Трудный возраст века

Мотивирующая часть его заявления очень красноречива:

«Увы, сегодня по обе стороны ПЕНовских баррикад оказались писатели и поэты, которых уважаю и люблю, с которыми меня связывают давние приятельские, дружеские отношения, и я не хочу делать ненужный, навязанный выбор между Женей, Левой, Игорем, Люсей, Андреем, Гришей, Мариной, Варей, Сашей, Валерой, Костей, другим Сашей, Сережей, Володей, Максимом, Юликом, Ольгой, Олегом, Ирой, Тимуром, Ефимом, Наташей, Славой, Владом».

По сути, Бунимович обращается к членам междусобойчика. Здесь ключ к истинным, а не мнимым проблемам Русского ПЕН-центра. Международный ПЕН-клуб создавался как внеполитическое движение с целью защиты людей, преследуемых за их слово. Если хотите, клуб подписантов: чем писать в одиночестве свое J’accuse или «Не могу молчать», лучше делать это сообща. При этом предполагалось, что авторы более именитые, чье слово уже что-то весит, вступаются за менее именитых коллег.

Беда в том, что в современной российской литературе – дефицит авторитетов. Вот Битов, бесстыдно шельмуемый Пархоменкой, – это как раз такой авторитет. А «Лева, Юлик, Саша и другой Саша» – это, при всем уважении – просто друзья-приятели, которые договорились нарисовать друг другу лампасы на штанах.

Весь этот дух необязательности, спорности величин, дробности смыслового поля проявляется и в сетевых обсуждениях скандала. Общий настрой: «А вы кто такие?»

Вот просвещенный блогер пишет: «Нам хорошо известно, над чем работали и что создали за последнее время граждане Гандлевский, Рубинштейн, Мирзоев, Улицкая, Шендерович, Светова, Акунин и другие, вышедшие из ПЕН-центра. И мы как на подбор ничего не слышали о последних творческих успехах товарищей Поповых, Пьецуха, Орлова и других воинственных совписов, изгнавших из центра гражданина Пархоменко».

Это дискурс, так сказать, обоюдоострый. Вам известно, нам неизвестно.

Что создает за последнее время замечательный поэт Сергей Гандлевский? Два-три проходных стихотворения в год, которые за былые заслуги печатает журнал «Знамя» (обычно в одном номере с гражданином Улюкаевым) и обсасывает критика. Я не знаю, продолжает ли Лев Рубинштейн сочинять свои «стихи на карточках». Слышал, что он поет советские песни по клубам. Ну, и еще колонки пишет, прямо как ваш покорный слуга.

А в то же время петербургский прозаик Даниэль Орлов полон сил: печатает в журнале «Октябрь» свой новый роман «Чеснок», да и предыдущая его вещь, «Саша слышит самолеты», была весьма неплоха. А еще он издатель-энтузиаст, выпустивший, например, таинственный роман Михаила Квадратова «Гномья яма».

Это я не к тому, что я хочу противопоставить одних конкретных литераторов другим. Это к тому, что идеологическая слепота мешает даже вдумчивым читателям видеть и оценивать по достоинству все литературное поле, а попытки притопить одних и превознести других в конечном счете топят всю «отрасль».

А в результате слова «писатель» и «дрязги» давно уже встали в массовом сознании в один ассоциативный ряд. И даже Год литературы не смог остановить падение авторитета словесного искусства. Чьи права, чьи интересы могут защитить люди, которых не хочет знать общество и которые не уважают друг друга, а иногда и самих себя?

Решение исполкома Русского ПЕН-центра об исключении Пархоменко (а также о годичном исключении поэта Григория Петухова – но кто же говорит о Петухове, он же не медийная величина, просто поэт) было неизбежным, но плохим. Теперь, видимо, в России будет два ПЕН-центра и всемирному ПЕН-движению предстоит решать, какой из них признавать истинным.

За одним – право первородства, за другим, который теперь наверняка попытаются создать недовольные – идеологическая «правильность» по мировым либеральным меркам. Один ПЕН прочно сядет на госзаказ, другой будет послушно выполнять заказы из-за рубежа.

