Трудный возраст века

А вот текст Оксимирона, который она читает на видео:

Все переплетено, море нитей, но  Потяни за нить, за ней потянется клубок.  Этот мир – веретено, совпадений – ноль. 

Похоже, не правда ли?

Стоит заметить, что у Мандельштама есть десятки куда более известных вещей, чем это раннее, ученическое стихотворение 1909 года, написанное еще не тем чеканным акмеистом, каким он станет через несколько лет, и тем более не гибнущим пророком времен «Воронежских тетрадей». Сложно вообразить себе случайную перекличку между этим малоизвестным текстом и строчками песни, внезапно всплывшими в некой девической голове. Совпадений – ноль, в самом деле.

То есть перед нами уже не история о находчивой троечнице и училке-пофигистке. Здесь мы имеем дело либо с блестящей ученицей, либо с гениальным педагогом.

И все же главная загадка – в чем причина массового интереса к этому простенькому сюжету, далекому от мировых драм?

Вероятно, дело в кажущейся нелепости сопоставления между возвышенным поэтом, которого многие вслед за едкими современниками до сих пор считают «мраморной мухой», и звездой рэпа – музыкального направления, часто относимого к низкому жанру. И вот нам показывают: смотрите, между вашим высоким и вашим низким нет никакой разницы!

А почему вообще в хабаровской школе именно сейчас зашел разговор о Мандельштаме? Потому что у него юбилей, ясное дело. Столетие со дня рождения поэта, случившееся в 1991 году, прошло не слишком пышно, люди были совсем другим заняты, страну разваливали.

А вот к 125-летию власть созрела для полновесных официозных торжеств, так что оппозиционно настроенная часть поклонников Осипа Эмильевича даже забила крыльями насчет того, что государство якобы у них Мандельштама отбирает.

Впрочем, это не такая простая задача. Нельзя явочным порядком восславить автора действительно сложных стихов в СМИ, разослать по школам от Москвы до Хабаровска разнарядки и считать, что Мандельштам наконец-то приближен к народу, присвоен и освоен для государственных нужд. Нужна еще и атмосфера, в которой такие стихи могли бы выжить.

Просто представим себе, как бы Мандельштам чувствовал себя сегодня.

Вот встречает он Новый год. «И вы, часов кремлевские бои…» Но бой курантов – это нынче еще не все. Дальше на поэта обрушиваются гиканье и свист пугачевской антрепризы, стремящейся побить свой же прошлогодний рекорд пошлости и бессмысленности.

Вот поэт едет в авто и слышит, как по радио аляповато рекламируют жилой комплекс «Маяковский». Сразу вопрос: почему не «Мандельштам»? «Квартира тиха, как бумага» – это же готовый рекламный слоган, если не читать дальше.

Вот он наблюдает собрание людей, называющих себя «интеллигенцией», которые восторгаются подлыми стихотворными фельетонами какого-нибудь нового Демьяна Бедного.

Вот он читает в газете слова министра культуры Мединского о том, что надо бы избавить школьников от изучения слишком сложного писателя Достоевского, и вспоминает, что в его зрелые годы Достоевский тоже считался реакционером.

Жизнь головокружительно изменилась, но мало что поменялось для Мандельштама со времен коммунальных радостей и тотального комсомольского упрощенчества. Невостребованность поэта, толкнувшая его на написание роковых для него стихов о Сталине, никуда не делась.

«Читателя! советчика! врача!» – мог бы воскликнуть он и сейчас. И эти же слова мог бы повторить, например, подлинный наследник позднего Мандельштама, новосибирский поэт Виктор Iванiв (не пугайтесь странного псевдонима), перед тем как выйти в окно в феврале прошлого года – официального Года литературы.

Школьники, конечно, в массе своей выучат розданные им в честь юбилея стихи классика, отбарабанят их у доски и на следующий день вытряхнут из головы непонятные строки, заодно вдоволь покатав во рту «фамилию чертову».

А вот Настя Ан, мне кажется, может стать верным читателем Мандельштама на долгие годы. И любовь к рэпу менее всего могла бы этому помешать.

Мне симпатичен Оксимирон. Мне симпатичны и некоторые другие российские рэперы. В живом ритме русского рэпа мне видится больше поэзии, чем в некоторых «толстых журналах», публикующих благонамеренные рифмованные столбики, включая стихи министра Улюкаева и миллиардера Гуцериева.

