Русская Армия в изгнании. Том 13

Англичане относились к нам хорошо. Заядлые спортсмены, они вскоре организовали в лагере выздоравливающих футбольную команду и устраивали состязания.

Персонал госпиталя был весь русским, приехавшим вместе с нами. Рана моя зарубцевалась, и потихоньку стала заживать и язва. На последней неделе Великого поста ночью разбудило нас всех громкое радостное приветствие: «Христос воскресе!» Весь госпиталь вскочил на ноги, пока не разобрались, в чем дело, – какой-то несчастный сошел с ума.

В Пасхальную неделю я впервые почувствовал некоторую устойчивость в моей раненой ноге и осторожно попытался слегка наступить. Нога держала. Доктор, в свою очередь, подтвердил, что большая берцовая кость определенно срослась, но оставлять костыли пока не советовал. Не прошло и недели, как я уже начал пытаться ходить на укороченной на 2,5 сантиметра ноге. Сущие пустяки! От радости я готов был прыгать до небес! Прошло еще немного времени. Производя экзамен крепости ноги, я уже засыпал землей глубокие промоины, оставшиеся от зимних ливней. А два месяца спустя спрыгнул на ходу с поезда.

Кормили нас тогда и обильно, и сытно, но не особенно вкусно, ибо пища мало подходила к царившей в Египте жаре, доходившей до 63–65 градусов по Цельсию на солнце. С утра давали нам большую чашку какао, кусок горячего отваренного сала, варенье. Хлеба и галет – всегда вволю. Днем и вечером получали мы суп, мясо, консервы, ломоть сыру, пикули и какао. Все это бывало приторно жирно и, по всей вероятности, служило причиной появления в лагере выздоравливающих дизентерии. Раз в неделю получали мы приветствуемое всеми блюдо: пикули в горчичном соусе. Запасы сыра в огромных кругах обычно зарывались в землю, так как ночи всегда бывали прохладными и на известной глубине земля не успевала прогреться за день и оставалась холодной.

К Пасхе в госпитале сорганизовался небольшой хорик. Руководил им поручик Диев, прекрасный бас и неплохой регент, так что мы совсем недурно отпели всю пасхальную службу. Запомнились мне присутствовавшие на богослужении и стоявшие в стройных рядах маленькие кадетики, направлявшиеся в Измаилию. Русская колония Каира прислала к празднику куличи и яйца.

После Пасхи хорик наш стал быстро расти. Влились в него и женские голоса, взятые из семейного лагеря после прибытия туда из Одессы с пароходом «Саратов» большой партии беженцев. По своей структуре хор получился весьма оригинальным, так как в партию первых теноров входили четыре сопрано, а в партию вторых – пять альтов. Нашелся хороший октавист – инвалид, с трудом передвигавшийся на костылях.

Довольно неожиданно хор наш получил приглашение выступить на двух вечерах-гуляньях, устраиваемых в городском саду Каира тамошней русской колонией. Конечно, приглашение приняли, но… что петь и в чем петь? Нот не было, да и достать их было неоткуда. Состряпал что-то по памяти наш регент, большинство же номеров – народные песни, которые можно было петь и без нот, конечно предварительно спевшись. Четыре-пять куплетов из «Бандуры» тенор пел как соло, а хор лишь аккомпанировал. Петь нам, несомненно, хотелось, но не меньше хотелось хотя бы мельком взглянуть на Каир и на пирамиды.

И вот мы поехали… Надо было посмотреть, как мы выглядели, – одни на костылях, у кого рука на перевязи, кто хромает! Одеты были в старое потрепанное военное обмундирование; на головах – у кого фуражка, у кого папаха; на ногах – у кого сапоги, у кого ботинки с обмотками, а кто и просто в госпитальных туфлях. Однако налицо – формы почти всех частей Добровольческой армии, определяемых погонами. Дамы наши были в летних цветных платьях.

Ехали мы скучной, однообразной пустыней недолго: вдали показались пирамиды. Вскоре и Каир. Поместили нас в отеле. Обедали в греческом ресторане. Посмотрели и центр города. Европейский город красив и благоустроен, но свернешь немного в сторону – и уже начинаются узкие кривые улочки со снующей по ним беднотой. У многих женщин лица закрыты чадрой. Мужчины-арабы одеты или в свои национальные костюмы, или в европейские, но с неизменной феской на голове. Как среди женщин, так и среди мужчин встречается много красивых, обращающих на себя внимание типов.

Всей гурьбой отправились мы на трамвае в зоологический, он же и ботанический сад. Дорогой пришлось проезжать красивейшую часть города, расположенную по Нилу. По берегу были разбросаны богатейшие виллы и большие дома, буквально утопавшие в сплошном море садов с яркими цветниками, казавшимися огромными букетами. Обвитые находившейся как раз в цвету глицинией, и виллы и дома возвышались высокими цветущими купами – голубыми, розовыми, белыми. Переехали на ту сторону Нила. Ни ботанический, ни зоологический сад не представляли собой ничего интересного, но у большой клетки со множеством обезьян нас ожидало большое и забавное развлечение.

