Русская Армия в изгнании. Том 13

Через какой-нибудь месяц мы уже свободно объяснялись на местном языке, изучили окрестности, научились ходить по голым каменистым тропинкам и совершенно овладели премудростью управления здешними тяжелыми и неуклюжими лодками. Жизнь не казалась уже невыносимой и неинтересной, как раньше. Наладилась связь с Вирпазаром, открылась возможность получать русские книги и несколько улучшилась бытовая сторона жизни. Словом, жить стало легче.

Сама служба, в общем, не была очень обременительна и заключалась, главным образом, в патрулировании между постами по суше и по воде.

Пограничная полоса с Албанией в те времена была наводнена и контрабандистами, и оперирующими здесь разбойничьими шайками. Особенно печальной известностью пользовался некий Савва Распопович, за головой которого тщетно охотилась многочисленная жандармерия. Трем нашим солдатам как-то пришлось познакомиться довольно близко с этой своего рода знаменитостью. Для одного из них это знакомство кончилось весьма трагически; двое других отделались сравнительно благополучно.

Дело произошло следующим образом: как-то однажды в поезде, который два или три раза в неделю курсировал между Баром и Вирпазаром, в числе прочих пассажиров-черногорцев ехало еще и три наших солдата. Двое возвращались из госпиталя в Баре, а третий, вооруженный, сопровождал поезд. На одном из поворотов машинист вдруг заметил впереди на путях сваленные большие глыбы камня. Не растерявшись, он успел, несмотря на быстрый ход, вовремя затормозить и остановить поезд в нескольких шагах от наваленного препятствия. В тот же момент откуда-то с нависших над путями скал по поезду был дан ружейный залп. Пули пронзили деревянную обшивку вагонов, и одним из первых погиб возвращавшийся из Барской больницы молодой солдат Степан Парфенов, уроженец Кубанской области. Конвоировавший поезд другой русский из окна вагона открыл огонь по приближавшимся разбойникам. Расстреляв все патроны и будучи тяжело ранен, он в конце концов был схвачен вместе с другими пассажирами.

Взбешенные оказанным им сопротивлением, грабители хотели было тут же прикончить его. Однако совершенно неожиданно его выручило энергичное заступничество спутников-черногорцев, которые, забыв о собственном несчастье, начали настойчиво умолять банду не трогать «брата руса». Среди разбойников были черногорцы, и то обстоятельство, что сражавшийся с ними солдат оказался русским, немедленно подействовало – «юнаку русу» была милостиво дарована жизнь. Третий русский, безоружный, остался невредим. Ограбив начисто пассажиров, Савва Распопович со своими спутниками не торопясь удалился в горы. Этот опасный разбойник, довольно долго державший в страхе целый округ, вскоре после описанного случая погиб от пули преследовавших его всюду жандармов.

Был однажды и другой случай. Пограничный патруль под командой офицера внезапно в тумане нарвался на какую-то шайку. На требование остановиться шайка открыла огонь. Первая же пуля поразила доблестного капитана Симанкина. Разбойники, понеся потери, скрылись в горах. На следующий день местные власти получили какое-то безграмотное послание, в котором неведомые люди выражали глубокое и сердечное соболезнование по поводу невольно убитого ими русского.

В те дни ореол русского имени здесь был на громадной высоте. Среди суровых гор, где так часто и много говорилось о России, вдруг внезапно появились сыны той могучей и великой страны, легенды о которой не умирали в здешнем народе. Эти русские пришли сюда без шума, спокойно и уверенно. Они жили среди местного населения, во многом помогали ему, терпели те же лишения, умирали от той же свирепствовавшей здесь малярии и безропотно и достойно несли свой тяжелый крест. И это импонировало всем. Необычайно трудно было в столь неблагоприятных и тяжелых условиях не уронить престижа, которым издавна пользовалось здесь русское имя, и все же, несмотря на это, горстью русских воинов эта задача была выполнена блестяще. Вера в русских не была поколеблена, и не была рассеяна живая легенда о нашей Родине.

Вспоминаются объезды пограничных постов генералом Щеголевым137. Торжественно, с хлебом и солью встречали черногорские села русского генерала. Всюду, в каждом движении, слове, жесте чувствовалась необычайная преданность, уважение и любовь к России. Вековая забота ее о славянах дала тут, в этих каменистых горах, неумирающие и благодарные всходы…

Незаметно пробежал год. Приближался конец нашей службы здесь; намечался переезд в северные пределы королевства. Грустно было расставаться с этими, сделавшимися вдруг близкими сердцу угрюмыми горами, где, не потухая, горит такая большая сыновняя любовь к России.

Вновь старая дорога на Бар-Ердегнови и дальше, и вскоре величавая, закутанная в облаке голова Ловчена, послав свой последний братский привет, потонула в бесконечно глубоких воздушных далях.

В. Берестовский138

Русский отряд в албанской армии. История похода Дибра – Тирана 10–26 декабря 1924 года139

Предисловие. 1924 год

В Тиране находится советская миссия, возглавляемая одним из самых энергичных пропагандистов большевизма – Краковецким, цель которого – не только установить коммунистический режим в Албании, но и устроить в Тиране центр большевизма для всех Балкан. Его Величество Король Зогу I, будучи в это время эмигрантом в Королевстве С.Х.С., как глубокий патриот и националист, видел, что правительство Албании, возглавляемое епископом Фаноли, своей политикой ведет страну к гибели.

Его Величество, зная настроение большинства людей своей страны как антикоммунистическое, решает освободить свою страну от власти, ведущей ее к гибели. Для этой цели он создает на границе С.Х.С. отряды верных патриотов-добровольцев албанцев и в помощь им приглашает русских белых сформировать Русский отряд, состоящий из батареи и пулеметного дивизиона, каковых частей у него между добровольцами-албанцами не было, за исключением отряда полковника Цена-бея Криузиу. Его Величеству сербским командованием было предложено поручить формирование Русского отряда полковнику Миклашевскому.

