Трудный возраст века

«Именно поэты этого типа и класса – самоироничные романтики или сентименталисты романтического склада – особенно чувствительны к оскорблениям, глухоте, пренебрежению».

То есть в 2009 году, когда вышла книга, Бродский для Быкова был однозначно положительным персонажем и как поэт, и как личность. А вот что Быков говорит о нем в своей нынешней лекции:

«Бродский замечательный выразитель довольно гнусных чувств – зависти, ненависти, мстительности, принадлежности к какой-то большой корпорации, к народу… А с чувствами благородными у него не очень хорошо».

Чем объяснить этот разворот взгляда и тона? Вскрылись новые обстоятельства биографии поэта? Были опубликованы неизвестные ранее стихи? Ни то и ни другое.

В иудаизме есть экстремисты кашрута, считающие, что один лишь взгляд нееврея (скажем, из-за соседнего столика в ресторане) делает кошерное вино некошерным. Вот и с Бродским произошло примерно то же: его сглазили нехорошие люди.

Хватило книги Владимира Бондаренко «Бродский. Русский поэт» и пары юбилейных колонок в «лоялистской» газете «Известия», чтобы либеральная интеллигенция (а Быков в литературной части один из ее вождей) принялась вычеркивать Бродского из своего читательского меню.

Конечно, в русской литературе всегда были фигуры, от которых продвинутая публика воротила нос. Есенин, например. Там же запах, запах! «Пахнет рыхлыми драченами, у порога в бочке квас». Этот запах еще Баба-яга не любила.

Но чтобы вот так взять и отринуть Бродского, который, казалось, сидит у интеллигенции обеих столиц в самой сердцевине культурного кода? Это как самому себе аппендицит вырезать. А куда девать отскакивающие от зубов цитаты из «Писем римскому другу»? А «Рождественский романс», еще в юности наизусть заученный, прикажете теперь забыть? А «Я входил вместо дикого зверя в клетку» – что ж, не входил, получается?

Наконец, не было бы большой ошибкой сказать, что аудитория самого Быкова – это в значительной мере аудитория, воспитанная на Бродском.

Бродский думал, что он «заражен нормальным классицизмом»; доктор Быков диагностировал у поэта инфекцию патриотизма и поместил его в карантин. По сути, Бродский для Быкова лишь повод еще раз эту инфекцию обличить.

«Потому что патриотический дискурс – это умение извлекать наслаждение из гнусностей».

Да, давно нам пора узнать, что и Пушкин в «Полтаве», и Лермонтов в «Бородине», и Блок в цикле «На поле Куликовом», и Ахматова в «Мужестве» тем именно и занимались, что извлекали наслаждение из гнусностей.

Обо всем этом, может, и не стоило писать, если бы мы тут столкнулись с извивом ума оригинального одиночки. Но я боюсь, что Дмитрий Быков поддался более общей тенденции, «страсти к разрывам», которая все более овладевает либеральным сектором нашего общества.

Здесь, несомненно, есть влияние Украины. Многие российские либералы превратились теперь в «политических украинцев» и все на свете меряют на украинский аршин, который ощутимо короче русского.

Русская всеотзывчивость? Не слыхали о такой. Вместо нее тут господствует узость исторического и культурного горизонта, мелочность обид, воля к проведению разделительных линий: «кто не с нами, тот против нас».

Бродский же не первый полетел за борт; еще раньше с корабля рукопожатной современности были сброшены и Новелла Матвеева, и Юнна Мориц. Последнюю недавно разоблачил филолог Ян Пробштейн: мол, еще в 1966 году она как-то неправильно выступала на писательских собраниях, так что ее последующее «моральное падение» (протест против бомбежки Белграда американцами) было предрешено.

Воля «политических украинцев» к идейной полицейщине доходит до курьеза. Я по простоте душевной думал, что поэт Игорь Иртеньев и его супруга Алла Боссарт, тоже поэтесса, – образцы рукопожатности, ничем не отличающиеся от других известных образцов, один к одному, как луховицкие огурчики.