Остается гадать: а что же помешало людям, собравшимся вместе ради внеполитических, общегуманитарных целей, всерьез отнестись к своим собственным уставным принципам и не тащить политику хотя бы сюда? Но, боюсь, вне контекста свежих скандальчиков этот вопрос тоже никому уже неинтересен.

АПН, 12.01.2017

Судьба «Русофобии»

Кончина 93-летнего Игоря Шафаревича стала уместным поводом для того, чтобы вспомнить «Русофобию», его наиболее известный публицистический труд, и поговорить о самом понятии русофобии, которое покойный академик необратимо ввел в наш общественный оборот.

Однако стоит заметить, что череда текущих событий чуть ли не каждый день дает нам не менее веские поводы для такого разговора. Например, можно вспомнить про случившуюся в эти же дни смерть российского посла в ООН Виталия Чуркина и отклики на нее некоторых представителей как бы интеллигенции, а также продолжающуюся схватку за Исаакиевский собор в Петербурге.

Русофобия стала частью того информационного воздуха, которым мы дышим, причем частью, отравляющей собой целое. Русофобия сегодня, в эпоху социальных сетей – одна из готовых идеологических личин, которые может примерить любой обыватель. Одно время у моей супруги был парикмахер-русофоб – а, впрочем, и Смердяков у Достоевского не был приват-доцентом.

Между тем, трактат, завершенный в 1982 году, по понятным причинам не был и не мог быть адресован широкой советской публике. Этой публике русофобия была доступна не более, чем журнал «Посев» или таинственный продукт «карбонад». Шафаревич опубликовал «Русофобию» в там- и самиздате, и его адресатом был читатель именно этой литературы. Он полемизировал, конечно, не с пустоголовой светской обозревательницей, а с мыслителями – членами тех самых «обществ мысли» по Огюстену Кошену, которые во Франции перед великой революцией собирались в светских салонах и масонских ложах, а в СССР – на интеллигентских кухнях.

Имена некоторых из его оппонентов (Амальрик, Померанц, Янов) еще иногда всплывают в современных дискуссиях, иные же имена (Горский, Шрагин) уже ни о чем не говорят читателю.

Упомянутый Огюстен Кошен, рано погибший французский историк начала прошлого века, стал известен в России в основном благодаря Шафаревичу На Кошена Шафаревич ссылается, вводя основной термин своей «Русофобии» – «малый народ».

Однако механический перенос термина – штука коварная. Это мы знаем хотя бы по недавнему примеру с законом об иностранных агентах, когда термин, добросовестно переведенный и перенесенный из американского законодательства в российское, приобрел существенно иные, неудачные коннотации.

То же случилось и с малым народом. У Кошена это совокупность «обществ мысли» – часть «большого народа», этнически с ним слитная, но оторвавшаяся от него в социальном и интеллектуальном смысле. Шафаревич имеет в виду вроде бы то же самое, но… послушаем, как звучит!

Ведь ясно же: имеется в виду некий народ, отличный от русского, малый по численности, но громадный по своему влиянию. Кто бы это мог быть, как вы думаете?

В принципе, одного лишь этого термина-намека, термина-провокации было достаточно, чтобы заинтересованные люди записали Шафаревича в антисемиты. Ведь ухитрился же прослыть антисемитом Александр Солженицын, ни разу не упомянув слова «еврей», а всего лишь приведя в своей книге один не очень длинный список из характерных фамилий.

Но Шафаревич на этом не остановился. Можно сказать, что он поддался на собственную провокацию. Можно сказать, что он пошел по пути наименьшего сопротивления. Можно сказать, что он спроецировал на общество в целом конфликты, которые в то время были характерны для академической среды.

Однако факт есть факт: Шафаревич остается в рамках этнической нейтральности лишь до середины своей книги. Начиная с шестой главы он пишет почти исключительно о еврейском вопросе. Он говорит и о евреях в диссидентском движении, и о евреях в революции, и об иудаизме как первопричине еврейского социального мессианства.

Противники единодушно объявили Шафаревича антисемитом № 1. Современный публицист Глеб Морев даже оставил нам рассказ о том, как Игорь Ростиславович, будучи уже дряхлым стариком, бессильно смотрит на еврейских детей в песочнице близ академических дач – подразумевая, что ему, должно быть, было неприятно их видеть.

