Бои у Халхин-Гола (1940)

С 20 же августа стали выпускать листовки каждый день.

К концу дня 20 августа мы выпустили две листовки.

В первой политотдел сообщал: «Горячее желание всех советских патриотов осуществилось… В едином боевом порыве наши части ринулись в бой… Войска по всему фронту значительно продвинулись вперед. Захвачен штаб японского кавалерийского полка, орудия и пленные солдаты…» Далее в листовке рассказывалось о героических действиях наших пехотинцев, танкистов, артиллеристов и наших героев-летчиков. «В воздушном) бою, — говорилось в листовке, — летчик тов. Гринев до тех пор преследовал японского стервятника, пока не вогнал его в землю. С такой же настойчивостью добьем всех подлых хищников!»

Политотдел поздравлял в листовке бойцов, командиров и политработников с первой победой.

В этот же день на правом фланге особенно отличился полк Гурьева, впервые вступивший в бой. Японцы пытались перейти в контратаку и захватить высоту. Полк тов. Гурьева нанес противнику решительный удар. Две роты японцев были в этом бою полностью уничтожены. Высота прочно осталась в наших руках.

Листовка политотдела рассказывала о боевых успехах бойцов Гурьева и поздравляла бойцов, командиров и политработников с боевым крещением, с первым успехом. Листовка призывала бойцов: «Вперед! На полное уничтожение врага! За нашу социалистическую Родину! За Сталина!»

К концу дня 21 августа политотдел выпустил листовку, в которой сообщалось: «В результате упорных боев 20 и 21 августа наши части выбили японцев из насиженных мест, взяли их в кольцо. Враг окружен. Он должен быть окончательно уничтожен. Остатки японцев мечутся в панике. Нашими частями захвачено 16 японских пушек, много пленных, военного снаряжения и имущества. Сбито 8 японских самолетов. Наши бойцы всех родов войск, беспредельно преданные делу Ленина — Сталина, героически, мужественно и умело громят ненавистного врага».

В конце листовка призывала к окончательному разгрому и уничтожению врага.

22 августа политотдел, снова выпустил листовку, в которой сообщалось о наших победах и о панике в стане врагов. Листовка призывала: «Полностью уничтожим бешеных собак, не дадим ни одному японскому гаду уйти живым на свою территорию».

24 августа выпустили памятку в помощь агитатору: «Героизм и мужество воинов Красной Армии». В памятке говорилось о частях, подразделениях и героях Халхин-Гола, отличившихся в первые дни августовского наступления. В тот же день политотдел выпустил листовку, в которой сообщалась обстановка на фронте, успехи наших частей.

Обращение командования и политотдела корпуса к бойцам

Политотделу стало известно, что иногда командиры и политработники, пренебрегая опасностью, несут напрасные жертвы. Одновременно с этим мы имели факты чудесных подвигов бойцов, когда они, рискуя своей жизнью, спасали жизнь командира и политработника. Мы сразу же выпустили листовку под названием: «Сохранение жизни командира и комиссара — священный долг бойца РККА».

Все эти листовки, которые часто носили характер обращений к бойцам и войскам, встречались с огромным интересом и энтузиазмом. Политотдел получал десятки писем, резолюций, где в ответ на эти листовки, призывы командования и политотдела бойцы и командиры давали клятву разгромить и уничтожить японцев.

Огромное количество листовок было выпущено для солдат противника. Большую помощь нам оказал звуковещательный отрад, передачу которого наши бойцы называли «политчасом для японцев».

Обстановка на фронте быстро менялась. К 24 августа японцы были полностью окружены. Шли упорные бои за песчаные барханы, высоты, сопки, которые враг превратил в сильно укрепленные бастионы, надеясь отсидеться в них до подхода подкрепления. Некоторые наши части заняли оборону на границах. Артиллерия перешла на открытые позиции и стреляла прямой наводкой. Настал самый напряженный период, когда вся борьба была перенесена в траншеи. В соответствии с обстановкой и приказами Военного Совета политический аппарат менял формы своей работы.

Кроме выпуска листовок, основное внимание политотдела было обращено на помощь частям во время штурма высот, особенно там, где бывали заминки.

22 августа мой заместитель тов. Мельников поехал готовить батальон мотострелковой бригады, подразделения которой залегли и медленно продвигались вперед. В дивизию, где слабо обстояло дело с бытовым обслуживанием», на второй день боя была послана группа политработников для организации доставки воды, горячей пищи бойцам и вывозки раненых.