Но есть, оказывается, нюансы: недавно поэт Александр Самарцев, эмигрировавший в Киев, подверг сию чету остракизму (т. е. забанил в социальной сети Facebook) за имперский синдром. В то же время поэт Алексей Цветков, фанатичный сторонник украинского национализма, послал черную метку поэту Виктору Куллэ – умеренному либералу и, кстати, большому специалисту по Бродскому.

Словом, на палубе корабля, проходящего экватор года, творится такая пиратская махаловка, что Нептуну впору было бы не новичков обливать, а забираться с ногами на фальшборт, как арбитру в канадском хоккее.

Что ж, если либеральное течение стало разделяющей силой в нашей культуре, то патриоты просто обречены на объединяющую миссию. Не искать врагов. Не вычислять ненадежные элементы. Прощать творцам слабости и брать у них лучшее.

Тем более что доброе слово уже показало себя эффективным оружием: Бродского-то отбили, Бродский наш! Надо развивать наступление. Не замахнуться ли теперь… да хоть на того же Окуджаву? Говорят, некоторые его песни популярны у донбасских ополченцев. Разве это не повод сбросить его с либерального корабля?

А мы подберем, мы всех подберем.

«Литературная газета», 08.07.2015

Фуршет окончен, забудьте

В 1987 году Нобелевская премия по литературе была присуждена Иосифу Бродскому. С тех пор прошло целых 27 лет, и за это время жирный стокгольмский куш не достался ни одному русскоязычному литератору (как, впрочем, и ни одному представителю других «братских литератур» бывшего СССР).

Три британца, три француза, два немца… а где же наши? Каждую осень литзеваки гадают: есть ли у кого-нибудь шансы прервать эту долгую невезуху?

Нобелевский комитет часто обвиняли в политизированности, но в последние годы на него-то и была вся надежда: может быть, решат поощрить медведевскую недооттепель? белоленточный протест? сторонников первого или второго украинского Майдана? Дмитрия Быкова? Бориса Акунина? Михаила Шишкина, вдруг очень вовремя начавшего фрондировать?

Увы, шведским академикам лень даже потыкать палкой в наш идеологический муравейник. Страну Толстого и Достоевского как будто бы стерли с литературной карты мира. И весь наш внутренний премиальный процесс протекает в тени этого грустного факта.

А зачем вообще говорить про Нобелевку? Мы ведь все теперь патриоты, и Стокгольм нам не указ.

Но все же, как ни крути, Нобелевка – это, во-первых, шпиль, венчающий пеструю елку всех прочих премий, критических похвал, издаваемых книжек, творческих вечеров и социальных поглаживаний, которые вместе образуют мир литературных репутаций, и без этого шпиля елка смотрится как-то недостаточно нарядно, незавершенно.

Во-вторых – это идеальный прообраз любой другой литературной премии, будь то хоть «Большая книга», хоть переходящий кубок районной библиотеки.

На примере Нобелевки хорошо видно, что в основе авторитета литературной премии лежат деньги. Чем больше денег, тем лучше. Нам неинтересно, из кого состоит Шведская академия, копенгаген она в литературе или не копенгаген. Если премиальный фонд каким-то образом обнулится, ее литературные вкусы тут же перестанут волновать человечество.

Идея литературной премии воплощает в себе английскую поговорку: put your money where your mouth is. Уж похвалил, так и заплати, а бесплатно только птички поют.

Поэтому безденежная премия Андрея Белого, идеологи которой делают упор на качество экспертной оценки – по сути своей мошенничество и торговля воздухом.

Отсюда и дрязги, и раскол в составе жюри, и известное сектантство. Всякий, кто хоть немного разбирается в сортах литературного материала, с немалой уверенностью может сказать, кому из литераторов эта премия может быть присуждена, а кому ее не вручат ни при каких обстоятельствах, так что лучше бы сразу премировать весь списочный состав возможных претендентов, чтобы никому обидно не было.