Рэп ведет за собой тех, кто стремится понимать слово. Тех, кто намерен мыслить словами, а не пиктограммами, не картинками, не условными знаками, подаваемыми толпе. Поэтому Оксимирон, хочет он того или нет, сегодня протягивает руку Мандельштаму. Они – союзники, фехтовальщики за честь живого слова.

«Известия», 04.02.2016

Два сериала

Двадцать второго февраля, когда силы Евромайдана опрокинули власть Януковича, я внезапно вспомнил, что до начала четвертого сезона сериала «Игра престолов» осталось всего полтора месяца. Вроде бы и некстати, а с другой стороны – как посмотреть.

Должен смущенно признаться, что я фанат сериала. В прошлом году я считал недели и дни до первой серии очередного сезона. В этом – вспомнил об «Игре престолов» пару раз, не особо отвлекаясь от событий на Украине. И это опечалило меня самого. Надеяться на то, что украинские дела как-то устаканятся за этот срок, было бы довольно наивно, а это значило, что красочная сага от НВО этой весной уже не вызовет прежнего интереса у российского зрителя, внимание которого было прочно захвачено украинским реалити-шоу.

Время показало, что по части зрелищности кино в самом деле уступило жизни. Первые серии нового сезона по-прежнему очень красивы, но темп событий явно потерян. Деловая блондинка Дейнерис продолжает блуждать между тремя соснами городов работорговцев; Тирион, этот Одиссей Ланнистеров, тоскует в бездействии среди дворцовых интриг; Арья и Бран все куда-то движутся, и путь их кажется бесцельным и бесконечным. Одно радует: убили, наконец, Фердинанда-то нашего, то есть гадкого короля Джоффри – но как же долго зрителя мучили ожиданием!

То ли дело на Украине. За это время Крым стал российским, мир оказался на грани новой холодной войны, взошла и погасла звезда Александра Музычко, появились Донецкая и Луганская республики, начались вооруженные столкновения. События несутся вскачь, позиции политиков и выкладки аналитиков устаревают, едва успев прозвучать публично.

Джордж Мартин, литературный отец сериала, считается автором жанра «фэнтези», но привлекательность его саги не в магических атрибутах, не в крибле-краблебумсах или волшебных жезлах. Он создал модель истории, которая оказалась ярче и интереснее нашей реальной истории, и магия присутствует в этой модели как вспомогательный элемент – примерно в том же объеме и в том же смысле, в каком она присутствовала в сознании средневекового человека.

Но ведь и глядя на Украину, порой думаешь, что на ее примере нам решили наглядно и сжато перепоказать историю, причем историю самую разную – от войн времен Богдана Хмельницкого до Февральской революции, от гражданской войны до пакта Молотова – Риббентропа.

Джордж Мартин, наверное, невеликий беллетрист, но он ювелирный культуролог. Народы и царства, персонажи и события придуманного им мира не имеют своих полных аналогов в нашем мире; все они собраны из двух-трех реальных прототипов – своего рода исторический калейдоскоп.

Столь же бесполезно искать полные аналоги событиям украинского кризиса. Многие увидели в присоединении Крыма историю с Судетами, мне же, например, появление «вежливых людей» в крымском Верховном совете сразу же напомнило дерзкий захват никарагуанского парламента сандинистами в августе 1978 года.

Действие саги протекает на двух континентах – Вестерос («западный») и Эссос («восточный»). Эссос – это Великая Степь, окаймленная полосой прибрежных торговых городов. История там то ли уже кончилась, то ли не начиналась, и только одинокий авантюрист с Запада, вроде Дейнерис, может на какое-то время нарушить заведенный порядок дел на этих просторах.

Напротив, Вестерос – это континент, на котором бурлят события и страсти. Но урок Вестероса в том, что вся эта пестрая и подчас кровавая движуха не рождает никакого внятного итога. Ни казнь Неда Старка в первом сезоне, ни битва на Черноводной во втором сезоне, ни «Красная свадьба» в третьем сезоне не только не предрешили судьбы Железного трона, но и не указали того направления, в котором она будет решаться. Кажется, что Вестерос, несмотря на обилие волевых и сильных деятелей, просто не в состоянии сам устроить свою жизнь каким-то определенным образом, и его будущее по необходимости определится в столкновении внешних сил – северного макабрического Льда и восточного драконьего Пламени.