Формирование Русского отряда

Начиная с 10 декабря 1924 года русские небольшими группами начали сосредотачиваться в городе Дебари. 15 декабря прибыл полковник Берестовский с группой киевских гусар, составивших большую часть отряда. За один день отряд был сформирован. По представлении списков командного состава Его Величеству таковой был утвержден и следующие лица были назначены: начальником отряда – майор Миклашевский, помощником начальника отряда – капитан 1-го класса Берестовский, начальником штаба, причисленным к Генеральному штабу, капитан 1-го ранга Русинов, командиром батарей – капитан 1-го класса Барбович, начальником пулеметной команды – капитан 1-го класса У лагай140.

16 декабря отряд был сформирован окончательно, и в ночь с 16-го на 17-е Русский отряд перешел на территорию Албании и сразу же вошел в соприкосновение с противником. Общая численность отряда была 102 человека, при 15 офицерах, 4 горных орудиях и 8 пулеметах.

Общая обстановка

16 декабря албанцы добровольцы-патриоты одержали первый успех над противником. Перейдя в 15 часов в наступление от государственной границы на город Пешкопею, передовые части армии Его Величества заняли район Resan – Brata – Klobucista.

Рота пограничников, занимавшая позицию на высотах к юго-востоку от села Брата, вместе со своим командиром сдались албанским матьянам, войскам Его Величества, и выразили свои верноподданнические чувства. По полученным от разведчиков и перебежчиков сведениям, обстановка к вечеру 16 декабря обрисовывается так: противник сосредоточил свои главные силы в районе деревень Сапко – Граздани, имея сильное сторожевое охранение линии деревень Cerznene— Makelari – Paesti. Войска, занимавшие вышеуказанные районы, определялись силой 1000 бойцов регулярной пехоты и добровольцев – сторонников правительства Фаноли, при двух орудиях и нескольких пулеметах. Штаб обороны и резервы – в городе Пешкопее; командует войсками капитан 1-го класса Али Реза, а вся власть в краю в руках эмиссара правительства Фаноли Элега Юсуфа.

Его Величество приказал утром 17 декабря войскам перейти в наступление по всему фронту и взять город Пешкопею. Во исполнение поставленной задачи была дана следующая диспозиция: 1) Русскому отряду атаковать противника в центре и развить наступление от деревни Блато на Пешкопею, следуя направлению шоссе Дебар – Пешкопея; 2) Отряду майора Гильярди, с приданием ему двух орудий из Русского отряда, сосредоточиться в районе Зегание и наступать на Пешкопею, угрожая глубоким обходом левого фланга противника; 3) Добровольцам, сосредоточенным в районе дер. Klobuciste, усиленным двумя взводами пулеметной команды Русского отряда, наступать по дороге Pocist – Ismetet – Popmarza – Tvepei – Milan – Piscopeje.

Общее наступление приказано было начать открытием боевых действий на правом фланге – наступлением на деревню Посети. Во исполнение поставленной задачи начальником Русского отряда 16 декабря приказано:

1) Поручику Шевцову с двумя орудиями присоединиться к отряду майора Гильярди и действовать согласно его заданиям и приказаниям; 2) Капитану 1-го класса У лагаю с двумя взводами пулеметов и ротой добровольцев 200 штыков – перейти в районе деревни Kiciote и утром 17 декабря открыть начало боевых действий наступлением на деревню Pocesti; 3) Русскому отряду в составе двух взводов пулеметной команды и батареи (оставшихся двух орудий) сосредоточиться в деревне Блато и утром 17 декабря перейти в энергичное наступление, взять город Пешкопею и уничтожить живую силу противника.