Конечно, сказанное не значит, что осел, груженный золотом, способен внести любого графомана на литературный Олимп. Я также не пытаюсь утверждать, будто весь премиальный процесс сводится к переносу денег из тугой мошны мецената в тощий кошелек творца.

Правильно устроенная премия всем что-то дает. Счастливому лауреату – деньги и в той или иной мере соразмерную им славу. Людям, пришедшим поболеть за своих фаворитов или просто потусоваться – сытный и пьяный фуршет в приличном месте. Наконец, всем любителям литературы – возможность поговорить о ней.

Если деньги – фундамент премии, то разговор о литературе – ее истинная цель. Общество должно говорить о литературе, и дележка денег – наиболее общепонятный повод для этого. И тут, конечно, вступает в дело компетентность и изобретательность как организаторов, так и членов жюри.

Например, Государственная премия РФ в области литературы и искусства, весьма увесистая в денежном измерении, как правило, вызывает спокойное пожатие плечами в ахматовском духе: «их премия, кому хотят, тому дают».

А вот «Большая книга» умеет пробудить интерес публики; премия уже вступила в свой девятый сезон, но ее новаторский ход 2006 года с присуждением первой премии не традиционному роману, а книге «нон-фикшн» – биографии Бориса Пастернака в исполнении Дмитрия Быкова – до сих пор не стерся из памяти народной. Да и последний лауреат – Евгений Водолазкин с романом «Лавр» – стал широко читаться и обсуждаться благодаря этой премии.

Премиальный разговор хронологически делится на две части. Первая – «кому дадут?» Вторая – «не тому дали». Члены любого жюри, даже если им удастся отвлечься от любых внелитературных интересов и обязательств, вынуждены балансировать между стремлением наградить достойнейшего и высшей литературной потребностью сделать разговор на тему «не тому дали» как можно более массовым, разветвленным и ожесточенным. Собственно, Нобелевскую премию давно уже не давали «тому».

Что касается прозы (со стихов много шерсти не сострижешь), то крупные издательства начинают этот премиальный разговор прямо в книжных магазинах, на глазах у покупателя, когда снабжают изданные ими книжки марочками типа «претендент на премию „Русский Букер“ или «шорт-лист „Национального бестселлера“. В магазине «Москва» можно видеть целый стеллаж этих шорт-листеров и лауреатов: рынок тесен, продажи превыше всего.

В результате крупные игроки книжного бизнеса стремятся под завязку заполнить все лонг- и шорт-листы своими подопечными, которых они предварительно отобрали и на которых они уже заранее сделали ставку, вытесняя мелкие издательства.

Например, изданный в начале этого года роман Михаила Квадратова «Гномья яма» – роман причудливый, ни на что не похожий, который мог бы при должной раскрутке стать культовым – к моему изумлению, не попал ни в одну премиальную историю. А все потому что издал его полукустарный фонд «Русский текст», который всего-то и умеет что отбирать хороших авторов – но этого мало.

В стороне от премиальной жизни остался и другой продукт «Русского текста» – прекрасный роман Даниэля Орлова «Саша слышит самолеты». Это уже не разговор на тему «не тому дали», это просто называется не пустить на старт.

В поэтической гостиной премиальный разговор звучит тише, а отношения интимнее. О возникновении нашей главной поэтической премии сказывают так. В один из осенних дней 2004 года в уютной петербургской квартире неподалеку от башни Иванова раздался телефонный звонок. Голос в трубке произнес примерно следующее: Александр Семенович, это говорит Чубайс. Мы вас очень любим и хотели бы дать вам денег. Как бы нам это лучше сделать?

И Александр Кушнер, имея в виду будущую пользу для всей отечественной поэзии, подсказал идею премии «Поэт», первым лауреатом которой он стал в мае следующего года.

С этой премией, несмотря на ее щедрое финансовое наполнение, та же беда, что и с безденежной премией Белого, и даже в усугубленном виде: круг возможных претендентов жестко определен. Это должны быть поэты пожилые, заслуженные, сделавшие уже все интересное, что могли. Одни поэты умирают молодыми, другие доживают до премии «Поэт».