Кому-то из нас взбрело в голову бросить во внутренность клетки большой бинт, зацепившийся за сук сухого дерева, на котором обезьянки производили свои эквилибристические упражнения. Тотчас же к нему подскочила одна обезьянка, обнюхала и отбросила. Отброшенный бинт начал раскручиваться в своем полете и вызвал восторженный визг обезьянки. Бинт тотчас же стал предметом вожделения всех остальных обезьян, пытавшихся захватить его в свое личное пользование. Распускавшийся все более и более бинт длинной белой лентой пополз по всем сукам дерева, собрав на всем своем протяжении столь же длинную гирлянду из обезьяньих тел, боровшихся за обладание этой невиданной игрушкой. Подбросили еще один бинт, и суматоха в клетке достигла своего апогея. Глядя на эту возню, мы хохотали от души и сперва не обратили внимания на собравшуюся возле нас толпу местных жителей, чье внимание было обращено не в сторону обезьян, а в нашу, ибо для них мы представляли собой большую диковину.

Вернулись мы в отель, немного отдохнули, произвели бесплодную попытку привести себя в относительный порядок и отправились в городской сад, где уже гремел арабский духовой оркестр характерными звуками восточной музыки. Провели нас в большой павильон с открытой верандой, на которой нам предстояло выступать. В нем нам отвели две комнаты. В том же павильоне имелся ресторан-кафе. Перед верандой, за многочисленными столиками или прохаживаясь по аллеям пестрая толпа ожидает начала дивертисмента. Много нарядных туалетов европейцев, много восточных халатов, интригующие чадры женщин.

Испытывавший еще с утра волнение, наш регент «для храбрости» слегка выпил, но так как храбрость медлила вернуться к нему, то и выпил он больше чем следовало. Вышли мы, построились, запели. Публика приняла нас хорошо. Непредвиденным оказалось только то, что регента слегка покачивало, с каждым номером все заметнее и заметнее, пока, наконец, на последнем номере отделения храбрость не вернулась к нему окончательно; повернулся он лицом к публике и продолжал «дирижировать» – неизвестно кем и часто невпопад. Допели мы кое-как и скрылись внутрь павильона. Дамы наши – в слезы! Что делать с «обуянным храбростью» человеком, выражающим твердое намерение управлять и дальше? Решили запереть своего регента в дальнюю комнату. Выручил всех поручик Свечкарев, умевший дать тон и как-то «проуправлять». Как только мы вышли и запели, сразу сзади раздался вопль обиженного насмерть регента, к счастью приглушенный двумя закрытыми на ключ дверями. Отделение прошло благополучно.

На следующий вечер наше выступление должно было быть повторено, а днем мы решили всей группой побывать на пирамидах. Утром, после завтрака, отправились мы на остановку трамвая, специально идущего к пирамидам, в 10 километрах от Каира. На трамвайной остановке нас буквально облепили проводники. Как мы ни отбивались, за каждым из нас неотступно следовал бедный босой феллах. Наши капиталы – считаные и пересчитаные гроши; наше опасение – а вдруг не хватит на расплату?

Долго ехали до последней остановки. Вот и она. Отель, толпа фотографов, верблюды, ослики. Сразу предстояло преодолеть крутой песчаный подъем, а дальше за ним около километра – по песчаному плоскогорью. Пять человек, в их числе и я, водрузились на верблюдов, другие на осликов, а часть побрела пешком. Поднялись на равнину и вдруг точно очутились рядом с двумя близнецами-пирамидами. Трудно было сказать, какая из них больше. Слева от них виднелся совсем маленький сфинкс. Медленно двигались мы по песку, истоптанному миллионами и миллионами человеческих ног – некогда рабов фараонов, а после рабов любопытства, каковыми были теперь и мы.

Первым делом снялись мы всей группой на фоне пирамид, избрав ближайшей декорацией безносого сфинкса. Все вышли прекрасно: и мы, и разбитый нос сфинкса, и пирамиды, и верблюды, и ослики, и поводыри. Еще не так давно никому из нас и присниться бы не могло запечатлеть себя на фоне истории и востока. Что значит пение! Долго бродили мы вокруг пирамид. Я даже пытался подсчитать количество огромных кубов гранита, правильной формы и одинакового размера, употребленных на постройку такого массива. Однако без бумаги и карандаша ничего не вышло, да вряд ли и имело смысл, а кроме того, какое-то количество этих гранитных кубов было скрыто в песке. По соседству находилась и еще одна небольшая пирамида, уже разрушенная временем. Большие пирамиды были зацементированы: все уступы их были замазаны, так что вся поверхность представлялась совершенно гладкой. Время разрушило цемент, и на одной из пирамид он осыпался уже больше чем на половину, но гранит не тронули ни ветры, ни ливни, ни солнце. Сунули мы что-то своим непрошеным гидам и двинулись караваном к трамваю. Вдали навстречу нам показались две фигуры на осликах: наш регент и бас – санитар Левушка. Первый – небольшого роста, в пенсне, в полной форме и в серой высокой папахе; второй – детина шести с половиной футов роста, голова растрепана, ноги, превышавшие рост ослика, волочатся по земле. Видно было, что оба пьяненькие. Мы поторопились свернуть немного в сторону, но регент узнал нас и начал радостно кричать и жестикулировать. Все же удалось разъехаться. Сели мы в трамвай, вернулись в Каир и сразу пошли обедать к греку. С городом мы так и не познакомились. Выступление наше прошло удачно, и на другой день мы были уже «дома», в госпитале.

