Качели Ангела

– Господи… – в изумление прошептал Андрей, – Илюха, Влад, пацаны, вы?!

В ответ прозвучал голос Влада:

– Сейчас сюда женщина зайдёт, она и скорую вызовет. Ты будешь жить, братишка. Живи. За себя и за нас живи. Однажды встретимся. А пока прощай. Нам пора.

Два силуэта таяли в свете фонаря, растворяясь и осыпаясь снежинками, блестящими и кружащимися в танце зимы.

Через секунды в арке показалась женщина, она вскрикнула и тут же принялась звонить в милицию и скорую помощь. Через десять минут машины уже забирали свору недочеловеков, валяющихся кучей на снегу.

А скорая, включив сирену, увозила Андрея. Мужчина, лежащий на носилках, прикрыл рукой глаза. Он не хотел, чтобы медики видели его слёзы, катящиеся градом. И лишь его частое дыхание выдавало рвущиеся наружу рыдания, которые он отчаянно пытался сдержать.

Над миром наступала новогодняя ночь.

А завтра было Рождество

– Завтра Рождество, – задумчиво проговорила мама, глядя на окно, за которым кружились лёгкие пушистые снежинки и ложась на стекло, заглядывали в комнату, – Слышишь, Санька, завтра Рождество, я тебе подарок приготовила, свитер связала, какой ты хотел – бежевый, крупной вязки. Ой, вот и проболталась раньше времени, ну да ладно, что с нас женщин взять, болтушки – одно слово.

Мама ласково погладила сына по ладони. От руки его тянулась трубка капельницы, к пальцу был присоединён оксиметр, лицо казалось абсолютно белым, под цвет бинтов, которыми были перевязаны голова и грудь. Рядом с кроватью мерно гудели приборы. Аппарат ИВЛ дышал за её сына, поднимая и опуская его грудную клетку, сам Санька дышать не мог. Он находился в коме уже месяц.

В первых числах декабря они попали в автомобильную аварию, за рулём был друг, на заднем сидении находились ещё двое парней. Просто поехали прокатиться по ночному городу, когда навстречу им на перекрёстке вылетел лихой водитель. Как оказалось позже он находился в состоянии алкогольного опьянения. Друг сына резко повернул влево, чтобы уйти от столкновения, машину закрутило на ледяном полотне дороги и затем выбросило на бетонное ограждение, расплющив автомобиль со стороны пассажира всмятку.

Прибывшие на место спасатели долго извлекали на свет её сына, он просто перемешался с железом, врезавшемся в его тело тут и там. Это было поразительно, но друзья отделались незначительными травмами и переломами, их увезли в больницу скорой медицинской помощи, а Саньку всё ещё вырезали буквально по сантиметру из корпуса автомобиля.

Обезумевшие мать с отцом примчались в приёмное отделение едва им сообщили из полиции о случившемся. Отец потирал грудь, он перенёс инфаркт в прошлом году, и сейчас сердце мучительно ныло и горело, но он не обращал на это внимания. Мать же словно окаменела, она не рыдала и не устраивала персоналу истерик, молча выслушав врача, вышедшего к ним из операционной, и задала лишь один вопрос:

– Когда я могу увидеть сына?

Доктор покачал головой, только что прошла многочасовая сложнейшая операция, они сделали всё возможное, дальше дело ухода и выносливости молодого организма. Но позднее, смягчившись, приобнял худенькую женщину за плечи и глядя в глаза сказал:

– Как только я увижу, что это возможно, я разрешу вам ненадолго приходить к сыну.

– Спасибо, доктор, пусть Господь благословит ваши руки. Спасибо вам за всё, я буду ждать. Сколько нужно.

Потекли длинные дни, они тянулись как тянучая липкая патока, стекая по листкам календаря красными кровавыми каплями. Шло время, но Санька оставался в коме и не мог самостоятельно дышать. Однако к облегчению матери, врач, спустя неделю, разрешил ей навещать сына раз в день по часу. Для этого мать предварительно собрала целую кипу бумаг, сдала кучу анализов и наконец, получив разрешение терапевта, принесла в реанимацию справку о том, что она здорова. Мужа она отговорила от посещений:

– Пашенька, умоляю тебя, не надо. С твоим сердцем это лишнее. Ты увидишь Саньку, расстроишься, и снова будет приступ. Я не выдержу, если с тобой тоже что-то случится. Ведь у меня нет никого, кроме вас. Прошу тебя, миленький мой, я сама.