Это, конечно, анекдотические побасенки, и есть свидетельства того, что бытовым антисемитом Шафаревич ни в коем случае не был, но при всем при том лишь человек, не читавший «Русофобию» или давно не бравший ее в руки, может сказать, что это книга не про евреев. Это таки книга про евреев.

И этим Шафаревич оказал русскому национальному самосознанию услугу довольно сомнительную, уведя его в ложную сторону.

В самом деле, в «Русофобии» лишь скороговоркой сказано о других видах национализма, таких как украинский или крымско-татарский. (О том, что национализм возникнет даже у молдаван, Игорь Ростиславович, кажется, в 1982 году не догадывался вообще.)

В относительной тени оказывается и история русофобии в «доеврейский» период русской мысли. Между тем, был ведь в те времена и «малый народ», причем в чисто кошеновском смысле. Его с натуры описывал Денис Давыдов еще в 1836 году: 

Вот гостиная в лучах:  Свечи да кенкеты,  На столе и на софах  Кипами газеты;  И превыспренний конгресс  Двух графинь оглохших  И двух жалких баронесс,  Чопорных и тощих;  Все исчадие греха,  Страстное новинкой;  Заговорщица-блоха  С мухой-якобинкой… 

В начале 1990-х годов, как мы знаем, «Россию продали», говоря языком тогдашних патриотов, однако сделали это вовсе не те люди, от которых они этого ожидали. Это сделал совсем другой «малый народ»: советские гэбисты, равно гонявшие и Шафаревича, и его оппонентов, советские генералы, советские партработники, советские хозяйственники, а также советская малина, вдруг переставшая говорить врагу «нет».

Победили «общества колбасы», а не «общества мысли».

Выходцев из «обществ мысли» в лучшем случае допускали что-то подтаскивать и что-то оттаскивать.

Между прочим, до сих пор такое впечатление, у нас в СМИ и соцсетях работает сплоченная бригада, как будто бы призванная подтвердить существование «малого народа» в смысле Шафаревича и пробудить в «большом народе» давно и прочно угасшее чувство антисемитизма. Вот, например, свежий стишок от поэтессы Аллы Боссарт, супруги поэта Игоря Иртеньева:

Мы родину называем «этой страной»  и по-другому уже не можем. Она за холмом, за бугром, за спиной,  больше мы ей ничем не поможем.  Тлеет она почитай сто лет,  горит изнутри, как гнилой торфяник.  Батарея бухла на грязном столе,  измочаленный кнут и пряник.  Губы ее отдают в синеву,  вязнет язык среди матерщины,  ждет, что я ее обниму,  смажу пролежни и морщины…  Как дыханье ее смердит!  В прах выгорает червивый ливер.  Я любила ее в кредит,  выбегая на летний ливень…  Никто не летит на ее огонь –  смесь перегара и керосина.  Я поцелую ее в ладонь,  скажу на прощанье, в сторону глядя:  предупреждали тебя, Россия,  нельзя быть, родная, такою блядью. 

Сделано на отвяжись, но основные тезисы и штампы воспроизведены как по учебнику. Если бы Шафаревич писал свою «Русофобию» сегодня, то он бы нашел этому тексту достойное место рядом с цитатами из Алтаузена и Багрицкого. Вот же, казалось бы, инородцы-малонародцы, ату их! Или как?

На самом деле этот аляповатый задник скрывает от зрителя истинную картину – тихую катастрофу восточноевропейского еврейства, исчезнувшего вместе со своими местечками, своими традициями, своим языком, своими духовными исканиями, своими колоритными типами. Целый народ ушел под воду, как распутинская Матёра.

Народа, которому Шафаревич посвятил половину своей книги, больше нет, а болезнь русофобии не только не исцелена, но и прогрессирует. Ожесточение русофобов растет. Более того, в центр общественной дискуссии вышла теперь борьба не между демократами и авторитаристами, не между либералами и консерваторами, а именно между русофобами и «большим народом». Очевидно, источники русофобии оказались многообразнее, чем это представлялось Шафаревичу.