Регент тяжело переживал свое несчастье и потерю хора. Жаль было его, тем более что он никогда не был пьяницей, но нервы его в ту пору были не в порядке. Впоследствии я работал с ним немалое время в Болгарии и пел в хоре Дроздовского полка.

Затянулась, наконец, моя язва, и я перешел в лагерь выздоравливающих. Много набралось нас, желавших вернуться в армию. Но как ехать без документов и, главное, без гроша в кармане? Выхода не было, и нам пришлось ждать еще 4 месяца.

Лагерь выздоравливающих находился всего в полуверсте от госпиталя и был разделен на две части. В «семейной» части жили или семейные, или офицерские жены, прибывшие из Одессы; в другой части лагеря проживали холостяки или одиночки, инвалиды, вылечившиеся раненые и здоровые, военные и штатские, тоже приехавшие из Одессы. Семейный лагерь был обнесен высокой проволочной сеткой, и по ночам у ворот его постоянно стоял дежурный дневальный. Что же касается холостяков, то они пользовались полной свободой и были размещены в маленьких круглых палатках на три койки. В одной из них устроился и я в компании моих однополчан, корнетов Панова и Иванова. Выбыли они из строя почти на год позднее меня, и я много узнал от них о жизни нашего полка.

На «Саратове» прибыл в Египет и целый певческий мир, среди которого находилась и знаменитая певица Лесли-Преображенская, несмотря на свою хромоту бывшая большой эстрадной певицей. Прибыл и блестящий баритон Зиминской оперы – капитан Фадеев. Были две хорошие певицы-солистки – Броницкая и Мандрыкина, которые выступали как в лагере, так и в концертах большого хора под управлением есаула Н. Афанасьева, которого я немного помнил по семинарии. Впоследствии он учился в Духовной академии и управлял академическим хором. Сразу поступил в хор и я.

Жизнь в лагере забила ключом: был устроен театр, давались концерты, устраивались всевозможные развлечения. Часто со сцены театра можно было слышать и «Пролог» из оперы «Паяцы», и куплеты Тореадора, и «Как король шел на войну», и «Увы, сомненья нет», и «Фигаро» в безукоризненном исполнении Фадеева. Реже зачаровывала нас своим дивным меццо-сопрано Лесли-Преображенская, не только лаская слух мягким мощным голосом, но и захватывая слушателей исполнением. Такая заезженная вещь, как «Черные гусары», в ее передаче не померкла в моей памяти и поныне. Частенько потешал нас всех и «Хор братьев Зайцевых», где главенствовали тенор-душка Осветинский и бас Вольский. Иногда ставили небольшие пьески, вроде чеховского «Предложения». Появлялся также едва умещавшийся на эстраде большой хор, обыкновенно певший в лагерной церкви, где священствовал мой земляк – протоиерей отец Петр Голубятников. Прекрасно спевшийся хор имел много хороших солистов и состоял из свежих, молодых голосов.

Встретил меня плотный, довольно симпатичный соотечественник, с рыжеватой шевелюрой и еще более огневатой бородкой. Представились и разговорились. Появилась и мадам Вуд и с нескрываемой радостью затараторила: как да что? как брат? – и без обиняков: «Когда придете на работу? Завтра?» Я смутился.

– У вас ведь теперь работает мой соратник, а я зашел лишь затем, чтобы засвидетельствовать свое почтение,

– А мы взяли господина… – она назвала фамилию, – на время вашего отсутствия.

Огненная борода подтвердил, что он здесь временно, и… на другое утро я снова явился на работу, заранее зная, что я ее скоро оставлю. Опять пришлось обратиться в «мальчика на побегушках» и в некий рабочий автомат. Русской дамы уже не было, и мне, сверх обычной работы, надо было отводить детей в школу и приводить обратно. Суетливость хозяйки оставалась все так же феноменальна, и беготни стало, пожалуй, еще больше. Через короткое время я почувствовал тупые, не прекращавшиеся боли в груди. Казалось, что что-то сдавливает сердце. В невеселом настроении навестил я моего приятеля в общежитии. Здесь меня ждала радость: приступы его малярии, наконец, прекратились. Оставалась лишь слабость. Надо было окрепнуть.