Но разве не похожий урок дает нам Украина? Что бы там ни происходило, ничто не решается окончательно. Ни перевороты, ни выборы не дают долговременного перевеса ни одной из сторон. Разговоры о том, что «все пропало», «сегодня последний шанс», «сейчас или никогда» – не более чем панические слова. Реляции о победах – тоже пустой звук. Двадцать три года независимости, четыре президента, две революции привели страну в ту же точку, с которой все начиналось, а между тем сонная черепаха восточного материка уверенно обогнала суетливого украинского Ахилла. Как и Вестерос, Украина становится игрушкой внешних сил, и вот уже вице-президент США Байден, развалившись, сидит на Железном троне Януковича.

Конечно, мое сравнение лукаво, и я не стану в нем упорствовать. «Игра престолов» – всего лишь зрелище. Украина – далеко не только зрелище. Не только картинка в телевизоре, не только шокирующие слухи и тревожные перепосты. На Украине – наши родственники, наши друзья, наши могилы. Наше сердце на Украине, и к черту всех Старков и Ланнистеров.

И все же меня беспокоит, что за последние месяцы российское общество привыкло жить в сериале.

«Жизнь как телесериал, зря я время потерял», – написал в свое время поэт Герман Лукомников. Сериал «Украина» может научить нас важным вещам, ведь это живой урок истории. Но есть опасность, что этот сериал заменит нам собственную жизнь, и тогда время, интеллект и эмоции, потраченные нами на Украину, в самом деле пропадут зря.

Зачарованная исторической драмой у наших границ, Россия рискует запустить собственные дела, разжиреть на попкорне и кока-коле, как американская домохозяйка-телезрительница. И тогда она постепенно станет слабой и бедной, а к слабым и бедным никто не хочет присоединяться.

«Свободная пресса», 24.04.2014

Я душу Гозману продам

Критиковать результаты присуждения литературных премий – дело неблагодарное. Непременно обзовут завистником, выскочкой. Куда благоразумнее было бы оставить свое мнение при себе, вспомнив ахматовскую формулу: «Их премия, кому хотят, тому дают».

Но премия «Поэт» – особый случай.

Во-первых, эта премия присуждается по итогам авторской и человеческой жизни, так что гражданину младше пятидесяти можно не бояться обвинений в зависти.

Во-вторых, она претендует на особую объективность; до сих пор решения жюри были направлены не на то, чтобы отметить модное, экспериментальное или иное частное явление, а на то, чтобы зафиксировать уже сложившуюся репутацию «живого классика», ввести очередного автора в «зал славы» отечественной поэзии.

Поэтому каждую весну примерный «список очередников» был интуитивно понятен публике. Было ясно: где Кушнер, там будет и Рейн, где Кибиров, туда подтянется и Гандлевский.

В этом году, например, группа «Культурная инициатива» провела среди поэтов и иных неравнодушных людей интернет-опрос насчет возможного лауреата. Первые места с большим отрывом заняли Михаил Айзенберг и Ольга Седакова. Можно было бы поспорить, но против коллектива не попрешь: таково, стало быть, общее ощущение.

Но на этот раз – видимо, в честь Года литературы – жюри решило всех удивить. Премия досталась Юлию Киму – автору, которого в качестве возможного кандидата не называл вообще никто.

Нет, формально жюри в своем праве. Человек известный? Известный. Жизнь долгую прожил? Прожил. Стихи пишет? Пишет. Более того, он автор множества популярных в народе строк.

Проблема в том, что эти строки он написал под заказ, в качестве поэта-песенника, наемного поденщика. Так что «Ходят кони над рекою», «Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк» и «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой» созданы одним человеком.

В отличие от просто поэта задача поэта-песенника во многом предпринимательская: нужно прежде всего получить заказ. А уж потом, когда заказ выполнен, на популярность текста работают и любимый народом композитор, и любимый народом исполнитель, и (в случае кино) любимые народом актеры, а также режиссер, оператор, художники по костюмам и декорациям. Неудивительно, что и тексты песен становятся любимы народом – а куда денешься?