Например, при всем посмертном культе Бориса Рыжего, будь он жив, не видать бы ему премии «Поэт», ведь ему было бы сейчас всего сорок. И о чем возможен тут разговор: кто доживет, а кто не доживет до своего «Поэта»?

Премия «Поэт» получила неофициальное название «Эндшпиль» – по аналогии с премией «Дебют», которая с течением времени превратилась в клуб молодых литераторов, год за годом на нее выдвигаемых. Чтобы эта спаянная компания как можно дольше не распадалась, максимальный возраст номинантов был в свое время поднят с дерзких 25 до старых союзписательских 35 лет. Конечно, премия утратила свой первоначальный смысл, зато те, кто не испытал триумфа в желторотом возрасте, получили второй шанс, уже будучи мамами и папами детей-школьников.

Вообще-то, литературных премий разного калибра у нас очень и очень много, особенно поэтических. Трудно назвать покойного классика, именем которого (разумеется, без его ведома) не была бы названа какая-нибудь премия. Тут у нас, вопреки словам Воланда, чего ни хватишься, все есть. Имени Державина? Есть. Лермонтова? Есть. Блока? Тоже есть. Ахматовой, Цветаевой? Есть и эти. Есть премии имени Волошина, Есенина и Анненского, конкурсы имени Гумилева и имени Хармса. С недавних пор есть даже премия имени Аркадия Драгомощенко.

Мало того, премии присуждают еще и толстые журналы (по сути, вместо нормальных гонораров) – и «Знамя», и «Октябрь», и «Нева», и «Звезда», а у «Нового мира» премий вообще две.

С одной стороны, это хорошо: авторы любого калибра и на любой вкус «за долгую за жизнь за трудовую» имеют возможность составить себе красивое литературное резюме. Тем самым уменьшается количество злобных, неудовлетворенных завистников и оздоровляется климат в среде творцов.

С другой же стороны, институт премии девальвируется. Лауреаты забываются на следующее утро после фуршета. В поэтическом быту мне случалось сталкиваться с милыми и симпатичными авторами, которые были увенчаны тремя-четырьмя громко звучащими премиями, но это – парадокс и абсурд! – вовсе не делало их известными даже в среде коллег по цеху.

Иными словами, многие премии замыкаются на обслуживании авторского тщеславия, но при этом не порождают никакого литературного разговора, даже на уровне «не тому дали».

Ввести в этот насыщенный премиальный бульон новую премию – дело непростое, особенно если оно не подкреплено ошеломляющей суммой приза.

Если использовать модный некогда термин Пьера Бурдье, премия должна давать автору определенный символический капитал. Но ведь и автор способен дать или не дать свой символический капитал премии. Чтобы новая премия стала авторитетной, чтобы она могла зажигать звезды, она сперва должна получить символический капитал от своих первых лауреатов.

Это хорошо понимал Виктор Топоров, когда курировал поэтическую премию имени Геннадия Григорьева. Казалось бы, логичная цель всякой петербургской премии – выдвинуть вперед любимых местных пиитов, не замечаемых надменной Москвой. Но Топоров, вполне разделяя эту цель, понимал, что торопиться тут не стоит, и добился того, чтобы первым лауреатом стал автор, к тому времени уже очень известный, но категорически недопремированный – москвич Всеволод Емелин. В результате премия избежала риска остаться событием местного масштаба и вышла на общенациональную орбиту.

С новичком этого года – премией имени обнинского поэта Валерия Прокошина – вышло иначе. Благодаря героическим усилиям Андрея Коровина у этой премии было все: и правильная программа (поощрить поэтов русской провинции), и солидный состав жюри, и поддержка Объединенного народного фронта, в том числе информационная (в сентябре-октябре на сайте ОНФ едва ли не четверть всех новых материалов была посвящена Прокошинской премии), и блестящий праздник в достойном месте.

А вот лауреаты (при всем почтении к двум милым и добродетельным женщинам – Марине Бирюковой и Ольге Шиловой) оказались и малоизвестными, и довольно блеклыми по текстам, и слабо отличимыми друг от друга: одна из них получила приз «За творческий поиск в поэзии», а другая – «За собственный голос в поэзии», но никто бы не удивился, если бы вышло наоборот.