Когда она впервые вошла в это царство сокрытое от посторонних глаз, в это святая святых, ей вдруг стало жутко. За спиной её неожиданно мягко затворилась тяжёлая металлическая дверь, без стука, без хлопка. Впереди был длинный полутёмный коридор, в который выходили двери реанимационных залов. В одном из них её сын. В котором?

Ей выдали одноразовое бельё – голубой халат, бахилы и шапочку, и когда она облачилась, повели в самый конец коридора. По пути женщина краешком глаза успела заметить сквозь большие стеклянные окна, лежащих на кроватях людей, укрытых простынями, с кучей проводков вокруг. В горле пересохло. Это были чужие люди, но сердце уже сжалось от боли и сострадания к этим несчастным, а как же она выдержит сейчас, увидев собственного единственного сына в окружении этих приборов, без сознания, обезображенного травмами? Нет, отмахнула она от себя минутную слабость, она будет сильной, ради Саньки, ради Павла, её мужа. И она смело шагнула в палату.

На кровати лежал Санька. В палате он был один. Это было хорошо, ведь так они никому не станут мешать. Медсестра предупредив о том, что ничего нельзя трогать, ушла, оставив мать наедине с сыном. К горлу подступил предательский комок, но мать сглотнула его и решительно подошла к кровати:

– Здравствуй, сыночек! Вот и я пришла. Слава Богу, разрешили мне теперь к тебе приходить, а знаешь что это означает? Что тебе стало лучше, иначе Иван Аркадьевич не позволил бы мне тут находиться. Вот, идёшь ты на поправку, милый. Я теперь каждый день буду приходить. А ты давай, набирайся сил, скоро у тебя день рождения, юбилей ведь, двадцать пять лет как-никак. Надо поправляться.

Мать придвинула к постели табурет, принесённый медсестрой, и присев, взяла сына за руку.

– Эх, Санька, ты ж боец у нас! В армии отслужил. Нельзя сдаваться, сынок. Жив остался, врач операцию провёл, теперь всё от тебя зависит – насколько ты жить хочешь. А Ксения-то наша, невеста твоя, знаешь как переживает? Тоже сюда рвалась, да ведь нельзя всей толпой, только мне одной разрешили и то слава Богу на этом. Уж так я благодарна Ивану Аркадьевичу. Ксюшеньке от тебя привет передам, хорошая она у нас какая, сынок, и где ты нашёл такую девушку? Прямо из прошлого века барышня. Родители видать молодцы, такую дочь воспитали. Вот поправишься, сынок, свадьбу сыграем, ух какую! На нашей с отцом свадьбе, помню, всё село гуляло, так весело было. А дед Афанасий-то напился, в хлев пошёл спать, думал к себе в избу зашёл, бабка его обыскалась, где дед? А он в хлеву-то спит, к свинье под бок пристроился, свинью как раз поросята сосали, ну и этот порося-переросток рядом завалился. И гармонь рядом стоит. Бабка ну его ругала, хрыч, мол, старый, до чего напился, а мы хохочем.

Мать рассмеялась, но тут же осеклась и, прикрыв ладонью рот, ойкнула:

– Ох, дура я, нашла где хохотать, тут людям тишина нужна. Прости, сынок. Что-то вспомнилось мне. Давай-ка лучше посидим тихонько, помолчим. Снег нынче за окном как красиво идёт, сказка просто.

И женщина замолчала, поглаживая и перебирая в своей руке пальцы сына.

Выйдя из больницы через час, она как в тумане добрела до парка, что находился рядом с больницей, села на заснеженную скамейку и долго рыдала навзрыд. Это был первый и последний раз после аварии, когда мать позволила себе слёзы. Через полчаса, утерев лицо, она поднялась со скамейки и решительными шагами пошла в сторону дома.

Шли дни. Мать словно и не жила, не замечала ничего происходящего вокруг, кроме этих ежедневных походов к сыну. Спасибо Ксении, приходила к ним каждый день, помогала прибраться, что-то сготовить. Да и родители Ксении отозвались на беду, поддерживали, звонили, предлагали помощь. Не остались в стороне и друзья и сослуживцы сына. Всех сплотило это страшное происшествие, не зря говорят – друг в беде познаётся. А у сына видно, все друзья настоящие были.