Но мое положение все ухудшалось: боли в груди не прекращались, и я начал уставать все больше и больше. Становилось ясно, что вскоре я опять буду вынужден бежать отсюда. Но как оправдать свой вторичный уход от Вудов? Я начал покашливать и обратил на себя внимание хозяйки, справившейся, что со мной.

– Чувствую в груди боли – надо идти к доктору, – ответил я и на следующий день отправился в Красный Крест.

Старший врач, доктор Дурилина, очень внимательно осмотрела меня, выслушала и, покачав головой, спросила:

– Что вы, деточка, делали? У вас сердце почти в два раза больше нормального. Оно давит на соседние органы, что и вызывает тупые боли.

Я вкратце рассказал ей о своей работе в течение последних двух лет и попросил ее дать мне свидетельство о необходимости санаторного лечения, которое и получил одновременно с советом – забыть на время о тяжелом труде.

Мадам Вуд я заявил, что вынужден уехать в горную санаторию «Троян».

Хозяйка искренне посочувствовала, заплатила сверх положенного, дала большой запас снеди и пожелала скорейшего выздоровления.

Как раз незадолго до оставления мною работы у мадам Вуд мы получили с моим выздоравливающим приятелем приглашение от наших трех хористов присоединиться к ним и заняться продажей… икон. Выбора нам не было, и, сев в поезд, покатили мы в далекую Провадию, к иконоторговцам. Организаторами этого своеобразного предприятия являлись, кажется, дроздовцы.

Наступила вторая половина Великого поста, и уже начались полевые работы, вытянувшие из домов все работоспособное население. Днем оставались по домам одни старухи, чрезвычайно набожные и строго соблюдавшие пост. Мой компаньон умудрялся доставать даже у самых набожных хороший кусок сала, к которому в Великий пост они и притронуться боялись. Молодой и подвижный, он отличался хорошим аппетитом, вполне соответствующим его возрасту. Иконы свои он продавал бойко, в то время как у меня дело шло медленно. Через пять дней он уже распродал весь свой товар, помог допродать и мне, и мы снова укатили в Провадию.

Не помню почему, в третий свой вояж я отправился опять с Другим компаньоном, опять-таки хористом А.П. Деловым153. Знал я его еще с Египта, где в Тель-эль-Кибире мы пели в одном хоре. Впоследствии я пригласил его вместе с другими в хор Дроздовского полка в Габрово. Как и я, семинарист, студент и доброволец, он обладал замечательным характером – никогда не унывал. Общительный, веселый и жизнерадостный, он постоянно был рад побалагурить. Теперь, в нашем совместном путешествии, он продолжал заниматься своими веселыми выходками, вероятно с целью развлечения и отклонения внимания от осаждавших нас тоскливых будней.

Поразительно, что даже весь вид Алеши точно стремился сделать кому-то вызов. На голове его красовалась старая солдатская серая папаха; такая же старая серая шинель, с огромной выгоревшей дырой в нижней части полы, окутывала его стройный стан, и не помню уже, чем она была подпоясана. Из-под лохмотьев шинели виднелись ноги, обмотанные подобием шерстяных портянок и обутые в «цырули» (обувь, сделанная из одного куска сыромятной кожи и прикреплявшаяся к ногам длинным тонким ремешком). Картину дополняла огромная, выше его роста, корявая палка – его неизменная спутница. На его интеллигентном лице, хранившем не сходившую с него улыбку, сияло пенсне. Что могло привлекать к этой фигуре сердца сельских красавиц, готовых соединить с ним свои жизни, – остается тайной. Тем не менее это был факт, хотя он не делал в этом направлении никаких попыток, не рассыпался перед ними в любезностях и, по-моему, даже и не поцеловал ни одну из своих обожательниц. Все это входило в систему его развлечений, не имело глубоких корней, и наутро мы шли дальше, оставив позади себя «черепки» разбитых девичьих грез. Раза два прибегал он к таинственному сообщению о своем чрезвычайно знатном происхождении, сохраняя при этом самый серьезный вид и давясь от смеха.

Но однажды дело дошло чуть ли не до приглашения священника. В одном большом селе отыскал мой Алеша ночлег в зажиточной семье, где среди детей была и миловидная девушка на выданье. Приняли нас по-деревенски радушно, хорошо кормили. Прожили мы там два дня – срок вполне достаточный для молодой девушки для того, чтобы «втрескаться» в живописную фигуру «знатного иностранца». К вечеру на второй день уже и отец не прочь был обзавестись «породистым» зятем. Незаметно толкнул я под столом Алешку и успел шепнуть ему, что приспело время убираться отсюда, и как можно поспешнее. Утром ушли в другое село. Перед отходом «жених» заявил, что вскорости вернется.

Любопытно было смотреть, когда Алеша бродил со двора во двор со своим неизменным дрекольем: не то странник божий, не то нищий, не то бродяга.