Бой за город Пешкопею

Сосредоточение и занятие указанного походного положения войсками Его Величества было выполнено точно и своевременно. В 8 часов утра 17 декабря отряд, сосредоточенный у деревни Kleiote, начал наступление на деревню Pocasti. Капитан Улагай немедленно же ввел в бой свои пулеметы. Противник открыл сильный ружейный огонь и проявил много упорства, обороняя каждую складку местности, но энергичные действия капитана Улагая, с одной стороны, и огонь батареи капитана Барбовича с открытой позиции в районе села Блато по деревне Pocasti, с другой стороны, принудили противника очистить деревню Pocasti и весь прилегающий район и спешно отойти в район деревни Ismilet. Занятие нашими войсками деревни Pocasti явилось сигналом к началу наступления по всему фронту. Передовые части противника под давлением наших частей начали отходить по всему фронту. Но как только наши части подошли к району Сапко – Grozdani— Popmarza, противник встретил их сильнейшим ружейным огнем, и продвижение в центре приостановилось. Ободренный этим мгновенным успехом, противник перешел в контрнаступление в центре, и наши передовые цепи начали медленно отходить назад под давлением превосходных сил противника. Капитан Берестовский, для поднятия духа добровольцев, по собственной инициативе идет в передовые цепи и с винтовкой в руках, ободряя передовую линию, снова ведет в контратаку. Пулеметы Русского отряда, под командой капитана 2-го класса Сукуренко141, выдвигаются вперед и открывают ураганный огонь, а команда батареи капитана Барбовича с открытой позиции к северо-западу от деревни Cerznene открывает беглый огонь по густым цепям противника, уже спускавшимся с высот к востоку от деревни Сапки. Меткий огонь батареи и пулеметов, и ободренные присутствием в передовой линии русского офицера добровольцы быстро приходят в себя и сбивают противника, и все положение восстанавливается. Противник поспешно отходит, а наши части энергично его преследуют. Капитан Берестовский продолжает руководить и оставаться с передовыми цепями, с которыми и продолжается наступление до высот Пешкопея. В районе деревни Koracica, введя в бой резервы, противник вновь оказал упорное сопротивление продвижению наших цепей, но, обстрелянный беглым огнем – гранатами, – не выдержал и поспешно отошел в район деревень Dovoljan – Arebar. Наши цепи стремительно преследовали противника по всему фронту и занимали рубеж за рубежом. По мере продвижения вперед и занятия рубежей немедленно подавались световые сигналы путем зажжения костров, и батарея переносила свой огонь на последующий рубеж, держа противника беспрерывно под своим метким огнем. Отойдя на высоты в районе Arebar и пользуясь тем, что артиллерийский огонь с нашей стороны прекратился, малое число орудий не позволяло нашей артиллерии передвигаться перекатами, – противник, подкрепленный регулярными резервами, встретил наше наступление цепей сильным ружейным, пулеметным и артиллерийским огнем. Особенно сильное сопротивление противник оказал на подступах к высоте «Кулой», что северо-западнее от деревни Arebar. Капитан Берестовский потребовал из Русского отряда два взвода пулеметов с двумя офицерами: капитаном 2-го класса Сукуренко и капитаном 2-го класса Сукачевым142, которые под сильным ружейным огнем противника влились в наши передовые цепи и своим метким губительным огнем заставили его остановить наступление и принудили противника начать отходить в окопы, тянущиеся по берегу реки Пешкопеи. Начальником отряда были выдвинуты вперед все пулеметы Русского отряда и открыт ураганный огонь. Наступление по всему фронту развивалось успешно и энергично. Наши цепи подошли к позиции противника, занимаемой по реке Пешкопее. Огневой бой достиг своего максимума. Противник решил бросить свои последние резервы и, пользуясь растянутостью фронта наших цепей, перешел в контрнаступление в центре. Капитан Али Реза пустил в атаку последние части своей регулярной пехоты. Это была уже агония города Пешкопеи. Наша пулеметная команда открыла губительный огонь, и наступающий противник не выдержал и обратился в бегство. Наша артиллерия преследовала отходящего противника, и наши цепи на плечах противника ворвались в город. Во главе первой группы храбрых добровольцев, ворвавшихся в город Пешкопею, был капитан 1-го класса Берестовский. Батальон Али Резы вошел в казармы и выбросил белый флаг. Капитан Али Реза со всем гарнизоном сдался. Бой затихал, лишь незначительная часть деморализованного и разбитого противника, бежавшего в горы к северу от города, пыталась беспорядочным ружейным огнем затруднить проникновение в город наших остальных цепей, подходящих с флангов. Быстрое приближение темноты и продвижение наших цепей в город принудило противника сдаться. Причем были взяты в плен: капитан Али Реза, 5 офицеров, 400 солдат регулярной армии (пехоты), много добровольцев, одно горное орудие с прислугой, лошадьми и вьюками, два действующих пулемета, три бомбомета, два французских автоматических пулемета, много ружей, патронов и снарядов. Элег Юсуф при взятии города нашими войсками был убит в бою. При взятии Пешкопеи первыми ворвавшимися добровольцами сейчас же были выпущены из городской тюрьмы сидевшие там противники власти Фаноли. На главной площади стояли две приготовленные виселицы. По объяснениям одних, на них должны были вешать сторонников Его Величества, а по объяснениям других – русских, взятых в плен.

По занятии города Русский отряд занял старую крепость, сосредоточил там всех пленных, взятое оружие и снаряжение и выставил там свое сторожевое охранение.

Отряд майора Гильярди, сосредоточившись в районе Zeranie, утром 17 декабря перешел в наступление на город Пешкопею. Действуя в лесистой, сильно пересеченной местности, не имея непосредственной связи с главными силами, он энергично, но осторожно продвигался вперед. Войдя в соприкосновение с противником в районе деревни Заград, сбил противника и принудил его к отступлению. Вполне естественно, что, действуя в столь трудно проходимом районе, под постоянной угрозой быть окруженным и отрезанным, он свое наступление развивал крайне вдумчиво и осторожно. Миссия, выполняемая отрядом майора Гильярди, сковала резервы противника в городе Пешкопее и тем ослабила его силы на главном направлении. Энергично действуя, майор Гильярди продвигался к Пешкопее, освобождая рубеж за рубежом, и только особо тяжело проходимая местность для его артиллерии не позволила ему 17 декабря войти в город совместно с главными силами. Возложенную на него задачу майор Гильярди выполнил блестяще и своими энергичными действиями много содействовал общему успеху.

Пешкопея

Утром 18 декабря майор Гильярди со своим отрядом присоединился к главным силам. В 10 часов 30 минут в Пешкопею прибыл со своей свитой Его Величество король Зогу I. Русский отряд был выстроен на площади около моста через реку Пешкопею перед въездом в город. Начальник отряда подошел к Его Величеству с рапортом. Его Величество, поздоровавшись, объехал фронт отряда под громкие крики русского «ура». Вся местность ближе к городу была занята отрядом добровольцев-албанцев, которые радостно приветствовали своего верховного вождя. К вечеру 19 декабря в Пешкопею прибыл полковник Цена-бей Криузиу, который во главе вверенных ему войск занял 17-го и 18-го Лукулу и Кукос, а теперь присоединился к главным силам в Пешкопее.

Поход на Тирану

Уже 18 декабря часть добровольцев-албанцев начали наступление на Тирану. К вечеру 20 декабря наши добровольческие части продвинулись вперед уже на два перехода, не встретив никакого серьезного сопротивления противника. Падение Пешкопеи, смерть Элега Юсуфа, пленение капитана Али Резы и вверенных ему частей лишили противника воли к сопротивлению, и, деморализованный, он отходил. Его Величество приказал 20 декабря Русскому отряду во главе главных сил перейти в наступление. В 15 часов отряд выступил из Пешкопеи и перешел в деревню Dusiste, где и заночевал. Майор Гильярди следовал при Русском отряде и своими указаниями и советами содействовал выполнению возложенных задач.

По мере дальнейшего продвижения вперед наших добровольцев, противник начал оказывать некоторое сопротивление. 21 декабря, на подступах к селу Лис, он пытался задержать движение наших добровольцев, но безуспешно, и наши части взяли в плен 150 регулярных пехотинцев при двух офицерах. 21 декабря утром Русский отряд переправился вброд через реку Черный Дрин и перешел в деревню Seliste, где и расположился на ночлег. Его Величество ночевал в этой же деревне. После неудачной попытки задержать наше наступление у Лиса противник отходит, не оказывая никакого сопротивления нашим наступающим частям.