Песенников мы не будем презирать огульно. Они, как правило, сочиняют что-то и для души. Например, Павел Жагун, автор текстов для Аллы Пугачевой и других эстрадных звезд, пишет утонченнейшие новаторские стихи. Юрий Ряшенцев – тоже сильный поэт, а не только автор песенок для советских мушкетеров.

У Юлия Кима все наоборот. Под бдительным оком Гостелерадио ему удавалось писать довольно прилично. А вот там, где у него была абсолютная свобода творчества, из него нередко перло самодовольное диссидентское зубоскальство, да дурным голосом, да под три аккорда. В общем, бардовская песня.

Но ведь и барды, заметим, бывают разные. Если в Год литературы жюри премии решило непременно отметить поэта с гитарой, то к его услугам были и куда более очевидные кандидатуры.

Существует на этом свете Новелла Матвеева, которая в мире авторской песни всегда котировалась ближе к вершинам – Высоцкому и Окуджаве, в то время как Юлий Ким числился во втором дивизионе, ближе к Лоресу и Туриянскому, и, пожалуй, ниже Городницкого (тоже еще, слава богу, живого).

Но, может быть, Юлий Черсанович чем-то примечательным напомнил о себе в последнее время?

И точно ведь, напомнил. Сочинил, например, песню о Путине: «До чего же, Путин, надоел ты людям». И еще гимн пятой колонне написал: «Россия после Крыма свихнулась сразу вся».

Ну вот теперь замысел жюри вполне ясен. Уважаемым людям под художественным руководством координатора жюри Сергея Чупринина и под политическим кураторством Леонида Гозмана (сподвижника Анатолия Чубайса) очень захотелось плюнуть в лицо и российской власти, и русскому народу. Проявить гражданскую смелость, как они ее понимают.

Ну вот проявили же гражданскую смелость устроители премии «Ника», вручив награду «За честь и достоинство» оголтелой стороннице киевского Майдана Лии Ахеджаковой. Чем же премия «Поэт» хуже? А Ким там или не Ким – дело десятое.

Может быть, хотели наградить Макаревича, но тот как-то уж совсем не поэт. Может, поощрили бы и поэта Орлушу, но тот еще пока не подходит по возрасту. А вот Ким – вариант внешне самый благообразный.

Этот сезон премии запомнится и скандальным демаршем лауреатов премии за прошлые годы – Александра Кушнера и Евгения Рейна, – которые высказались в том духе, что Кима они, конечно, любят и ценят, но, позвольте, у человека же просто другая профессия.

А я бы на месте уважаемых мэтров не кричал «все пропало», а радовался, что их очередь успела подойти раньше. Потому что теперь «список очередников» жирно перечеркнут и все критерии рухнули.

Ведь если «его песни пошли в народ» – это теперь аргумент при присуждении поэтической премии, то можете себе представить, как будет выглядеть на старте следующего сезона тот же Михаил Айзенберг (по большому счету известный только московским литературным подвалам) или Сергей Стратановский (известный только подвалам питерским)?

Да примерно как второклашка на чемпионате по боям без правил. Соревноваться-то между собой будут Земфира с Ваенгой или Рубальская с Резником. А что поет Айзенберг? Кто поет Стратановского? Ничто и никто, вот какая печаль.

И критикам придется обновлять свой инструментарий. Те, кто еще вчера повествовал нам о «поэзии как приращении смыслов», оперировал «дискурсами» и «парадигмами», а сегодня прикусил язык или даже сдержанно одобрил нового лауреата, приятного им своей политической позицией – о чем они будут рассуждать завтра? О том, хорошо ли ложатся слова Юрия Энтина на музыку Владимира Шаинского?

Словом, хотел поэтический бомонд аккуратно подгадить «режиму», а в результате фактически упразднил сам себя. Ибо если через год те же люди попытаются изобразить саму невинность и как ни в чем не бывало вернуться к прежнему «списку очередников», им уже никто не поверит. Тотальная ревизия ценностей, сложившихся и слежавшихся в этой среде, неизбежна.

«Литературная газета», 29.04.2015

Без директора в голове

Поднимать руку на даму – плохо, очень плохо. Руки таким людям отрывать надо. Но когда на Тверской улице в Москве побили девушку, оказавшуюся директором популярной молодой поэтессы Веры Полозковой, это стало новостью не только удручающей, но и познавательной. Оказалось, у поэтов бывают директора.