Как-то зашел у нас разговор о самих себе и о наших семьях. Узнал я от него, что его старший брат, кавалер ордена Святого Георгия капитан Делов, вступивший в ряды Добровольческой армии почти с начала ее организации, пропал без вести. Мне сразу вспомнился Ейский госпиталь и та группа корниловцев, среди которых был и капитан Делов – точная копия Алеши, только более плотный. Я, конечно, рассказал ему все, что знал о его брате и о его смерти в первом же бою по возвращении из госпиталя. Пал смертью храбрых в рядах доблестного Корниловского полка в начале декабря 1918 года. Он только спросил меня, настолько ли это верно, что об этом можно уведомить отца.

– Конечно да…

Закончили мы свой первый совместный вояж, съездили в Провадию, запаслись новыми иконами и отправились во второй, для меня уже последний. Приближалась Страстная неделя, и я уведомил своего компаньона, что дней через 5–6 уезжаю в Софию, на что получил ответ, что спустя несколько недель он также собирается уехать туда же.

По-прежнему продажа у меня шла вяло, тогда как Алеша в этом занятии преуспевал. Как-то раз получили мы ночлег в богатой семье, но помещение нам отвели не в доме, а в совершенно новой пристройке. Настлали нам соломы, чем-то прикрыли ее сверху и дали одеяла. Накормили. Вернулись мы в свой «апартамент» и сидели, болтая о том о сем, когда вошел юноша в гимназической форме – сын хозяина. Оказался он весьма любознательным и расспрашивал буквально обо всем, в том числе о Гражданской войне и о нас самих. О себе мы дали почти точные сведения, чему юнец как будто не совсем верил. У меня имелись при себе все необходимые документы для поступления в Пражский университет, куда я лишь собирался, высланные мне институтом. Просмотрев их все, гимназист удивленно спросил: «Так вы можете быть священниками?» Заволновался он ужасно и побежал в дом. Через короткое время вернулся он с извинениями от имени родителей, что они не смогли дать нам помещение в доме, так как к праздникам съехалась вся семья – молодежь, учащаяся в городе. Мы попросили его передать родителям нашу искреннюю благодарность, уверив его в том, что нам и здесь хорошо, как это и было в действительности. Наутро за завтраком извинялись перед нами и старшие.

Кажется, отсюда я и уехал в Софию, сдав Алеше остатки моих икон и деньги за проданные, для передачи хозяевам предприятия. Закончил я торговлю иконами с легким сердцем.

В Софии поселился я опять в том общежитии, где так страдал от холода зимой, и сразу стал петь в хоре. Прошла Страстная неделя, прошла и Пасха – стало тепло. Начались и сезонные работы на постройках у Н.П. Шурупова, к которому я и поступил «на бетон». Постепенно начали съезжаться и другие хористы: Диев, Делов, Рябуха, ставшие на работу у того же Шурупова. Рядом с постройкой, на старых путях, стояло немало заброшенных товарных вагонов, и, облюбовав один из них, мы решили использовать его для жилья. Вычистили, устроили нары и вчетвером перекочевали в наш новый «апартамент».

Моя работа опять была и тяжелой, и грязной, но… только физически. Не легкой была она и у других: кто-то возил тачкой песок и гравий, кто-то стоял на его просеивании. Появился среди рабочих и донской генерал С.К. Бородин154, помогавший плотникам.

Лето стояло жаркое и сухое. Глинистая земля высохла настолько, что не поддавалась лопате, и нам приходилось подкапывать ее кирками снизу и делать обвалы сверху при помощи ломов. Но сверху тяжелый и острый лом невозможно было загнать в землю, и необходимо было понемногу подливать в дыры воды, чтобы размягчить почву, и затем уже втыкать лом. Ударишь, бывало, в наполненную водой дыру ломом, и обдаст тебя всего, не исключая и физиономии, жидкой грязью. Глина почти что не пропускала воды. Наконец, вонзив ломы, мы дружно брались за них, чтобы произвести обвал. Нередко ломы гнулись раньше, чем удавалось оторвать глыбу в несколько кубических метров. Но и оторванную глыбу надо было разбить на куски, которые было бы под силу погрузить на двуколки. Работали без рубашек, обливаясь потом. Обильная пыль садилась на мокрое тело и расписывала физиономии до неузнаваемости. Рядом пролегала главная аллея сада, где прогуливалась нарядная публика и откуда то и дело наведывались к нам любопытные с целью поглядеть, что у нас творится. Многих из нас это очень стесняло, и когда надо было, возвращаясь в общежитие, пересекать главную аллею, они делали большой круг, чтобы избежать встречи с гуляющей публикой.

Работа эта была изнуряющей, и мы, закончив свой участок, разбрелись кто куда – благо летом спрос на рабочих, особенно русских, был большой.

Не помню точно, с какого времени Дроздовский хор начал петь в русской посольской церкви. На осень почти весь хор заручился работой на сахарном заводе, чему способствовал русский капитан, служивший во время войны в экспедиционном корпусе, а ныне занимавший место контр-метра на этом заводе и заведывавший сменой рабочих.