Преследование продолжается. Нужно ожидать попытки к серьезному сопротивлению на перевале Gafa-Murises.

22 декабря утром Русский отряд выступил из деревни Seliste и перешел в деревню Burgajet, где и заночевал. Переход из Seliste в Burgajet был весьма тяжел для батареи и артиллерийского парка, ввиду чрезвычайно пересеченной местности. 23 декабря Русский отряд утром выступил из деревни Burgajet и перешел в деревню Ceruje. Наши передовые части подошли к перевалу Gafa-Murises. Противник, воспользовавшись сильнейшим природным рубежом, сосредоточил на перевале значительные силы и решил остановить наше дальнейшее наступление. Перевал занимали регулярные части с артиллерией и пулеметами.

Противник оказал упорное сопротивление и завязал жестокий бой. В это время одна из рот добровольцев-албанцев, поднявшись просто по неприступным скалам, обошла противника справа и, выйдя во фланг, атаковала его на занимаемых позициях. Противник не выдержал и бежал. Захвачены пленные и много оружия. Его Величество ночевал в деревне Ceruje. 24 декабря Русский отряд утром выступил из деревни Ceruje и перешел в Guribar. После сбития противника с перевала Gafa-Murises он не оказал никакого сопротивления, и к вечеру 24 декабря передовые части вошли в Тирану.

Правительство Фаноли и часть его сторонников из регентского совета бежали в Италию. Большевистская миссия покинула пределы Албании. Тирана радостно встречала передовые части. Его Величество ночевал в Guribar. 25 декабря утром Русский отряд выступил из деревни Guribar и по приказанию майора Гильярди ночевал в Mali Daytit.

Его Величество со свитой и личной охраной проследовал через перевал Skali Gunicet в Тирану, радостно встреченный народом, спешившим выразить свои верноподданнические чувства. Падение Тираны и бегство из Албании Фаноли со своим правительством положило конец военным операциям. Вся Албания признала власть Его Величества. 26 декабря Русский отряд под командой майора Гильярди рано утром выступил из Zatit и в 14 часов вошел в Тирану. На околице Русский отряд был встречен военным оркестром. Улицы города были разукрашены флагами, народ запрудил улицы и радостно приветствовал верных слуг Его Величества – чинов Русского отряда.

Отряд прибыл ко дворцу и расположился в строю. Неотложные государственные дела не позволили Его Величеству выйти и лично поблагодарить чинов отряда за их боевую работу, но Его Величество поручил это полковнику Цена-бею Криузиу, который и передал милостивые слова Его Величества.

А. Сукачев143

В Албании144

Стоял холодный декабрьский день. Я сидел в кафе на Теразии в Белграде и весь ушел в свои невеселые думы… Вспомнил Первый Кубанский поход, вспомнил, как я потом присоединился к формировавшемуся вновь в Добровольческой армии 5-му гусарскому Александрийскому Ее Величества Государыни Императрицы Александры Феодоровны полку145. В это время большинство моих однополчан по 5-му уланскому Его Величества короля Италии Виктора Эммануила 3-го полку были в Сибири. Из 5-го уланского Литовского полка к Черным Гусарам на Южном фронте, кроме меня, примкнул, уже несколько позже, только ротмистр Руднев. После Галлиполи, в августе 1921 года, вместе со всей кавалерийской дивизией я очутился в Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев.

Несколько лет провел я в этой стране: был сначала в пограничной страже на албанской границе у Охридского озера, потом прокладывал шоссе Вальево – Осечна, учился на факультете гражданских инженеров в Белграде и в том же университете топил котлы; был истопником также на шоколадной фабрике Шонда; одно время имел даже свое дело – молочное. Вначале оно шло блестяще: торговал молоком, маслом, котлетами; особенным успехом пользовался «настоящий импортированный французский рокфор», который получался из старых, прокисших от лежания сырков, приготовляемых в самом же Белграде… Кончилось мое предприятие тем, что пришлось закрыть лавочку, а ключ от нее бросить в уличную сточную трубу…

Пытался я также устроиться при Женской медицинской академии, но, не будучи ни женщиной, ни медиком, вместо докторской должности принял скромный пост садовника. И там удержался недолго. Самое обидное, что моя отставка была вызвана не романтическими похождениями, как предполагали мои приятели, – нет, среди моего начальства не было ни одной хорошенькой докторши: какая мало-мальски интересная женщина в начале нашего века поступала на медицинский факультет вместо того, чтобы просто выйти замуж? Выгнали меня, ученого садовника-агронома, за которого я себя выдавал, по причине моего невежества в моей же профессии… Велели мне пересадить из леса «црный» тополь в парк академии. Я возился с этим предприятием несколько дней, но когда пересаженные деревья разрослись на новом месте, то они оказались не тополями, а обыкновенной калиной…

Были еще и другие неудачи… Осенью 1924 года я решил переехать во Францию. Для получения визы прибег к «Технопомощи», которая, однако, в моем случае оправдала данную ей кличку «Себепомощи». Я было уже совсем размечтался попасть в Париж и там сделаться шофером такси, как многие мои приятели. Они писали, что лихо разъезжают на красных «рено», спасших в свое время Париж под Марной, а после войны вернувшихся к своим обязанностям моторизованных извозчиков… Конечно, нелегко зазубрить названия улиц всех 20 аррондисманов (тогда их было только 20!), но зато зарабатывать в три раза больше, чем в Белграде – совсем неплохо!..

Сидя в этот памятный для меня день за столиком белградского кафе, я очень огорчался тем, что виза не приходила. Не знал еще тогда, что Судьба мне наконец улыбнулась, задержав меня в Белграде. Правда, эта Судьба, приведшая меня в этот декабрьский день 1924 года на Теразию, хотя действовала и в моем интересе, но пользовалась странными методами. Она устроила так, что с моей визой (как я это узнал много позже) поехал во Францию не я, а кто-то другой из «Технопомощи»… Но конечно, в дальнейшем я не жалел об этой «пропавшей грамоте» или, вернее, «спертой визе»…

Итак, мои мечты о Париже и о шоферском счастье внезапно прервались подошедшим к моему столику полковником Миклашевским. Знал я его еще по Екатеринославской губернии. Его имение было недалеко от нашего. Во время войны он был послан на Румынский фронт, отличился и получил Георгиевский крест. Боевая операция была настолько удачна, что, кроме русских наград, и сербское правительство послало ордена нашим отличившимся воинам. Среди этих орденов было несколько «Андрея Первозванного» и одна «Карагеоргева звезда». Русские не знали значения сербских отличий, и старшим офицерам достались ордена Андрея Первозванного, а Миклашевскому, как младшему, получившему наш Георгиевский крест, досталась «Карагеоргева звезда».