На сегодняшний день ядро «малого народа» находится вообще за пределами Российской Федерации, на границе «русского мира», на территории Украины. На Украине русофобия победила и стала официальной идеологией 40-миллионной страны. В России русофобы сплотились именно вокруг идеи «солидарности с Украиной» как со страной, стремящейся вырваться из русского цивилизационного поля.

Но было бы несправедливо сказать, следуя терминологии Шафаревича, что этническим ядром «малого народа» стали украинцы. Со времен написания «Русофобии» структура общества стала гораздо пестрее, и сегодня «малый народ», если этот термин вообще уместен, представляет собой конгломерат солидарных друг с другом меньшинств, интернациональных и имеющих над собой некий глобальный этаж, глобальный правящий слой. И, кстати, в глобальном разрезе этот конгломерат склонен к антисемитизму.

Панораму этого «малого народа» мы видим каждый день в новостях: ЛГБТ, феминистки, веганы, «экологи», «современные художники», мигранты из третьего мира. Каждая из этих групп имеет собственное право на существование, но их политическая равнодействующая почему-то неизменно оказывается разрушительной для общества, а подчас и очевидно идиотической.

Возможно, если бы сегодня Игорь Ростиславович был жив и дееспособен, он захотел бы применить математические методы для изучения механизмов тех информационных мутаций, которые происходят в обществах различных стран под влиянием этого интернационала меньшинств (или под влиянием иных сил, эти меньшинства использующих). Но это – новая глава, которую будут писать, кажется, более жесткие и менее интеллигентные люди.

«Русская Idea», 23.02.2017

Осторожно, радикальный феминизм!

Календарные окрестности Международного женского дня в этом году отмечены любопытным событием. Одиннадцатого марта в Москве пройдет FemFest – по словам организаторов, «первый масштабный фестиваль о феминизме и уникальности каждого».

Среди основных докладчиков – Ирина Прохорова (сестра олигарха и хозяйка «Нового литературного обозрения») и Кирилл Мартынов (философ из ВШЭ). Последний говорит: «Я исхожу из гипотезы, что каждый человек, который считает индивидуальную свободу ценностью для себя, должен быть феминистом – и защищать ценность свободы других индивидов, в частности, женщин».

Трудно не согласиться с этими словами. Мне тоже не раз доводилось называть себя феминистом, а вот мачизм или, говоря по-русски, мужланство мне очень не нравится ни с бытовой, ни с теоретической точки зрения.

Однако же по поводу фестиваля в среде женских активистов, кажется, происходит раскол, сопровождаемый скандалом. Как это ни экзотично, в роли яблока раздора выступила поэзия.

Поэзия на фестивале представлена молодой разносторонней девушкой (поэтессой, певицей, колумнисткой и вообще светской львицей) по имени Сююмбике Давлет-Кильдеева. Пишет она такие вот вдохновенные тексты: 

проведи по мне рукой  и вместо мантры ом  полюби меня такой  [со всем моим дерьмом] без разговоров о кино  без томных выверенных фраз  ты полюби мое говно  как есть оно на этот раз 

Казалось бы, свежо, ароматно – чего еще желать? Но радикальное крыло феминизма (сокращенно – радфем) пожелало видеть на фестивале иную поэзию. Например, производства такого автора, как Оксана Васякина:

Так кончится жизнь твоего грязного члена  Все остальное что от тебя останется Оставлю лежать на земле под ветром  Без погребения  И придут женщины  Чтобы мочиться на твое тело  Чтобы  плюнуть на грудь твою  Чтобы пожалеть себя  И над тобой надругаться

Читать такие тексты на фестивале Васякину не пустили, а Кирилл Мартынов ее еще и высмеял в социальных сетях. В общем, схватка двух поэтических якодзун: экскременты против мочи.

С современной социально-ангажированной поэзией, как и с «контемпорарным артом», в принципе давно все понятно.

Когда фальшивая купюра может быть принята за подлинную и какое-то время ходить наравне с подлинными – это ситуация приемлемая, хотя и обидная для обладателей настоящих денег, заплативших за них своим трудом и талантом.

Иное дело, когда подделки производятся и рекламируются массово и открыто, когда настоящие деньги служат предметом издевательств, а конкуренция на рынке идет между разными группами фальшивомонетчиков – скажем, одни говорят, что их изделия больше похожи на настоящие, а другие бахвалятся тем, что наглее подделывают. Если первая ситуация характерна для «традиционного» искусства, то вторая как раз соответствует новейшим трендам.