В ночь с 24 на 25 августа мы послали группу политработников из нашего резерва во главе с преданным сыном партии тов. Шосталь для подготовки штурма ремизовских высот. Наши товарищи весь вечер проводили беседы с бойцами. Вместе с работниками политического отдела 36-й дивизии они разъясняли бойцам, что готовится решительный штурм высоты Ремизова. Они рассказали бойцам, что наши войска на правом фланге полностью окружили японцев и добивают его последние остатки, что в хинганских войсках разложение, а в тылу противника паника. Рассказали, как при наступлении должно быть построено взаимодействие стрелков и пулеметчиков, пехоты с артиллерией и танками, какие сигналы установлены для опознавания своих.

Подготовленная атака окончилась блестяще. Задача дня была выполнена. В этом бою смертью героя погиб тов. Шосталь. Умирая, он говорил товарищу: «Мне не страшно умирать за Родину, за родного Сталина. И если я умру, то ты, друг, Павлик, продолжай с еще большей ненавистью уничтожать японских гадов. Им пришел конец. Не победить 170-миллионного Советского народа никогда и никому».

Неоценимую помощь нам оказали работники резерва, присланные Политическим управлением Красной Армии. Они обеспечили нам живую связь и оперативное руководство частями, проявляя себя геройски в бою. Этими кадрами я занимался лично. Я их собирал ежедневно и информировал об обстановке, посылал в соединения и части для помощи в проведении той или иной операции, для ликвидации заминки. Я их посылал для того, чтобы быстро, наиболее точно и обстоятельно проинформировать руководителей соединений и частей об обстановке и довести до них задачу. Работники резерва хорошо информировали нас о положении на отдельных участках фронта. Они, наконец, посылались нами на руководящие посты взамен выбывших из строя политработников.

За все время наступления мы ни разу не собирали начальников политотделов и военкомов. Хорошо это или плохо? Я считаю, что не было нужды отрывать всех их сразу от частей. Но с каждым из них мы были связаны. Они приезжали к нам, когда позволяла обстановка. Мы бывали в частях и на месте разрешали все вопросы, беседовали по телефону, устанавливали связь через работников резерва.

…С каждым днем все уже и уже сжималось кольцо окружения.

Наши части в упорных боях, соревнуясь в доблести и геройстве, брали сопку за сопкой. 30 августа пал последний оплот обороны врага — сопка Ремизова. (На ней водрузил красное знамя младший комвзвод Кирин.

Наш политический аппарат в этих боях с честью выдержал экзамен на отличное выполнение задания партии и правительства. Эти бои обогатили нас замечательным опытом для мирной учебы и для будущих боев.

Лейтенант К. КРАПИВИН

ГЕРОИЧЕСКИЕ ДНИ

В ОБОРОНЕ

Сутра 23 июля японцы открыли артиллерийский огонь. Они неуверенно бросали снаряды но переднему краю нашей обороны, нащупывая огневые точки.

Мы расположились на скатах песчаных барханов, хорошо окопались, не несли потерь.

В восемь утра заговорили японские ручные и станковые пулеметы. Вражеская пехота небольшими группами стала накапливаться в стыке между нашим правым флангом и левым флангом соседа. Мы знали, что противник, скопив значительные силы, собирается вести наступление, но были уверены, что он будет отбит.

Был жаркий солнечный день. Бойцы спокойно перебрасывались шутками, курили, еще раз проверяли свое оружие, готовили гранаты.

Наша артиллерия начала расстреливать обнаруженные батареи противника и уничтожать его пехоту, скопившуюся для атаки в глубокой лощине.

Артиллерист лейтенант Фетисов из приданной соседу батареи Кособрюхова стрелял точно. До нас нередко доносились стоны и визг с японской стороны.

А когда японцы, вырвавшись из лощины, попытались продвинуться вперед, их встретил дружный огонь наших станковых пулеметов. Видно было, как недобитые японские солдаты бежали назад.

На этом закончилась утренняя атака. Стало заметно, что задуманное японцами наступление проваливается с самого начала.

В 12 часов повели беспорядочную стрельбу все японские огневые средства. Это напоминало взбесившегося зверя, который уже не соображает, откуда ему наносят удары, а с (пеной на губах вгрызается во что попало и, причинив себе боль, еще больше свирепеет.

Наши артиллеристы, хладнокровные критики, тщетно пытались определить «стиль» японской стрельбы.

— Ого! Начали стрелять по площадям.

— Что ты? Для этого у них не хватит ни сил, ни снарядов. Они бьют по рубежам.

— А по-моему, бьют как (лопало, лишь бы стрелять.

— А вот мы будем стрелять не по рубежам и не по площадям, а по японским батареям, — рассудительно резюмировал командир.