Только попав после эвакуации из России в С.Х.С., Миклашевский узнал, что он был награжден высшим сербским орденом. Его моментально приняли в сербскую армию с сохранением чина полковника, в котором он закончил службу в Добровольческой армии.

В Белграде я встречал время от времени Миклашевского, но никогда не видел его в таком радостно возбужденном состоянии, как в этот день. Он объяснил мне, что Ахмет-бей Зогу, который в это время был эмигрантом в С.Х.С., решил свергнуть просоветское правительство православного епископа Фаноли в Албании и для этого идти походом на Тирану. Как это ни звучит странно для 20-х годов XX века, но Зогу лично владел несколькими тысячами матьян (название одного из албанских племен), из которых 300 человек он забрал с собой в С.Х.С. На помощь к ним феодальный князь (которым фактически являлся Ахмет) решил привлечь «белых» русских, справедливо считая бывших участников Добровольческой армии самым подходящим элементом для ведения борьбы против «албанских красных», все более и более наглеющих под ловким предводительством Краковецкого, главы советской миссии в Тиране.

Сербское правительство, которое тоже начинало опасаться прокоммунистических влияний в соседней стране, охотно согласилось не противиться найму Ахметом русских добровольцев. Однако оно поставило условием, чтобы командовал ими сербский офицер. Им оказался Миклашевский. Зогу предоставил в его распоряжение большую сумму денег в «наполеонах», то есть золотых французских монетах.

Средневековый колорит начинавшейся, казалось, фантастической (но оказавшейся вполне реальной) эпопеи был выдержан до конца: армия наемников, которой командовал потомок Александра Македонского (за которого выдавал себя Зогу), армия, оплачиваемая золотом (а не «керенками»), должна была привести к власти Ахмет-бея!

Как мне было сразу не заинтересоваться таким делом? Конечно, шоферство в Париже показалось неинтересной мелко-мещанской затеей! Миклашевский торжествующе мне сообщил, что только что встретил двух русских: один из них назвал себя казачьим войсковым старшиной, а другой – полковником; они оба с большим энтузиазмом отнеслись к предложению идти в поход на Албанию и сказали, что они приведут сейчас же 80 казаков. «Войсковой старшина» получил от Миклашевского, из золота, данного ему Ахмет-беем, 300 наполеонов и обещал вечером быть на вокзале вместе с этими 80 казаками для отправки в Скоплие. Миклашевский поручил мне сопровождать эту группу. Я прождал на белградской железнодорожной станции всю ночь, но никто не явился… Миклашевский стал жертвой каких-то ловких дельцов, выдавших себя за войскового старшину и полковника. Правда, в утешение они прислали Миклашевскому, по переезде сербской границы, очень любезную открытку, в которой вежливо благодарили за оказанную им финансовую поддержку…

Тогда на следующий день мы с Миклашевским начали на улицах Белграда вербовать русских, к вечеру того же дня в отряде оказалось 108 человек, и мы благополучно проехали в Скоплие.

Оттуда пешком прошли в Дебар, где 16 декабря был окончательно сформирован Русский отряд. Начальником его был назначен полковник Миклашевский, его помощником – полковник Берестовский, начальником штаба, причисленным к Генеральному штабу, – полковник Русинов, командиром батареи – полковник Барбович, начальником пулеметной команды – полковник Улагай. Меня назначили взводным командиром. Всего нас было на офицерских должностях 15 человек, при вооружении, состоявшем из 8 итальянских пулеметов «фиат» и 4 горных бронзовых австрийских орудий, помнивших раннюю молодость императора Франца Иосифа.

Начался поход. После перехода албанской границы, 17 декабря 1924 года, мы встретили сопротивление противника под Пешкопеей. Наступая от деревни Блато, мы с боем вошли в город, взяв в плен командира гарнизона Али Реза, пять офицеров, 400 солдат регулярной пехоты, много добровольцев, одно горное орудие (более «молодое», чем наши четыре гаубицы) с прислугой, лошадьми и вьюками, четыре пулемета, три бомбомета, много ружей и снарядов.

Мы сразу освободили из городской тюрьмы сидевших там противников власти епископа Фаноли. На главной площади стояли приготовленные две виселицы. Конечно, мы полюбопытствовали узнать, кому они были предназначены: по словам одних – для албанцев, сторонников Ахмета Зогу; между тем как другие объясняли, что на них должны были висеть чины нашего отряда…

Там же, в Пешкопее, присоединился к нам отряд Гильярди. Интересна и красочно типична для Балкан начала XX века личность этого авантюриста, описанного Брешко-Брешковским. Итальянец по происхождению, он еще до Первой мировой войны был австрийским офицером. Брат его занимался в Австро-Венгрии крупной политической деятельностью. Во время очередного на него покушения вместо него по ошибке была убита его мать. На суде убийцу оправдали, признав политический характер преступления. По вынесении оправдательного приговора, защищая честь семьи, капитан Гильярди тут же на суде выстрелил в убийцу матери и убил его на месте. После этого ему не только пришлось уйти с австрийской военной службы, но и скрыться за пределами Австро-Венгрии, чтобы избежать преследований по закону. В Албании он начал заново военную карьеру: воевал 18 раз против Сербии. Имя его всегда было связано с разными авантюрами…

Итак, наша первая победа – взятие Пешкопеи – была позади. 18 декабря и Ахмет-бей со свитой приехали туда. В тот же день, в 10 часов 30 минут утра, будущий король Албании принял парад, во главе которого продефилировал наш Русский отряд. Это было наше первое, но далеко не последнее торжество на албанской территории. Жители города, так же как и албанцы местностей, расположенных поблизости и уже «освобожденных» от власти Фаноли полковником Цена-беем Криузиу, толпами стекались, чтобы приветствовать Зогу и Русский отряд.