Впрочем, здесь я рискую углубиться в дискурс «не тем дали», и если премия смогла спровоцировать меня на этот разговор, значит, у нее может быть будущее.

«Лиterraтура», 11.11.2014

Куда бежать из курятника?

Когда я думаю о проблеме успеха и признания в современной российской поэзии, мне в первую очередь приходит в голову странный опыт, случившийся у меня несколько лет назад в Абхазии. Мы поехали туда небольшой поэтической делегацией, там были такие авторы, как Федор Сваровский, Николай Звягинцев – не новички ни в поэзии, ни в жизни, но по виду – пляжные повесы в джинсах, маечках.

И вот в одно прекрасное утро нас ввели в большой зал и посадили за длинный стол. Напротив нас уселись абхазские литераторы – немолодые мужчины в костюмах и при галстуках, излучавшие предельную солидность.

Они представляли друг друга так: «Вот это наш уважаемый поэт из села такого-то…», «А это наш уважаемый поэт из села такого-то…» Они говорили такие речи: «Абхазская литература умирает: двадцать лет назад в моем родном селе было восемнадцать писателей, а сейчас осталось всего тринадцать…»

Наглядно были явлены два полюса поэзии. На одном сохранилось еще понятие высокого общественного статуса поэта, поэзии как карьеры и успеха в этой карьере. На другом – об успехе такого рода даже не помышляют.

Наши абхазские товарищи тоже заметили этот контраст, и один из них посетовал: вот, раньше к нам Евтушенко приезжал, а теперь непонятно кто, непонятно с какими полномочиями…

Эту ссылку на Евтушенко я слышал и в других местах – в Казани, Череповце. Тоска читателя по Евтушенко, который все не приезжает и не приезжает – это не только тоска по общепонятной, социально-значимой лирике. Это и желание лицезреть харизму поэтического успеха как некую объективную гарантию качества поэтической продукции.

Последним большим поэтом, который нуждался в успехе в стиле советских эстрадников, был Денис Новиков. Его принято ассоциировать с Бродским, но вначале он побывал у Евтушенко и решил, что у него непременно должно быть все то же самое – дача, машина, заграничные турне. Понимание невозможности такого успеха медленно душило Дениса, и он в конце концов задохнулся.

Условно я бы представил «идеальный» поэтический успех так. После авторского вечера, после оваций, исцелованный поклонницами, с охапкой цветов поэт выходит на улицу, где стоит его желтая «феррари», садится в нее и укатывает домой.

Успех реальный выглядит иначе. Нет, овации, поклонницы и цветы – все это еще может быть. Например, у Дмитрия Воденникова. Вот только, выходя на улицу, поэт видит «феррари» – чужую! Принадлежащую, скажем, владельцу соседнего одежного бутика. Сам же поэт понуро уходит во мрак и сырость, никому не нужный и никем не узнаваемый.

У многих стихотворцев есть опыт в жанре «Бобик в гостях у Барбоса», то есть поэт в гостях у радиоведущего – не у специалиста в поэзии, подобного Сергею Круглову, а у бодрого молодого человека, ведущего программу типа «встречи с интересными людьми». Вчера у него был модный стилист, завтра будет ресторатор, а сегодня, ради разнообразия – поэт. Такой ведущий обязательно спросит: «А можно ли стихами зарабатывать деньги?»

Приходится заранее готовить ответ на этот вопрос: некоторые зарабатывают, например, Вера Полозкова – новое для него имя, – или Дмитрий Быков – имя ему, вероятно, уже знакомое… Ну а в остальном – зарабатывать стихами мы не можем: можно дослужиться до премии «Поэт», но это уже будут деньги на лекарства, поскольку лауреат успеет состариться. А вообще-то, мы пишем и публикуемся бесплатно.

А зачем пришел-то? – логично возникает вопрос. На каком основании нам тут тебя приходится слушать? Где твой мандат?