И вот завтра Рождество. Праздник святой, великий. Радость миру. Спаситель родился. А ещё их сын Александр. Двадцать пять лет назад пришёл в мир новый человек. Как она рада была, что в такой светлый день сын родился. Да и имя дал ему муж сильное, красивое – Александр, означает оно «защитник», «оберегающий муж». Только вот сейчас самому Саньке нужна защита и помощь, его самого нужно оберегать и делать всё возможное к тому, чтобы он пришёл в себя. Но пока что всё было без результатов, сын находился в коме уже месяц.

– Слышишь, Санька, свитер говорю тебе связала, когда вставать-то собираешься? Так ведь и зима пройдёт.

В ответ неожиданно раздался хриплый стон. Мать вздрогнула и метнулась раненой птицей от окна к постели сына, замерев и боясь спугнуть его первый самостоятельный вздох. Через пару секунд снова послышался хриплый стон, словно человек, который пробуждается утром ото сна пробует свой голос.

– Дыши, сыночек, дыши, – прошептала мать.

И в это мгновение Санька шумно вдохнул и открыл глаза. Мать прижала ладони к губам, замерла на секунду и тут же, опомнившись, со всех ног бросилась из палаты:

– Он очнулся, он очнулся!! – забежала она в ординаторскую без стука, и, схватив Ивана Аркадьевича за руку, с силой начала трясти её – Доктор, сынок мой очнулся! Идёмте скорее!

Доктор бегом бросился в палату. На ходу крикнул медсестре, чтобы бежала за вторым врачом Леонидом Николаевичем. Забежав в палату, все увидели, что Санька приподнял слегка руку в слабом приветствии и уже осмысленным взглядом осмотрел собравшихся.

Мать пока попросили удалиться. Но она не ушла домой, а ждала тут же, за железной дверью отделения. Через два часа закончился рабочий день и Иван Аркадьевич вышел из реанимации, одетый в строгое длинное пальто.

Мать подбежала к нему с умоляющим взглядом, врач взглянул строго:

– Эх, ладно, но не больше десяти минут. Только ради такой радости. Сам рад не меньше вас! Но смотрите, десять минут, иначе больше не пущу ни разу! – и он погрозил кулаком.

Мать схватила крепкую, твёрдую ладонь врача и горячо её поцеловала:

– Храни вас Бог, доктор. Это вы спасли нашего сына.

– Ну-ну, ещё чего, – смущённо пробормотал врач, – Идите уж, пока я не передумал, а мне домой пора.

В палате казалось что-то неуловимо изменилось. Тот же столик у кровати с препаратами, те же приборы, та же тишина, но уже не мучительно повисшая в воздухе, а разлитая блаженством и покоем.

– Сыночек, – мать осеклась, боясь расплакаться сейчас прямо тут.

– Мама, – тихо ответил ей Санька.

Мать присела рядом и погладила сына по щеке:

– Радость моя, наконец-то. Мы так ждали. Завтра Рождество и твой день рождения.

Качели Ангела

I

Светлана закончила медицинский колледж всего год назад и по распределению сразу попала сюда – в детское отделение онкологического центра им. Гончаренко, в котором ей предстояло отработать положенные три года.

Много это или мало – три года? Пожалуй не так уж и много для жизни, но только в том случае, если знаешь (ну или вернее сказать, надеешься), что впереди у тебя ещё вагон времени, лет эдак шестьдесят-семьдесят. А если этой уверенности нет? Если ты понимаешь, что каждый твой новый день может стать последним? Тогда три года становятся вечностью, желанным подарком, целью. Так было у детей, находящихся здесь на лечении и у их родителей.

А детей здесь было много, каждый день поступали новые маленькие пациенты, а когда уходили одни тут же поступали другие, и так бесконечно. Шёл и шёл этот круговорот изо дня в день, из года в год. И не было здесь рядовых случаев, каждый был особенным, каждый запоминался Светлане навсегда. Может быть так было от того, что это была её первая работа после студенческой скамьи и она ещё полна была энтузиазма и задора, глаза её горели огнём, в груди пылало пламя любви к каждому пациенту и рвение помочь всему миру. А может так было потому, что не может быть рядовой болезнь ребёнка, тем более такая. Страшно было даже вслух произносить это слово. И мамочки или отцы, лежащие с детьми в их отделении, предпочитали называть рак словом «заболевание» – пространным и общим, оно звучало не так ужасно. А значит вселяло надежду и веру в благополучный исход.