Сознаюсь, что быть воином-освободителем мне нравилось, но нам недолго дали наслаждаться славой победителей: уже 20 декабря было велено выступить походом на Тирану. За это время репутация нашего отряда успела вырасти в какой-то сказочный миф. По-видимому, воскресли легенды времен Скобелева о непобедимости русского оружия, о могуществе русских войск. Словом, говорили, что с Ахмет-беем идет многотысячная русская армия. В результате такой «информации» враг отступал в панике: мы вообще больше не видели противника; иногда только проходили через вырытые, но брошенные окопы.

Дойдя до «мали» (горы) Дайти, возвышающейся над Тираной, – был ясный зимний день, – мы увидели, как четыре парохода отплывали из «дурацкого» порта (то есть порта города Дураццо). Это епископ Фаноли, его приверженцы и советская миссия покидали Албанию… Для страны открывалась новая страница истории.

После ухода турок страной управляли «регенты», но их правление было больше теоретическим. Жили они обыкновенно за границей, интересовались только получением жалованья, предоставив все государственные дела премьер-министрам. Таким премьером одно время после окончания Первой мировой войны был назначен Зогу; потом, путем разных интриг, Фаноли удалось занять его место, а Ахмет-бей оказался эмигрантом в С.Х.С.

Фаноли, как и его предшественники, не пытался производить реформ, не модернизировал страну, которая оставалась такой же отсталой, как и при владычестве турок. Внешнюю же политику он вел определенно просоветскую.

На Рождество 1924 года мечта Зогу осуществилась. Тирана и власть Фаноли пали. 26 декабря Русский отряд вошел в столицу Албании. При входе в город нас встречал военный оркестр, разукрашенные флагами улицы были запружены народом, радостно нас приветствующим. Со всех сторон раздавалось громкое «Рофт!» – албанское «Ура!».

Довольно долго наш отряд ничем другим, кроме пожинания лавров победителей, не занимался. Расквартировали нас в большом доме, коридоры которого через несколько недель оказались настолько заставленными пустыми водочными бутылками, что пройти было непростой задачей…

Между тем Ахмет-бей занимался государственными делами и лихорадочно готовился к изменению статута Албании. В первый раз за всю ее историю были произведены выборы в Учредительное собрание. Для этого «парламента», как албанцы называли Учредительное собрание, было приспособлено здание Офицерского собрания.

Русский отряд в Тиране оказался единственной организованной воинской частью в Албании, и Ахмет-бей велел нас выстроить напротив дома, где собрались в первый раз выборные депутаты страны. Сам Зогу остался в своей личной резиденции в ожидании решения парламента относительно нового государственного статута: по предложению Ахмет-бея, Албания должна была быть объявлена Республикой (вместо Регентства), а сам он, Зогу, – президентом. Русскому отряду было приказано ждать появления на балконе здания парламента доверенного лица Ахмета.

В случае принятия депутатами предложения Зогу, это его доверенное лицо должно было помахать белым платком, а в случае отрицательного решения – быстро выбежать из здания и перебежать площадь к нашему отряду. Нам же было велено направить все имеющиеся в нашем распоряжении 4 пушки и 8 пулеметов на Учредительное собрание, по которому, в случае отрицательного решения, мы должны были дать залп…

Благоприятный ответ не заставил себя долго ждать. Нам помахали с балкона белым платком. Зогу был выбран единогласно первым президентом новой Албанской республики… Мы подняли дула пушек и пулеметов вверх и салютовали новую республику и ее президента, который не замедлил прибыть в парламент.

Через несколько лет король Италии Виктор Эммануил III провозгласил Ахмет-бея королем Албании Зогу I. Однако железной короной Скандер-бея ему короноваться не удалось: Венский музей, в котором хранилась эта реликвия, отказался выдать ее королю Албании…

Албания и король Зогу

Итак, с начала 1925 года и до апреля 1939-го Ахмет-бей управлял Албанией. Эти 14 лет жизни страны безусловно являются наиболее блестящими и счастливыми во всей ее новой истории. Сам Зогу вполне отдавал себе отчет в том, что победой над епископом Фаноли и его приверженцами он обязан главным образом Русскому отряду.

Вскоре после занятия Тираны нашу пулеметную команду послали в горы для разоружения населения. Оружия всюду было много: в одном доме мы даже нашли два горных орудия с зарядными ящиками и полным комплектом снарядов. Это было первое знакомство с Албанией. Кроме меня, в этом походе принимали участие Улагай, Конаплев и Красенский, все четверо – первопоходники.

Когда мы месяца через два вернулись в Тирану, то там уже начали формироваться регулярные албанские части, так как солдаты старой армии перед нашим приходом в столицу Албании разбежались по домам. Мулы и лошади остались на произвол судьбы. Судьба же вручила их нам, то есть Русскому отряду. Таким образом, мы оказались владельцами более 300 лошадей и мулов. Постепенно стали их передавать новым албанским частям.

Хотя к концу марта 1925 года кончился срок контракта отряда и нам, по условиям, нужно было уйти в отставку (и получить двухмесячное жалованье), ушел от нас только полковник Миклашевский, который вернулся в Королевство Сербов, Хорватов и Словенцев для продления там военной службы. Мы же все подписали второй контракт, тоже на трехмесячный срок. На тех же условиях контракт возобновлялся шесть раз, и только через 18 месяцев после подписания первого договора Русский отряд, под командой Берестовского (заменившего Миклашевского), был окончательно расформирован.

Чинам отряда была предложена пожизненная пенсия в размере получаемого жалованья, но при условии, что они поселятся в стране. Вначале все решили было остаться и воспользоваться столь выгодным предложением, но мало-помалу стали разъезжаться, жалуясь на скуку жизни в Албании… Таким образом, в апреле 1939 года осталось всего 15 человек, не считая нас четырех – Улагая, Красенского, Белевского и меня, – поступивших на действительную албанскую военную службу.