А пришел, видимо, потому что я интересен как человек, сочиняющий стихи, да и вообще со мной бывает забавно потрепать языком. У меня есть какие-то публикации, есть поклонники, но нет успеха в житейском понимании. Ни как у вчерашнего стилиста, ни как у завтрашнего ресторатора. Не получилось. И сейчас ни у кого уже не получается.

А поскольку нет реального успеха, то автор ищет другие знаки: вот я пишу, а я поэт или нет? Дайте хоть какое-то знамение!

Неудивительно, что в большую моду вошла теория символического капитала – как среди тех, кто читал Бурдье, так и среди тех, кто его отродясь не читывал.

Упрощенно, в применении к поэтическому сообществу, эту теорию можно изложить так: раздаются фишки, как в казино, на эти фишки мы играем. На выходе из казино нам их непонятно как оплатят, но пока мы играем на эти фишки, как на настоящие деньги: опубликовался в «Новом мире» – вот тебе три фишки, в «Дружбе народов» – две фишки, а в «Воздухе» – все пять.

Но каково реальное обеспечение фишек?

Возьмем, например, толстые журналы: они, как мы знаем, давно перестали платить нормальные гонорары. Когда-то, в 1989 году, мне случилось опубликовать три маленьких стихотворения в альманахе «Истоки», советская власть мне за это заплатила 169 рублей; для сравнения, такова на тот момент была моя зарплата молодого специалиста.

Это не бог весть что, но с этой кочки открывалась перспектива: там подборка, здесь подборка, там рецензия, здесь перевод с туркменского – и вот уже получается какая-то профессиональная деятельность, на доходы от которой можно жить.

Что же остается у толстых журналов? Пресловутая экспертная функция.

На нее стали особо напирать, когда появилась Сеть и так называемая сетература. В Сеть стали вываливать множество всяких текстов, и тогда возникла такая концепция: Сеть – это литературная помойка, там одна графомания, но есть эксперты, лидеры вкуса. Эту экспертную функцию выполняют толстые журналы, печатая авторов и отмечая их в обзорах, а стало быть, чего нет на бумаге, того на самом деле не существует.

Но в середине нулевых годов ситуация начала меняться, и где-то с 2005-2006 года она полностью перевернулась: чего нет в Сети – того не существует. А журналы, соответственно, сгрудились в «Журнальный Зал».

К чему это привело? К тому, что отдельных толстых журналов у нас теперь фактически нет, они превратились в разделы «Журнального Зала».

Я не очень внимательно слежу, в каком журнале опубликовано то или иное произведение, та или иная подборка, но я знаю, что это – в «Журнальном Зале». Я знаю, где это искать.

К тому же мне известно, что за каждой журнальной публикацией стоят конкретные люди и их отношения с другими конкретными людьми. Я могу обратить внимание, что если там написано сверху «Новый мир», то, значит, это отбирал Паша Крючков, а если написано «Знамя» – то отбирала Ольга Юрьевна Ермолаева. Но вообще-то мне все равно, лишь бы текст был хороший.

Журналы уравнялись по статусу: совершенно неважно, где выйдет подборка у автора, в «Новом мире» или, скажем, в «Новом береге», где отбирает стихи прекрасный поэт Сергей Шестаков, который тоже плохого не выберет. Или в самом лучшем, на мой взгляд, журнале «Волга», который отличается, во-первых, хорошим вкусом, а во-вторых, не связан какими-то условностями: скажем, не обязан, в отличие от «Знамени», печатать министра Улюкаева из года в год.

Есть и еще одно следствие этой журнальной коллективизации: все журналы, которые помещены в «Журнальном Зале», выравниваются не только по статусу, но еще и по содержанию: людям все равно, где печататься, а журналам все равно, что печатать. В итоге одни и те же люди могут печататься в пяти, в восьми журналах: исчезает такое понятие, как круг авторов, образующийся вокруг определенного журнала. Все журналы стали похожи.