Он, к счастью, был не таким уж и редким. И как же радостно было провожать малышей из отделения, пусть бледных, исхудавших, изнурённых тяжёлой борьбой, но уже практически здоровых и поздравлять их с победой:

– Прощай, Костик! – здесь не принято было говорить «до свидания»

– Прощай, тётя Света!

– Никогда больше к нам не возвращайся! Будь здоров и слушайся маму с папой! Обещаешь?

– Обещаю.

– Вот и здорово! А это тебе от меня волшебное яблоко на прощание, чтобы ты никогда-никогда не болел. Прощай!

Но иногда побеждал проклятый рак. И тогда холодело всё внутри, сжималось от боли, от вида матери, рыдающей от горя, от вида маленького худенького тельца, покрытого простынёй, от слов отца, кричащего:

– За что? Почему вы не спасли его?

Тогда успокаивали всем отделением, старались облегчить, как могли, потерю родителей, но возможно ли это… Если бы можно было лечить все болезни малыша маминой любовью, на земле не осталось бы, наверное, ни одного больного ребёнка.

Света очень тяжело переживала эти поражения и уход каждого маленького пациента. Ведь с каждым из них она успевала подружиться за эти долгие дни, пока ставила им капельницы, делала перевязки во время дежурства. Она любила радовать их небольшими сюрпризами, которые покупала со своей небольшой в общем-то зарплаты. Это были раскраски или волшебные фломастеры, меняющие цвет, машинка или пупс в нарядном костюмчике, яркий ластик или кубики с картинками. Так здорово было видеть восхищение в глазах малышей, загорающихся, словно звёздочки:

– Тётя Света, ты волшебница?

– Да, немножко. Но я ещё учусь. А когда стану великой волшебницей, то смогу лечить ребят одним прикосновением своей волшебной палочки, безо всяких уколов. Ну а пока, давай-ка ручку и я быстренько поставлю тебе комарика.

Пока малыш рассматривал игрушку, Светлана ловко подключала капельницу и хвалила храброго пациента за смелость.

А потом рак начинал наступать больше и больше, и Света уже не могла вызвать улыбку малыша, как ни старалась. За год она уже научилась распознавать этот тусклый взгляд, когда глазки перестают блестеть и словно тухнут. Как бы она не хотела знать, что это обозначает и что последует дальше. Но она знала и никуда нельзя было деться от этого страшного знания. Иногда Света не выдерживала и, выйдя из палаты, забегала в процедурный кабинет, затворяла плотно дверь, и уткнувшись в полотенце, чтобы не было слышно, ревела.

В один из таких моментов и вошла в процедурку заведующая Алла Марковна:

– Света, это ещё что такое? Так, зайди ко мне, немедленно. Только слёзы вытри сначала, чтобы никто не видел тебя такой, поняла?

Алла Марковна была строгой, всегда подтянутая, стройная, в безупречно белом халате и с элегантной причёской, говорила она быстро и по делу. Если не видеть, как она ведёт себя с детьми, можно было бы подумать, что она настоящая стерва. Но только лишь стоило ей войти в палату, лицо её тут же менялось – возле глаз лучились добрые морщинки, голос становился тихим и мягким, а улыбка такой тёплой, что казалось, будто она фея из сказки, а не тётя врач. Дети любили её.

Света вытерла лицо, высморкалась в салфетку и, глянув в зеркало, натянула маску повыше, а шапочку надвинула на самые глаза, авось не так видно будет её заплаканную физиономию. Постучавшись, она вошла в кабинет заведующей:

– Садись, Светлана, – указала на стул за её столом Алла Марковна. Она помолчала и продолжила, – Как тебе у нас работается? Слышу о тебе только положительные отзывы и от коллег и от родителей и от наших малышей.

– Хорошо работается, – осиплым после слёз голосом ответила Светлана, опустив глаза под стол и разглядывая остроносые туфельки заведующей.