Но в данном случае сравнение художественных достоинств приведенных текстов было бы не очень уместно. Интереснее взглянуть на стоящие за ними идеологические интенции.

И тут выясняется, что в своей системе координат радикальные феминистки правы. Девушка Сююмбике в меру своих способностей выражает идеи общеженские, а вовсе не радикально-феминистские. Ее лирическая героиня традиционна: женщина, уставшая от одиночества и желающая «отношений». Убери из ее текста обозначения экскрементов – и останется чистая Вероника Тушнова.

А вот девушка Оксана – другое дело. Она проповедует жестокую месть обидчику, грубой мужской шовинистической свинье. Она расчеловечивает мужчину и воспевает женскую солидарность, выраженную в насилии. То, что радикальным феминисткам нужно от поэзии именно это, подтверждает Галина Рымбу, замечательная поэтка (ни в коем случае не поэтесса) и авторка (не автор и тем более не авторша) обращения, выпущенного радикалами в связи с фестивалем: «…феминизм – это борьба, феминизм – это жестко, феминизм – это сложно, феминизм – это разумно, диалогично, конфликтно, внимательно, но и сильно, требовательно, яростно, множественно, негативно и субверсивно, как и поэзия».

Не знаю, что диалогичного, разумного или внимательного в том, чтобы пописать на труп шовинистической свиньи, но это и в самом деле яростно, негативно и субверсивно – чего не отнять, того не отнять.

Если спросить разумного обывателя, что такое феминизм, то он, скорее всего, ответит: борьба за права женщин. Или: борьба за равенство женщин. Хотя борьба за права женщин и борьба за их равенство несколько противоречат друг другу: если мужчина и женщина тождественны, то нет никаких отдельных женских прав, а есть лишь права человека в целом. И напротив: специфические права, в которых нуждаются женщины, полностью вытекают из их биологических и социальных отличий от мужчин.

Например, женщина, как правило, физически слабее мужчины и почти всегда слабее психологически. Отсюда необходимость защиты женщины от мужского насилия. Точно так же репродуктивная функция женщины порождает целый веер необходимых прав – на медицинскую поддержку, на сохранение рабочего места и т. п.

Отсюда просматривается положительная программа для феминизма: помогать женщине вести полноценную жизнь наравне с мужчинами, но в соответствии с ее природой. Но радфем – совсем не про это. Радфем, напротив, стремится оторвать женщину от ее природы. Не случайно радфем тесно связан с женской гомосексуальностью, с трансгендером и прочими экспериментами над человеческим естеством. «Мое тело – мое дело» – безупречный лозунг, но почему это «дело» так часто и так однообразно сводится к антиприродному бунту?

Радфем натравливает женщину на мужчину, невротизирует ее, не исцеляет, а закрепляет подростковые травмы и девичьи обиды. Не социализирует женщину, а наоборот, десоциализирует ее. Более того, ориентирует ее на борьбу с обществом, смыкаясь со всеми прочими «антисистемными» идеологиями и претендуя на общеполитическую гегемонию.

Может быть, это секта? Пожалуй, да. Методы вербовки вполне сектантские: подловить женщину в момент очередного разочарования на личном фронте, убедить ее в том, что окружающий мир, населенный грубыми мужчинами и покорными им «глупыми курицами», лежит во зле и что спасение возможно только в обществе «сестер». И делай с ней что хошь.

Наш «мужской» мир и в самом деле недооценивает женщин. Например, почему о радикальном исламе мы говорим как о главной угрозе человечеству, а как заходит речь о радикальном феминизме, так все ограничивается хиханьками да хаханьками? Конечно, феминистки не стремятся взрывать самолеты или вагоны метро. И поэтка (талантливая, кроме шуток) Оксана Васякина не пойдет на улицу с ножом, чтобы отрезать причиндалы у встречных мужчин. А зачем? У них иное, более тонкое оружие.