Вообразите Лермонтова, докладывающего своему директору о ходе работы над поэмой «Демон». Представьте себе Есенина, сдающего авансовый отчет по проекту «Москва кабацкая». Директор при поэте – нонсенс, нас же учили, что поэт – «беззаконная комета» и менеджменту не подвластен.

Хотя постойте – создал же в свое время Николай Гумилев «Цех поэтов», а стало быть, чувствовал себя как минимум начальником цеха. Отсюда и до директора было недалеко.

Вспоминается и Владимир Маяковский: «Я себя советским чувствую заводом, вырабатывающим счастье». Заводу, само собой, нужен директор, и можно сказать, что в каком-то смысле у Маяковского с Лилей Брик был служебный роман.

Примером современного поэтического завода могла бы служить программа «Гражданин поэт» (Быков – Ефремов), в которой директорствовал настоящий, серьезный менеджер Андрей Васильев – ну так там и предприятие было посолиднее иных заводов, пароходов или газет.

В основном же литература устроена нынче по иному принципу: множество мелких лавочек, в которых день-деньской тачают, ткут, лепят, стучат молоточками разнообразные кустари. Спускаемся по кривому Силлаботоническому переулку, направо – Верлибров тупик, невдалеке две тесные площади – Малая Проза и Большая Проза.

Приветствуется четкая специализация. Вот здесь пишут об инопланетянах, а напротив – о лесбийской любви. Вот тут сочиняют стихи про серые девятиэтажки, а если вам нужно про пятиэтажки – второй поворот налево, и вы на месте.

Нередки тут семейные предприятия: муж поэт, жена прозаик. Или – жена поэт, муж критик. Порой смотришь – вроде бы жена у мужа директор, а иной раз кажется, что наоборот. Хотя в целом кустарю директор без надобности, кормить директора не на что.

А впрочем, некоторым поэтам директор бы и в самом деле не помешал. Например, если бы у Вероники Долиной, популярной поющей поэтессы, был хороший директор, то он бы не дал ей прославиться столь печально, как она это сделала в дни празднования 70-летия Победы над фашизмом.

Напомню, что Долина тогда взъелась на акцию «Бессмертный полк», обозвав ее постановкой, а ее участников – теми, кто «вытащил наружу все свои семейные грязные наследственные портянки».

Когда у людей, называющих себя либералами, спрашивают, почему они так ненавидят русский народ, те обычно отвечают, что вовсе не народ они ненавидят, а своих политических противников, мракобесов, погромщиков и вообще всяких невежественных людей.

Но в случае с «Бессмертным полком» такие отмазки не срабатывают. Видно же было, что люди вышли на улицу не в поддержку власти, не ради политических целей и тем более не потому, что они собирались кого-то громить, а просто потому, что они русские, что они ощущают связь своей личной истории с историей своей страны. Не почувствовать этого и выступить в привычном духе салонного социального расизма – непростительная глухота для русского литератора, тем более для поэта.

Не правда ли, парадоксальное явление: поэт, ненавидящий народ, на языке которого он пишет?

Был бы у поэта директор, он бы своим директорским умом сообразил, что это – маркетинговое самоубийство. Но директора нет, как нет и царя в голове.

И ладно бы, если бы речь шла о персонаже экзотическом, творце «искусства не для всех», который по внутренней сути своей в публике не нуждается. Но более чем странно, когда в брезгливо-элитарную позу встают авторы, ориентированные на массовую аудиторию, – как в песне поется, «не великие таланты, но понятны и просты». То Борис Акунин, то Андрей Макаревич и вот теперь Долина.

Я понимаю, что Вероника Аркадьевна не идеолог, не мыслитель, что ее демарш – всего лишь чуткий отклик на колебания той среды, которую она считает своей. А среда эта змеиная, и тон в ней, похоже, задают пользователи наследственных советских кормушек, давно уже по любому удобному поводу шипящие на окружающее «быдло». Они придумали, что их – 14 % населения, хотя я бы оценил их число скорее в 0,14 %. Но ведь основа аудитории Долиной – это же далеко не только и не столько «мальчики и девочки из хороших семей», выросшие в районе Малой Бронной или Аэропорта.