Г. Турчанинов155

Русские в Эфиопии после революции 1917 года156

Последний русский поверенный в делах П.К. Виноградов покинул Эфиопию в 1919 году. Из посольства остались в Аддис-Абебе один служащий – Седов с женой и дочкой и повар Эфим. Дочь вышла замуж за русского и оставалась в Аддис-Абебе до 1968 года, потом уехала в Европу.

После трудной жизни в Европе русские эмигранты стали просачиваться в Эфиопию. Эфиопия, как старинная монархия и очень близкая по вере к православию, вызывала симпатию среди русской эмиграции, а поездка Императора Хайле Селассия (тогда еще наследника) в Европу в 1923 году дала толчок этой иммиграции.

Можно сказать, что их было две волны: первая – самотеком, после революции и первой Великой войны, а вторая – после второй Великой войны, главным образом из беженских лагерей в Германии.

За первый период с 1925-го по 1935 год в Эфиопию прибыло 17 русских офицеров, из них 2 генерала, 6 инженеров, 4 доктора, 8 человек разных профессий и один протоиерей. Одна группа, состоящая из трех инженеров с женами, чтобы доехать из Европы в Африку, давала по дороге концерты, подрабатывая для оплаты проезда на пароходе. К концу этого времени русская колония насчитывала около 80 человек. Эти люди в Аддис-Абебе устроили церковь во имя Святой Троицы.

Большинство русских офицеров работало топографами, но были и исключения. М.В. Банкул157 был директором компании «Зингер» (швейные машины); И.С. Хвостов стал адвокатом; нетрудоспособные получали пенсию из сумм по найму бельгийцами здания русского посольства. Ротмистр Фермор158 сформировал конную гвардию Императора. Русские инженеры работали по специальностям: Ф.А. Шиманский стал старшим инженером муниципалитета, а Н.П. Вороновский – старшим инженером пути железной дороги Джибути— Аддис-Абеба.

В общем, до прихода итальянцев всем жилось хорошо, но с их появлением стало туго. Большинство потеряло работу, а итальянцы старались выжить из Эфиопии вообще всех иностранцев.

Кое-кто умер, многие уехали. Когда итальянцы покинули АддисАбебу (1940), то в ней русских оставалось только 12 человек. Русская церковь была разрушена во время разгрома Аддис-Абебы в 1936 году, в четыре дня анархии между уходом эфиопской полиции в партизаны и приходом итальянцев. Протоиерей Павел Вороновский скончался.

После ухода итальянцев и возвращения Императора в Аддис-Абебу, оставшимся в столице русским удалось устроить на службу эфиопского правительства русских из беженских лагерей в Германии (главным образом из Чехии и Югославии), так что большинство приехало на работу с готовыми контрактами, а переезд их был оплачен У HP А.

Русская колония ожила, была восстановлена церковь во имя Святой Троицы и выписан священник – отец Анатолий Миловидов. Приход состоял из около ста прихожан. Инженер-агроном Аисицын организовал метеорологическую службу и был ее начальником; инженер-агроном Турчанинов стал главным инспектором Министерства агрокультуры; архитектор фон Клодт построил несколько церквей, а художник и архитектор Г.Я. Киверов расписывал эти храмы и строил здания…

Но лет через 6–8 русские стали уезжать из Эфиопии, главным образом по трем причинам: 1) отсутствие пенсии, которую стали давать только бывшим государственным служащим, ввиду дороговизны жизни и трудности составить капитал для обеспечения старости; 2) ввиду образования эфиопского технического персонала (инженеров, докторов и т. д.), то есть плохой перспективы для молодых русских и 3) оплата через У HP А переездов в Америку и Австралию и устройство в старческие дома во Франции с помощью Совета Церквей.

Священник отец Анатолий заболел и уехал в старческий дом во Францию. Десять человек скончались. Средств на выписку и содержание нового настоятеля не было, и церковь пришлось закрыть. Сохранилась в доме одного инженера часовня, в которой греческий священник отправляет иногда требы.

В настоящее время (1973 год) русских эмигрантов в Эфиопии осталось чуть более 20 человек.

Зарубежные высшие военно-научные курсы под руководством профессора генерал-лейтенанта Н.Н. Головина159

По уходе остатков Белой армии за границу ее командование стало думать о возможном будущем. Все были уверены, что советская власть не сможет долго удержаться в России. Рано или даже поздно она будет свергнута. И, как в конце 1917 года, воцарится анархия. Тогда-то Русская Армия, возвратившись на Родину, займется не только наведением порядка, но и восстановлением военной мощи Российского государства. Это восстановление военной мощи и полная реорганизация Красной армии потребовали бы большое число офицеров, достаточно осведомленных как об опыте Первой мировой войны, так и о том, какое влияние он оказал на военную науку. Кроме того, офицеры должны были бы повлиять на воспитание нового корпуса офицеров, так как командный состав Красной армии, при условиях его комплектования и подготовки, мог оказаться в массе мало для этого пригодным.