Наша артиллерия открыла ураганный огонь. Задрожал воздух от непрерывных выстрелов и разрывов. В промежутках был слышен ружейный и пулеметный огонь. Он казался слабым-слабым по сравнению с сокрушительным гулом артиллерий!

Мы сидели в окопах и ожидали нового приступа. Вот в воздухе появились два японских разведчика. Они быстро прошмыгнули вдоль переднего края нашей обороны, а через 10–15 минут показались японские бомбовозы.

— Крокодилы летят! — прокричал кто-то.

Встреченные огнем зенитной артиллерии, эти «крокодилы» поспешно развернулись, сбросили бомбы в стороне от нас и скрылись.

В воздухе стоял едкий дым от взрывов. Он светлосерыми тучами слоился над землей и был похож на утренний туман. Солнце палило беспощадно. Хотелось пить, но вода осталась только для пулеметов.

Я сидел в окопе рядом с командиром пулеметной роты лейтенантом Беляковым. Он вздохнул и произнес с оттенком горькой усмешки:

— Хорошо живется станковым пулеметам! Они у меня всегда вычищены, до отказа залиты водой. А сам я хочу пить, и воды для меня нет.

Минометы ведут огонь по противнику. На снимке: наводчик С. Кутковский и второй номер И. Щербаков

Лицо Белякова, обветренное, обросшее черной бородкой, заметно осунулось, но ласковые глаза его смеются по-прежнему. Он невысок ростом, худощав, всегда удивительно спокоен. Это один из лучших командиров, любимец бойцов. Я часто завидовал ему, учился у него, как надо вести себя во время боя.

Наш разговор прерывает японская батарея. Несколько снарядов упало неподалеку от нас. Порвана телефонная связь с соседней ротой и с командным пунктом. Чтобы устранить разрыв линии, надо перебежать лощину, которая бешено обстреливается пулеметным огнем. Первый связист не пробежал и тридцати метров, как был тяжело ранен. Санитары, рискуя жизнью, кинулись спасать товарища, доставили его в окоп, перевязали. Но ведь связь-то все-таки нужно восстановить.

— Товарищ Галкин, исправьте линию, — приказал командир взвода связи.

Взяв изоляционную ленту и провод, Галкин окинул всех взглядом, словно прощаясь на всякий случай, и выскочил из окопа. Все знали Галкина как лучшего, храбрейшего связиста, но задача была исключительно трудна, и бойцы боялись потерять товарища.

— Галкин, ты больше ползком! — кричали ему вдогонку.

— Нет, ты лучше обойди вон за теми кустами, — прокричали некоторые бойцы свои советы.

Галкин, пригнувшись, стремительно побежал в лощину. Тотчас же усиленно заработали японские пулеметы, и снова в лощине разорвалось несколько снарядов.

— Упал, — сказал один из бойцов с тоской и тревогой.

— Он залег, — успокаивающе, но неуверенно произнес другой.

Томительно тянулись минуты. Всех мучила тревожная мысль: убит, ранен или залег? Видели, что Галкин неподвижно лежит в траве, а вокруг взрывают землю японские пули. Но вот пыль осела. Японцы перенесли, огонь.

— Побежал! Побежал! — закричали бойцы и, возбужденные, стали выпрыгивать из окопов.

— Куда вы? По окопам! — остановил их командир.

Галкин пробежал метров двадцать и опять залег под японскими пулями, заставляя всех волноваться за его судьбу.

Так повторялось несколько раз, но связь все же была восстановлена. Вот Галкин возвращается. Он перепрыгнул последний бугорок. Вслед за ним люто рванули песок пулеметные очереди, но боец уже вне опасности. Он устал. Старается отдышаться, широко открыв рот. Потом улыбается, стирает рукавом пот и пыль с лица, встряхивает головой и говорит своим обычным голосом:

— Жарко.

Командир отделения подал Галкину флягу с водой, оставленную про запас. Он сам мучительно хотел пить, но воду приберег. Галкин вопросительно посмотрел на командира, и тот небрежно сказал:

— Пей, пей! Это у меня была лишняя фляжка!..

Бой продолжается. Наша артиллерия по-прежнему ведет меткий огонь. Отдельные группы японской пехоты залегли в песках и, несмотря на отчаянные крики офицеров, дальше не двигаются. Вырвавшиеся вперед кучки японцев расстреливает наш пулеметный огонь.