К тому же, у нас есть не только «Журнальный Зал», а еще и «Мегалит», куда собрано еще какое-то количество не попавших в «Журнальный Зал» изданий. В конце концов, вся эта система, которая должна была удержать за собой хотя бы экспертную функцию, сама стала напоминать сайт свободных публикаций, потому что любой автор где-нибудь да опубликуется: если не берет «Новый мир», не берет «Знамя» – возьмет «Зинзивер», возьмет «Крещатик», который совсем не в Киеве издается.

Следовательно, и этот способ легитимации – это слово очень любит Дмитрий Кузьмин – постепенно размывается. Ну, подумаешь, опубликовался, – это что, событие? Никто этого особо не заметил, потому что этих журналов море, и все находятся в одном месте, и все в одних условиях читательского доступа.

Поэтому люди начинают искать способы побега из этого курятника, из этого беличьего колеса авторской сансары – подборка, книжка, презентация, номинация… потом, если повезет – премия, но даже лауреаты большинства премий забываются на следующий день после фуршета. Позарез нужны формы самопозиционирования, отличающие автора от десятков и сотен других, прилежно публикующихся и регулярно включаемых в лонг-и шорт-листы известных и малоизвестных премий.

Но куда бежать? Самый радикальный побег совершил в свое время Герман Лукомников, который пошел в зоопарк читать стихи зверям. Он до этого экспериментировал: читал стихи пациентам психбольницы, потом – заключенным на зоне и вот, наконец, пришел в зоопарк и честно отработал свою «людскую» программу.

Другие авторы тоже стремятся выйти за пределы курятника, пусть и не так радикально.

В свое время поэзия ушла в бардовскую песню; сейчас это уже совершенно скомпрометированный жанр, дороги туда больше нет. Сейчас она идет в направлении синтетического искусства: видеопоэзия, весьма перспективная и хорошо воспринимаемая, поэзия плюс музыка – это та же Вера Полозкова делает, и Воденников это делает, и Павел Жагун со своей «Поэтроникой»; поэт плюс актер, как у Быкова с Ефремовым; поэт плюс политика, как Кирилл Медведев или Маша Алехина из Pussy Riot. Наконец, становятся модными выступления поэтов в школах, ведь не только ученики, но и их учителя современной поэзии в массе своей не знают.

Отчасти это реакция на поэтическую замкнутость нулевых годов, когда жизнь поэтов ушла в темные подвалы, где наливали дешевую водку и поэтическое признание состояло примерно в следующем: за непокрашенным столиком сидят трое смурных, плохо одетых людей, пьют эту водку, закусывают соленьями или грибочками, и если ты признанный человек, то они пригласят тебя к себе за столик четвертым, а если не признанный, то не пригласят.

Когда-то различали эстрадную поэзию и поэзию для поэтов. Нулевые годы породили такое парадоксальное явление, как «эстрадная поэзия для поэтов». Это и «чемпионаты поэзии», и слэмы. Это была не только отчаянная имитация «побега из курятника», но и его репетиция – пока что почти без публики.

Собственно, какая публика нужна поэзии? Когда говорят, что поэзии не хватает массового читателя, обычно почему-то представляют комбайнеров или металлургов – словом, людей «из народа». Мы вольны презирать «плебс» или идеализировать «народ-богоносец», но беда современной поэзии вовсе не в этом: она утратила внимание элиты, интеллигенции, ближайших смежников по интеллектуальному цеху. Современные авторы, в том числе и те, которые пользуются авторитетом в поэтическом сообществе, редко интересуют историков, экономистов, журналистов. И даже далеко не все прозаики замечают нынешних поэтов.

В свое время журналист Максим Соколов, который очень любит цитировать, просто плетет свои статьи из цитат, жаловался, что после Бродского не появилось поэтов, которых можно было бы пустить на цитаты. Есть, правда, Емелин, которого не грех процитировать в газетной статье, поскольку достаточно большое количество читателей такую цитату поймет. Но больше в самом деле процитировать некого, поэтому строительным материалом для журналистики по-прежнему служат стихи Пастернака, Вознесенского, Евтушенко, Бродского.