После ухода армии за границу в распоряжении генерала Врангеля осталось мало офицеров, имеющих высшее военное образование. А он вполне сознавал, что при отсутствии подготовленного офицерского кадра невозможно будет ни навести порядок в России, ни тем более восстановить ее военную мощь. Поэтому уже в 1921 году, когда он начал переводить части своей армии из Галлиполи и с Лемноса в славянские страны, генерал Врангель предполагал открыть в Сербии, в Белграде, русскую Академию Генерального штаба. Тогда он обратился к генералу Н.Н. Головину с предложением организовать такую академию и принять на себя руководство ею.

Генерал Головин представил генералу Врангелю несостоятельность такого начинания, указывая, что опыт минувшей мировой войны еще не изучен, выводы из него не сделаны, какие бы то ни было пособия для изучения этого опыта отсутствуют. Кроме того, нет и достаточно подготовленных руководителей, которым можно было бы поручить преподавание. Генерал Врангель согласился с этими доводами и поручил генералу Головину заняться подготовкой всего необходимого для открытия академии.

Получив предложение подготовить открытие Высшей Русской Военной школы за рубежом, он всей душой занялся этим делом. Эта подготовка шла по двум направлениям. Прежде всего нужно было составить основной научный труд, в котором был бы изложен подробно боевой опыт, полученный каждым родом оружия во время Первой мировой войны, а также и все изменения, вызванные этим опытом, как в организации вооруженных сил государства, так и в его внутренней политике в мирное время. Этот научный труд под названием «Мысли об устройстве будущей Российской вооруженной силы» был составлен генералом Головиным при непосредственном участии Великого князя Николая Николаевича. Генерал Головин, изучив каждый вопрос, представлял Великому князю проект каждой главы, и составленный текст прочитывался ими два раза. При первом чтении Великий князь делал изменения принципиального характера, а при втором устанавливалась окончательная редакция. Великий князь желал, чтобы этот труд явился руководящим пособием для усовершенствования в военных знаниях офицеров Русской Армии, находящихся за границей, а также и для подготовки молодых людей, получивших за границей среднее образование и желающих войти в ряды офицеров будущей Русской Армии.

Одновременно с этой работой генерал Головин занялся и второй задачей – подготовкой к открытию Высшей военной школы. Он отыскивал и подготовлял лиц, могущих сделаться как профессорами, так и адъютантами. Те и другие должны были обеспечить правильную научную жизнь и прогресс такой школы. Очевидно, с такой целью генерал Головин с помощью генерала Врангеля основывает в центрах расселения русской военной эмиграции кружки военного самообразования, которым посылались отдельные оттиски глав его основного труда, по мере их печатания. Вскоре эти кружки были объединены в «Курсы Высшего военного самообразования». В 1925 году число таких кружков достигло 52, при свыше 550 участников.

В 1925 году во главе русской эмиграции стал Великий князь Николай Николаевич. Он увеличил материальную поддержку заочных военно-научных кружков и принял деятельное участие в подготовке открытия Высших военно-научных курсов в Париже.

Около пяти лет деятельной научной работы генерала Головина потребовалось для подготовки основного пособия – книги «Мысли об устройстве будущей Российской вооруженной силы». В этом труде было ясно представлено все влияние опыта Первой мировой войны на военную науку и на связанную с этим опытом реорганизацию войсковых частей всех родов оружия. Только когда генерал Головин закончил эту работу, у верхов русской военной эмиграции создалась уверенность, что научные данные для изучения всех изменений как в военной науке, так и в организации разных родов оружия достаточно разработаны и являются хорошим фундаментом для изучения положений новейшей военной науки. Что же касается числа офицеров, которые могут пожелать пройти полностью курс военных наук, то широкое участие офицерства в кружках высшего военного самообразования позволяло думать, что число желающих поступить на Высшие военно-научные курсы будет более чем достаточное. Великий князь, получив уверенность как в достаточной теоретической подготовке к открытию курсов, так и в том, что будет достаточно слушателей, дал на это свое согласие.

Но генерал Головин все же решил удостовериться в этом на практике. В начале зимы 1926/27 года генерал Головин решил прочесть пять публичных лекций в Галлиполийском собрании в Париже о Первой мировой войне. Эти лекции оказались событием в жизни русской военной эмиграции. С первой же лекции зал Галлиполийского собрания был переполнен. Слушатели стояли не только в проходах зала, но и заполняли находящуюся перед залом прихожую. То же происходило и при следующих лекциях. Было видно, что слушатели с большим интересом воспринимают предлагаемый им материал. Этот интерес и создал уверенность, что при открытии в Париже Высших военно-научных курсов слушателей будет достаточно. После соответствующего доклада генерала Головина Великий князь дал свое согласие на открытие этих курсов. Давая свое согласие, Великий князь в числе основных распоряжений сделал три следующих.