Полковник Кучук Улагай, Драгунской Кавказской дивизии146, начал свою службу командиром пулеметной команды. Затем был назначен начальником конского завода в городе Шияке; потом командиром «смешанной группы», то есть полка в Скутари. Когда итальянцы в апреле 1939 года заняли Албанию, он ушел в Югославию. Во время Второй мировой войны командовал у генерала Краснова всеми горскими частями. После капитуляции Германии оказался в Аиенце, но ему чудом удалось спастись от выдачи Советам благодаря албанскому паспорту. После последующего короткого пребывания в Риме эмигрировал в Чили, где недавно скончался.

Ротмистр Красенский147, Нижегородского драгунского полка, был назначен младшим офицером пулеметной команды. Позже прошел артиллерийские курсы и перешел в артиллерию, в которой оставался до конца «албанской эпопеи», командуя группой тяжелой артиллерии. Остался в Албании и после занятия ее Италией, перейдя на итальянскую военную службу. Во время Второй мировой войны был послан вместе с итальянскими войсками в Россию. Вернувшись с Восточного фронта в Тирану, был назначен итальянским правительством на пост председателя Особого Военного Трибунала по борьбе с коммунистами. При занятии красными Албании остался в Тиране, где и был повешен на площади албанскими коммунистами, возглавляемыми Энвером Ходжи.

Поручик Белевский148, Киевского гусарского полка, был с 1926 года младшим офицером пулеметной команды, но при сформировании албанского гвардейского эскадрона был назначен его командиром. После занятия Албании Италией перешел на итальянскую военную службу и во время Второй мировой войны тоже был послан в Россию, где за боевые отличия получил итальянскую Серебряную медаль, равную нашему Георгиевскому кресту. Вернувшись в Албанию, сражался против коммунистов и был ими убит в горах.

Русский отряд так долго не расформировывали, потому что он был нужен Зогу в его борьбе и с беями, которые с момента провозглашения независимости Албании в 1911 году по нескольку раз в год устраивали военные перевороты.

Таким же путем достиг власти и епископ Корчи Фаноли, изгнавший Ахмета Зогу из Албании. Последний понял, что единственный путь к укреплению собственной власти и умиротворению страны – это обезвредить беев. Эту задачу блестяще исполнил Русский отряд. Подвластные беям люди были освобождены, и при этом любопытно отметить, что, наконец, в середине XX века было упразднено в стране феодальное право. Однако еще много лет спустя после этого «раскрепощения», обращаясь к какому-нибудь «вольному» Махмуту или Али с вопросом, кто он, – вместо ответа: «Я – албанец», можно было услышать: «Я – человек такого-то бея».

Приблизительно полтора года продолжалась то более, то менее активная борьба с феодалами. За это время была создана албанская национальная армия, которая должна была заменить «русских наемников», так как прошла потенциальная опасность военных переворотов. Итак, благодаря русским Зогу удалось переменить весь государственный строй страны.

Возвращаюсь к биографии Ахмет-бея, отец которого был назначен султаном на ответственную государственную должность в Албанию. По существовавшему в то время в Оттоманской Империи правилу, вся семья Зогу-отца, то есть все жены и дети, должны были переехать в Турцию, без права выезда за границу, пока глава семьи был у власти у себя на родине. Систему «заложников» выдумали не большевики, но, в отличие от коммунистических правителей, турки предоставляли семьям назначенных за рубежом высших чиновников условия жизни, мало отличавшиеся по роскоши от тех условий, в которых и по сей день живут кремлевские сановники.

Воспоминания о полковнике Кучук Улагае

В первый раз я услышал его имя еще во время 1-го Кубанского похода. Вся кавалерия после Ганчбау пошла ночью (а ночь была совершенно темная, беззвездная) в колонне по 6, в неизвестном направлении, по пахоте. На рассвете мы подошли к железной дороге, спустились к ее полотну по крутому спуску, а потом поднялись по крутому подъему; мы услышали взрывы позади нас. Говорили, что кавалерию тогда провел Кучук Улагай… Много лет спустя, уже в эмиграции, он мне это лично подтвердил. Я спросил его, как он ориентировался, когда тогда так удачно провел в полной темноте всю колонну кавалерии, и он мне ответил, что даже компаса не мог достать, а шел просто «по наитию»…

Встретился я за границей с полковником Улагаем впервые в Белграде, на одной маленькой фабрике, на которой я выдавливал металлические абажуры, а рядом со мной Кучук Улагай их красил в зеленый и белый цвета.

Потом случайно встретил я его опять на улице Белграда, когда прогорело предприятие Миклашевского с казаками, и я предложил Улагаю пойти с нами в Албанию, на что он мгновенно согласился и сказал, что приведет с собой еще несколько человек. Он действительно привел полковника Коноплева, ротмистра Красенского и четырех черкесов.

В Албании полковник Улагай сначала командовал пулеметной командой, в которой я был командиром взвода. Затем, когда мы с ним вместе приняли албанское подданство, его назначили начальником конного завода в городе Шияке. Потом мы с ним опять вместе держали экзамен на производство в следующий чин, предварительно пройдя четырехмесячный итальянский курс в городе Скадаре (Скутари). Тогда Улагай получил командование 3-й смешанной группой, центр которой находился в Скадаре. (Смешанная группа – итальянская организация альпийских частей, в которую входило неопределенное количество батальонов альпийских стрелков, артиллерии и инженерных частей.) Когда итальянцы заняли Албанию, то Улагай перебрался в Югославию, и я там его временно потерял из виду.