Исламские террористы по крайней мере разгуливают за пределами наших домов (если, конечно, мы сами не пускаем их внутрь, как пустили Гюльчехру Бобокулову). А радфем – это яд, проникающий в семьи, разрушающий самую основу общества. Если жена пойдет на мужа, сестра на брата – устоит ли дом?

Да, сейчас российский радфем находится на стадии низовых кружков, и его претензия на идейную и политическую гегемонию может звучать забавно. Но разве не из той же позиции в свое время стартовал большевизм? К тому же мы видим, во что подобные кружки выросли в США – многотысячные демонстрации «розовых вагин» против Трампа, коллективные ритуалы ведьм против Трампа…

У нас очень много внимания уделяется межнациональному миру. Сплошные программы, совещания, субсидии. Периодические истерики судебной системы: один блогер обозвал другого «кацапом» и «ватником» – и пожалуйста, 160 часов обязательных работ. А вот межполовым миром, кажется, не занимается никто. Наступит 8 марта, и кто-нибудь из первых лиц с покровительственной усмешкой поздравит «наших дорогих дам». А между тем часики тикают – и где-то уже шьются розовые шапочки-pussyhat.

Что в этой ситуации должен делать простой разумный человек? Как ни парадоксально, записываться в феминисты. Выписываться из мачистов. Хотя бы иногда пытаться смотреть на мир глазами человека иного пола. Ибо чем больше разумных людей будет в рядах феминистов, тем меньше шансов у радикалов, у поджигателей межполовой войны.

АПН, 28.02.2017

Власть ерунды 

Среди православных людей бытует поверье о том, что в дни Великого поста бесы особенно активно стремятся завладеть человеческими душами.

Теперь, после ожесточенной травли Натальи Поклонской, которая развернулась на исходе первой недели поста, это поверье уже практически не нуждается в доказательствах. В самом деле, не могут же здоровые люди впадать в такую ярость из-за какой-то мелочи? Не иначе, бесы лаяли их устами.

Люди у нас верят в разное. Одни верят, что год Петуха нельзя встречать с цыпленком табака на столе – причем верят деятельно и в самом деле готовят на праздник свинину или рыбу, а о существовании кур, уток или индеек как будто бы забывают. Другие изводят родных, переставляя мебель по фэншую. Третьи ездят к тибетским гуру за смыслом жизни, хотя, казалось бы, вон сколько этого смысла вокруг нас – только успевай хватать и оттаскивать.

А вот Поклонская поверила в мироточение скульптурного бюста. И что с того? У вас в кошельке стало меньше денег? У вас отобрали какие-то свободы, возможности? Вас лично это вообще как-то затрагивает?

Но речь даже не о конкретном казусе Поклонской; он и без того уже разобран по косточкам, да и не в первый раз эта смелая женщина попадает под перекрестный огонь общественного внимания. Речь о ерунде, легко завладевающей умами и вырастающей до размеров Монблана. О жестяном чайнике, украденном старушкой, который, вопреки всем ораторским усилиям Ф. Н. Плевако, грозит затмить в нашей истории и печенегов с половцами, и нашествие двунадесяти языков.

Видимо, в этом проявляется специфика распространения информации в социальных сетях, которые стали у нас по сути единственным местом для общественной дискуссии.

Мы до конца еще не осознаем тот разрыв культуры, разрыв традиции, который совершается на наших глазах. «И вот, завеса в Храме разодралась надвое, сверху донизу».

Что-то подобное происходило после падения Рима. Как мы знаем, римляне Темных Веков превратили Колизей в каменоломню, источник материала для своих неказистых поначалу домов и храмов. При этом способ использования конкретного камня никак не зависел от его места и функции в изначальном сооружении.

То же касается привычной для нас культуры. Новые поколения уже наведываются в ее колизеи с ломами и кирками, но что именно будет востребовано и в каком качестве, предсказать невозможно. Предстоит тотальное переосмысление цивилизационного багажа.

И вместе с тем люди не меняются так быстро, как модели смартфонов. Родовое прошлое иной раз просвечивает в людях на вековую глубину; присматриваешься и видишь: вот эта светская львица доила бы коров, а вот этот модный дизайнер был бы неплохим конюхом…

Глядя на социальную сеть, я вижу интеллигентскую кухню, которую я немного застал. Та же комедия масок, те же роли, переосмысленные временем и технологией.