Уже очевидно, что никакой атаки опять не получилось, но японцы, словно по инерции, продолжают стрелять. Наверно их генералы решили дотянуть до темноты. Все-таки не так стыдно будет перед своими солдатами…

В сумерки наступило затишье. Пришла наша кухня. Мы пообедали и, главное, вдоволь напились воды. Расположились на старых рубежах для ночной обороны, зная, что и ночь будет проведена в бою. Перед каждым бойцом на бруствере окопа лежат три-четыре гранаты, да по две на руках.

Враг не заставил себя ждать. Из-за песчаной сопки вскоре взвилась ракета.

— Видели ракету, товарищи? Это значит, что японцы заправились спиртом и сейчас пойдут в атаку. Приготовиться!..

Ночь была тихая, темная. Кое-где между облаками виднелись крупные звезды. Где-то вдалеке проворчал наш станковый пулемет и разорвалось несколько ручных гранат. И опять напряженная тишина. Слышно лишь, как время от времени телефонист осторожно проверяет линию условными позывными.

— Скорее бы уж лезли, черти! — не выдерживает кто-то.

— Да ты прислушайся получше, они уже лезут, — отвечает второй голос из темноты.

И действительно, справа стало слышно, как брякают котелки подползающих японцев. Вдоль линии фронта пролетело над нашими голо Bia ми несколько трассирующих пуль. В небе вспыхнула яркая ракета. Она повисла в воздухе.

— Смотри, как долго горит и не падает.

— Она с парашютом.

Снова взлетело в воздух несколько красных, синих и зеленых ракет. Еще и еще. Они извивались, как змеи. Каждая оставляла после себя тонкий огненный след и, взорвавшись, рассыпалась сотнями мелких цветных вспышек. С обоих флангов и прямо на нас полетели трассирующие пули. Все небо покрылось стремительно мчащимися, вспыхивающими и гаснущими огнями.

— Красивое зрелище!.. И, главное, бесплатно! — переговаривались бойцы.

Наконец, заговорили ручные и станковые пулеметы японцев. Теперь к огням, которые мчались в различных направлениях, рассекая небо, присоединилось журчание пуль.

Послышался пьяный галдеж японских солдат. Котелки брякали уже совсем близко. Было дано приказание: не стрелять. Подпустим противника как можно ближе, забросаем ручными гранатами, расстреляем в упор из пулеметов.

Откуда-то из тыла тоже стали лететь светящиеся пули. Вся ночная атака была построена так, чтобы с помощью «световых эффектов» создать видимость окружения и посеять среди нас панику.

Некоторые бойцы недоуменно спрашивали:

— Товарищ командир! А кто же это сзади стреляет?

— Это стреляет давно спрятанный японский снайпер, — объяснил командир. — Он нас не видит, вылезть боится и стреляет, куда попало. Видите, как пули летят! Вот станет светло, мы его поймаем, а сейчас все внимание вперед!

Японцы подползли совсем близко. Пьяный галдеж обратился в нечто, напоминающее зверинец. Каких только «звуковых эффектов» здесь не было: и свист, и шипение, и визг, и даже что-то, напоминающее собачий лай. На этом разнообразном звуковом фоне возникал время от времени крик, противный, нудный, хриплый:

— Уо-го! Банзай! Банзай! Уо-го!..

Но вдруг сотнями маленьких злых молний озарилось небо, и звонкие раскаты потрясли воздух. Это наши бойцы ручными гранатами и пулеметным огнем стали успокаивать не в меру разбушевавшихся японцев. На миг наступила тишина. Потом отовсюду послышались неистовые крики и стоны. Пулеметы продолжали работать. Наша гаубичная батарея положила десятка два снарядов, разнесла японскую свору в клочья. Враги, оставшиеся в живых, бежали уже без всяких воинственных кликов. Котелки и тапочки были предусмотрительно брошены…

Наступал рассвет. Приближался восход солнца.

НАЧАЛО ШТУРМА

Накануне нам стало известно, что наступление начнется 20 августа. Это не было неожиданностью. Уже давно все бойцы и командиры строили различные варианты разгрома японцев и терпеливо ждали приказа наступать.

19 августа началась подготовительная работа. Тщательно, детально был изучен приказ, прочитали листовки политотдела, провели беседы о международной обстановке, проверили оружие, боеприпасы, питание.

О туалете напоминать не пришлось. Все были настолько проникнуты торжественностью дня, что мобилизовали все имеющиеся средства. Один оказался мастером по правке бритв, другой — парикмахером, третий прекрасно готовил помазки и мыльный раствор, а четвертый просто успокаивал клиента, когда тот не выдерживал окопного бритья и начинал брыкаться.

Вечером пришла кухня. Поужинали, запаслись водой. Ночь прошла спокойно, но все были в боевой готовности, зная ехидный характер врага.

Наступал рассвет великого дня.