1) Положением о курсах должно служить положение о бывшей Императорской Николаевской военной академии, в редакции 1910 года, причем окончившим курсы присваивается право на причисление к Генеральному штабу будущей Русской Армии.

2) С целью подчеркнуть, насколько близко было его сердцу создание Высших военно-научных курсов, Великий князь предрешил включить в академический знак, присваиваемый успешно окончившим курсы, вензель Великого князя с Императорской короной.

3) Именовать курсы: «Зарубежные Высшие военно-научные курсы генерала Головина».

Целью этой эмигрантской военной школы было предоставить русским офицерам, находящимся за рубежом, возможность получить высшее военное образование; поддерживать трудами учебного персонала русскую военную науку на уровне современных требований и распространять военные знания в среде Русского Обще-Воинского Союза. Уже по окончании третьей лекции генерал Головин объявил о решении открыть в ближайшем будущем Высшие военно-научные курсы в Париже. Все офицеры, желающие поступить на эти курсы, должны были до известного срока подать рапорт о зачислении их в число слушателей. К этому рапорту необходимо было приложить сведения о прохождении службы и рекомендацию командира части или старшего представителя его части или объединения.

При открытии курсов действительными слушателями были зачислены все офицеры, окончившие во время войны военные училища. Так как довольно большое число рапортов было подано офицерами, произведенными за отличия из вольноопределяющихся, генерал Головин немедленно учредил для них военно-училищные курсы, окончание которых давало право на поступление на Высшие военно-научные курсы. Два слушателя военно-училищных курсов, имевшие высшее гражданское образование, были одновременно допущены к прохождению курса Высших военно-научных курсов в качестве вольнослушателей, с тем что с окончанием военно-училищных курсов они автоматически делаются действительными слушателями Высших военно-научных курсов.

Впоследствии на военно-училищные курсы поступали молодые люди, получившие среднее образование уже за границей и состоявшие в русских молодежных организациях. Многие из них, окончив военно-училищные курсы, переходили в ряды слушателей Высших военно-научных курсов. По приказу председателя Русского Обще-Воинского Союза генерала Миллера, окончившим военно-училищные курсы присваивался чин подпоручика.

К весне 1927 года подготовительные работы по организации Высших военно-научных курсов были закончены, и 22 марта 1927 года генерал Головин торжественно открыл их своей вступительной лекцией.

В основу организации Высших военно-научных курсов была положена, как это указал Великий князь Николай Николаевич, организация Императорской Николаевской военной академии. Все прохождение курса было рассчитано на четыре с половиной – пять лет и разделено на три класса: младший, старший и дополнительный. В младшем классе теория боевых действий изучается в рамках дивизии. Одновременно проходятся тактика родов оружия и другие военные дисциплины, знание которых необходимо для понимания и разрешения многих вопросов, возникающих при подробном исследовании боевых действий дивизии. В старшем классе изучается использование дивизий в корпусах и в армии. Наконец, в дополнительном классе проходятся дисциплины высшего порядка, в государственном масштабе, иначе говоря, стратегия и связанные с ней вопросы.

Во время работы генерала Головина над книгой об устройстве Российской вооруженной силы постепенно выяснились все те научные сведения, точнее, те военно-научные дисциплины, знание которых является необходимым каждому офицеру Генерального штаба для решения всевозможных вопросов при быстро меняющейся военной обстановке. Насколько широка область разных сведений, которые полезно знать каждому офицеру Генерального штаба, в особенности занимающему высокий пост, показывает приводимый ниже список военнонаучных дисциплин и руководителей, на которых разновременно было возложено их преподавание:

1) Стратегия – профессор генерал Головин

2) Тактика пехоты – профессор полковник Зайцов

3) Тактика кавалерии – генерал Доманевский160, генерал Шатилов, генерал Черячукин161

4) Тактика артиллерии – генерал Виноградский162, полковник Андреев

5) Тактика воздушных войск – генерал Баранов

6) Боевая химия – полковник Иванов163

7) Полевое военно-инженерное дело и тактика технических войск – генерал Ставицкий164, капитан Петров165

8) Общая тактика – профессор полковник Зайцов

9) Высшая тактика – профессор полковник Зайцов

10) Обзор классических учений по тактике – генерал Алексеев166, профессор полковник Зайцов

11) Служба снабжения и тыла – генерал Алексеев

12) Служба Генерального штаба – профессор генерал Головин, профессор генерал Рябиков167

13) Служба автомобильных войск – генерал Секретев168

14) Служба радиотелеграфа – полковник Трикоза169

15) Военно-инженерная оборона государства – генерал Ставицкий

16) Русская военная история – полковник Пятницкий170

17) Современное состояние военно-морского искусства – профессор адмирал Бубнов171

18) Общая история мировой войны 1914–1918 годов – профессор генерал Головин, генерал Доманевский, профессор полковник Зайцов

19) История новейшего военного искусства – профессор полковник Зайцов

20) Военная психология – генерал Краснов172

21) Военная география – полковник Архангельский