Я же бывал в юности на слетах КСП, помню эти упрямые вереницы людей, топающих от подмосковной платформы куда-то в лес. Помню усыпанные палатками холмы. И молодую Долину слушал живьем, она мне нравилась своей женской дерзостью, выделялась на общем фоне. Это было массовое искусство, а не кухонные посиделки надутых снобов.

Уверен, что на шествии «Бессмертного полка» были и эти люди – или, может быть, их дети, зачинавшиеся там же, во влажных палатках, под незабвенный хит «Когда б мы жили без затей, я нарожала бы детей». Не обидно ли им было выслушивать вздорную грязь от уважаемого автора? Не сочли ли они это предательством?

Думаю, что в те годы, которые мы с вами вспоминали в дни празднования юбилея Победы, такое отношение литератора к своей аудитории, пусть даже не завоеванной еще, а лишь потенциальной, казалось бы дикостью. Приходят на ум хрестоматийные строки Бориса Пастернака: 

Превозмогая обожанье,  Я наблюдал, боготворя.  Здесь были бабы, слобожане,  Учащиеся, слесаря. 

При этом Пастернак ни секунды не играл в простого парня, прекрасно понимая тот высочайший личностный уровень, на котором он находился. По воспоминаниям Сильвии Гитович, Пастернак очень грубо, непечатно осадил Вертинского, когда тот попытался важно разглагольствовать в обществе поэтов.

Вертинского, понимаете?! Основоположника того жанра, в котором ныне работает Вероника Аркадьевна. Представляю, как бы он смотрел на теперешних бардов. А вот баб и слобожан вместе с тем не презирал.

Есть, конечно, иные поляны и иные холмы, где нынче можно попеть под гитарку. Слеты КСП проводятся и в лесах под Нью-Йорком, и в лесах под Торонто. Но это, знаете ли, ненадолго. Русский язык не живет без тех 86 % его носителей, которых так презирают иные надменные творцы. Он скукоживается, засыхает, отмирает. А ведь именно русский язык – истинный и незаменимый директор русского поэта.

«Литературная газета», 27.05.2015

От какого наследства они отказываются?

Все слышали о празднике Нептуна: кто впервые пересекает экватор на судне, того полагается обливать забортной водой. Достигнув экватора года, читающая публика попала под ушат бодрящей влаги от Дмитрия Быкова: прославленный поэт, прозаик и просветитель в одной из своих лекций обрушился с неожиданно резкими нападками на Иосифа Бродского.

Сама по себе атака на нобелевского лауреата, чей юбилей мы недавно отметили, – не повод клеймить Быкова как нового Герострата. Поэт – не икона. Всякий поэт уязвим. У Кушнера есть об этом стихотворение: «Конечно, Баратынский схематичен. Бесстильность Фета всякому видна» и так далее.

Есть свои недостатки и у Бродского. И если о немузыкальности, которую Быков ставит ему в упрек, могут поспорить стиховеды и музыковеды, то укорять Бродского в многословии значит ломиться в открытую дверь. В то же время некоторые быковские претензии совершенно умозрительны. «Бродский – это поэт отсутствующего метафизического усилия». Ну как это проверишь? Метафизика – дело темное.

Мне не хочется подробно разбирать эти нападки по существу; в конце концов, что под руку попалось, то и в дело пошло. Куда интереснее понять, откуда у Быкова появилось желание побольнее ударить Бродского и почему это произошло именно сейчас.

Дмитрий Быков уже третье десятилетие говорит и пишет о литературе, у него было время высказаться о любом интересующем его авторе. Порой он рисковал, выбирая себе героев; ну кто еще смог бы увлекательно рассказать, допустим, об Эдуарде Асадове?

Но тему Бродского Быков предпочитал обходить. Впрочем, в книге «Булат Окуджава» из серии ЖЗЛ есть главка, в которой эти два поэта сравниваются. Вот что мы в ней читаем:

«Куда ближе они, однако, не в поэтических, а в личных установках: отсутствие либеральных иллюзий или по крайней мере борьба с ними; подчеркнутое достоинство, осанка „власть имущих“; любовь к русской культуре…»

«Бродский и Окуджава демонстрируют обостренную, уязвленную независимость…»