Встретился я с ним опять в Риме, после занятия Италии союзниками. Оказалось, что он у генерала Краснова командовал всеми кавказскими частями. Когда в Аиенце была выдача казаков, Улагая и других офицеров вызвали в британское командование, где их разоружили и передали Советам… В это время жена Улагая, почуяв недоброе, прибегала в английское командование, в котором показала албанский паспорт мужа. Перед самой выдачей Улагая и еще какого-то сотника, французского гражданина, вызвали английские офицеры, провели в подвал, в котором их заперли. Это было в том здании, из которого офицеров выдавали Советам, и Улагай слышал над собой стрельбу и топот ног… На следующее утро Улагая и сотника выпустили. Кучуку и его семье предоставили английский автомобиль, на котором их привезли в Рим.

Там он меня сразу нашел, рассказал всю эту историю, но в Риме не задержался, так как его выписала в Чили его сестра и ее муж Куракин. Эту свою сестру в свое время Кучук проклял и только из Рима впервые написал ей.

Романтическая история замужества сестры Улагая Фатимы следующая: когда Улагай, еще в Албании, был начальником конского завода и оттуда поехал в Скадар на курсы, то Куракин, который был албанским унтер-офицером и служил на том же конском заводе, похитил сестру Улагая. При этом он провез Фатиму через Скадар в то время, когда мы с Кучуком гуляли по городу. Мы видели автомобиль, в котором Фатима, как мусульманка, сидела с закрытым лицом, а Куракин был спрятан в мешок и лежал на полу автомобиля. Помог этому романтическому предприятию православный епископ Албании под условием, что Фатима сейчас же крестится, что она и сделала.

Потом Куракины оказались в Сантьяго-де-Чили, где муж Фатимы, как инженер, занимал хорошее место. Получив от Улагая письмо, он сейчас же выслал ему визу, и вся семья переселилась в Чили.

Несколько лет тому назад я узнал, что Кучук Улагай там и скончался от какой-то тропической болезни.

Доброволец Иванов149

По следам памяти150

Театр наш одновременно являлся и собранием, где можно было поиграть в шашки, шахматы или «сгонять пульку» в преферанс. Там же устраивались и дружеские беседы, сопровождаемые иногда небольшой и безобидной выпивкой в обществе одного-двух английских офицеров. Однажды на одном из таких собеседований завязался по какому-то поводу спор, в результате которого небольшого роста, но коренастый хорунжий Земляков дотянулся через стол до своего визави – английского капитана, – схватил его «за манишку» и без особого напряжения перебросил на свою сторону. Этот невиданный еще вид спорта привел англичанина в восторг. Случай этот был вполне в характере наших взаимоотношений с местным английским офицерством.

Благодаря тому что наш прекрасный регент оказался еще и хорошим администратором, свободно владевшим принятым в культурной среде «египтян» французским языком, мы часто, после его однодневного или двухдневного отсутствия в лагере, получали приглашение или петь в концерте, или же пропеть в греческой церкви литургию или всенощную, что приносило нам и некоторый заработок на мелкие расходы.

Программа концертов для иностранцев состояла преимущественно из таких вещей, как «Эй, ухнем!», «Закувала», «Во поле березонька стояла» и т. д., и была отделана нами самым тщательным образом. Как часто техническим искусством, хор щеголял добытым где-то «Хором» из оперы «Нерон» – «Ах, вкусное вино…». Живая музыка этого номера, с пассажами в шестнадцатых и чуть ли не в тридцать вторых, звучала отточенно, легко и непринужденно. На эту вещь хор положил много труда и времени.

Получили мы предложение петь в каком-то клубе в фешенебельной части города Александрии, пели и в Каире и еще где-то.

На станции много англичан и рослых арабских жандармов в фесках. Палатки для нас были приготовлены заранее, и разместились мы в них довольно быстро. Одели нас во все чистое, а наше забрали в оттирку и дезинфекцию. Был конец февраля. Кончились зимние ливни, оставившие в песке большие промоины. Совсем тепло. Палатки у нас большие, прочные, тройные: их внешняя покрышка из плотной, крепкой парусины, под нею более легкая красная, а внутренняя – бледно-желтая. Помещалось нас в ней более 20 человек. Койки прочные, белье чистое.

Рана моя постепенно заживала, а язва разрасталась все больше, достигнув размера хорошего пятака. Лечение было примитивным, перевязки болезненны. Почти каждый день на рану накладывали соляные примочки. Влага быстро испарялась, марля присыхала к обнаженной ране, и ее приходилось отдирать хотя и энергичным, но все же весьма болезненным образом.

Как-то вышло, что мы, три первопоходника, очутились лежащими рядом: поручик Возовик151, капитан Морозов152 (кавалер ордена Святого Георгия) – оба корниловцы. Возовик был ранен в локтевой сустав и остался полуинвалидом. Морозов тяжело ранен в голову, и в результате одна сторона оказалась парализованной: лицо было перекошено, он еле волочил ногу, а рука беспомощно болталась вдоль тела. Был он очень нервным и вспыльчивым, говорил с трудом и еле передвигался с помощью костыля. Хорошо помню, как он, волнуясь и заикаясь, «костил» Скоблина всякий раз, как только о нем заходила речь, снабжая его такими эпитетами, как «сволочь» и «мерзавец». Много позднее я понял, что уже тогда у капитана Морозова были серьезные основания для такой моральной аттестации своего соратника. Впоследствии такую же аттестацию дал Скоблину поручик Дроздовского полка, учившийся вместе с ним в Нежинской гимназии. К этому я возвращусь в дальнейшем…

Вскоре в госпитале появились арабы-чернорабочие, одетые в длинные, до пяток, балахоны-рубахи, сквозь которые просвечивало тело, и все босые. Надсмотрщиком над ними был русский армянин, владевший и английским, и арабским языками. В рабочее время он почти не расставался с длинным бичом, неоднократно на наших глазах полосовавшим спины подчиненных ему феллахов. Отвратительное зрелище!

Во время войны Тель-эль-Кебир был английской базой на Среднем Востоке. В наше время там стоял индусский конный полк и небольшая английская техническая часть. Встречалось довольно много офицеров. Неподалеку было разбросано селение арабской бедноты. Но боже, до чего убоги и жалки были ее жилища! В одной продолговатой лачуге, в разных ее концах, помещались и семья, и скот. Только верблюды были снаружи. Главным занятием было возделывание хлопка и риса.