супругой, Варварой Горностаевой. Вот такое талантливое семейство.

Кто же их, голубчиков, принял и зачем?

Приняла их, вместе с десятками других литераторов и паралитераторов, Людмила Улицкая в бытность вице-президентом организации, в конце 2013 – начале 2014 года – поспешно, списком и скопом. Для чего устраиваются такие «ленинские призывы» – тоже понятно: чтобы захватить власть. В данном случае через Улицкую власть в ПЕН-центре пытался захватить некто Ходорковский (помните «Конгресс интеллигенции»?), и понятно, какой характер должна была получить деятельность организации в случае успеха.

Однако успеха не воспоследовало, свежепринятая массовка погоды не сделала, и тогда усилившаяся «либеральная фракция» принялась действовать не мытьем, так катаньем: одно за другим стали появляться письма и обращения от имени «членов ПЕН-центра», то есть именно этой конкретной фракции, которые, пройдя через рупоры прессы, воспринимались публикой как позиция ПЕН-центра в целом, ведь, за неимением в русском языке артиклей, слово «члены» можно понять и как «все члены в целом», хотя это было отнюдь не так.

Чему же были посвящены эти коллективные плачи? Тоже вещам вполне ожидаемым: свободу Надежде Савченко, свободу Олегу Сенцову (украинскому горе-террористу и горе-режиссеру), отстоим библиотеку украинской литературы. Сплошная забота об Украине, как будто это не русский ПЕН-центр, а украинский (при том, что на Украине есть же и свой). И при всей взволнованности украинской темой – ни единой нотки тревоги из-за убийства украинского писателя Олеся Бузины. Хотя стоит ли удивляться – а то мы взглядов Ходорковского не знаем?

Впрочем, в декабре 2014 года Людмила Улицкая, обвиненная в «рейдерском захвате» организации, вынуждена была уйти из руководства, и за ней потянулись на выход такие, например, мастера слова, как Любовь Сумм, Ирина Ясина и Зоя Светова. Конечно, добровольный выход будет послабее исключения – выйти любой дурак может, а на исключение надо еще нарваться – но тоже какой-никакой пиар. Вот вы ведь не знали такого писателя, как Любовь Сумм? Теперь знаете.

Исключение Пархоменко, истинная причина которого в среде его симпатизантов, разумеется, вуалируется, вызвало новую волну исхода. О выходе из ПЕНа заявили Лев Рубинштейн, Борис Акунин. А умеренный и безусловно порядочный либерал Евгений Бунимович поступил скромнее – приостановил свое участие в работе руководящих органов Русского ПЕН-центра.