Есть «генератор контента». На кухне это был добытчик самиздата и тамиздата, выдающий строго на ночь «Один день Ивана Денисовича» или прошлогодний журнал «Посев». В Сети это «топовый блогер», вбрасывающий темы и задающий тон дискуссии.

Есть «юморист». На кухне он неутомимо травил анекдоты, с горем пополам имитируя прононс Брежнева или выдавая «еврейский акцент», с которым сроду не говорил ни один еврей. В Сети этот персонаж охотно каламбурит, мастерит «фотожабы» и «демотиваторы».

Есть «очень интеллигентная женщина». На кухне она рассказывала душераздирающие «жизненные» истории о том, какое у нас бесчеловечное государство и некультурное население, а также истории елейные о том, как все замечательно «у них». В Сети она в принципе делает то же самое.

Есть просто пешки, которые на кухне сидели и поддакивали, а в Сети занимаются перепостами.

Наконец, были на интеллигентской кухне и два виртуальных персонажа. Это, во-первых, «стукач», в котором при желании можно видеть любого из присутствующих (в особенности тех, кто подозрительно мало пьет), а во-вторых, «товарищ майор», который по определению внимательно прослушивал всю произносимую болтовню через телефонную розетку и к которому периодически ритуально обращались по случаю произнесения особо смелых хохм. Место «товарища майора» ныне занимает сам Цукерберг, а присутствие стукачей в Сети, кажется, гораздо реальнее.

Разница в масштабе. Теперь эта кухня, со всей своей сектантской мелочностью, со своей истероидностью бессилия, спроецирована на все гражданское общество, то есть на всю совокупность людей, которые хотели бы сказать что-то выходящее за рамки их бытовых рефлексов. В результате сама эта структура работает как фильтр, который отсеивает все сложное и трудно формализуемое и легко пропускает то, что можно конвертировать в привычную линейку информационных полупродуктов.

Например, писатель Сергей Шаргунов, ныне депутат Госдумы, пишет о поездке в Алтайский край: «Бедность, беспредел, поборы, разрушение жилищ, изъятие детей. Закрытие школ, библиотек, больниц, родильных отделений, ДК в Бийске».

Предметом массового обсуждения это не становится, хотя речь идет о реальных бедах Отечества. Точно так же гигантская тема сноса московских пятиэтажек, затрагивающая судьбу сотен тысяч людей, остается на втором плане общественной дискуссии. А ерунда, из которой можно сделать десять тысяч хохмочек, распространяется в этой среде, как лесной пожар.

Неотъемлемая часть бытования советской интеллигентской кухни – двойная жизнь. Человек мог по вечерам провозглашать белогвардейские тосты, а утром как ни в чем не бывало отправляться на работу в Институт международного рабочего движения.

То же наблюдается и в Сети: истеричные воины, зовущие к виртуальному топору, в жизни, как правило, тихи, милы и вполне могут найти иные темы для разговора, помимо мелочных претензий к тем или иным публичным фигурам или же любви/ненависти к отдельным фигурам из нашей истории. Темы, более конкретно касающиеся их жизненных интересов.

Важнейший практический вопрос – технологии управления этой мегакухней. То, что такие технологии востребованы и активно разрабатываются, сомнению не подлежит.

Например, самый интересный ракурс скандала с Поклонской – гипотеза о том, что этот скандал был использован, чтобы отвлечь население от компромата Навального на нашего премьер-министра. В ее пользу говорит то, что как бы внезапное переключение внимания общества с серьезной и опасной для власти темы на броскую ерунду случается уже не в первый раз.

Даже если и в этот раз все получилось по волшебной случайности, технология слишком понятна, чтобы ею не пользоваться. Формируется пул публичных фигур, традиционно вызывающих раздражение. Несколько таких людей может назвать каждый: Милонов, Мизулина, Хирург, Поклонская… А дальше возможны варианты: либо внимательно отслеживать их активность в СМИ, чтобы в запасе всегда было какое-нибудь неоднозначное высказывание, которое можно будет раскрутить через платных «топовых блогеров», либо напрямую такие высказывания заказывать или хитрым образом организовывать, если нужно срочно смазать информационную картину дня.