Бои у Халхин-Гола (1940)

Небо побледнело, стали исчезать звезды. Зарумянились небольшие тучки, собравшиеся на востоке. Командир подразделения тов. Шевелев беспокойно поглядывал на часы. Уже давно должна была появиться кухня с завтраком, но ее не было. Командир несколько раз справлялся по телефону и получал один и тот же ответ: «кухня выехала».

— Значит, засела где-то в пути, — озабоченно произнес он.

— Приготовить полотнища! — передали из штаба части.

Сейчас начнется. Все переглянулись, улыбнувшись друг другу. Белые полотнища мы выстилали на переднем крае обороны, чтобы летчики видели расположение наших частей.

Из-за песчаных барханов показалось солнце. Реденький белый туман подымался над землей. В небе появились три разведчика-истребителя. Японские зенитки открыли по ним бешеную стрельбу. Развернувшись, разведчики пролетели вдоль линии фронта и повернули назад.

— Ну, держись, японец!

— Да! Сейчас наши бомбардировщики повезут туда шоколад!

— Летят! Смотри, смотри сколько! — закричал связист и поднялся, чтобы выйти из окопа.

— Прекратите крик и садитесь в окоп! — с нарочитой суровостью приказал младший комвзвод Ветошкин. Сам он зачарованно смотрел в небо.

Воздух наполнился нарастающим гулом. В строгом строю торжественно плыли над нами бомбардировщики, направляясь в сторону врага. Это зрелище было настолько впечатляющим, что кое-кто выбросил изо рта недокуренную папиросу, как-будто папироса могла помешать этому грандиозному воздушному наступлению.

Японские зенитки открыли стрельбу. Черными тучками дыма зарябил воздух возле самолетов. Справа, слева, сверху, внизу. Но ни один не нарушил строя. С железной неотвратимостью плыли они вперед и вперед.

Дрогнула и заколебалась земля. Перед нами стали вырастать и расплываться столбы огня, земли и металла. Они становились все гуще и, наконец, слились в сплошную темно-серую массу…

За обедом

— Товарищ командир! А ведь кухня уже пришла, — заявил младший лейтенант Зуев.

Все, будто очнувшись, оглянулись на кухню, а потом друг на друга. Засмеялись. И снова стали смотреть туда, где гремели разрывы авиационных бомб.

— Вот это видно, что наши!

— Да, красиво.

— А «крокодила» ни одного нет. Попрятались!

Бойцы были горды за себя, за свой народ, за свою могучую технику.

Не успели скрыться из виду последние самолеты, как воздух снова наполнился гулом моторов. Шла вторая волна. Японские зенитки уже не стреляли. Из-за Халхин-Гола шла третья волна. Кто-то пытался считать, но потом безнадежно махнул рукой и неожиданно заключил:

— В общем много!

Вслед за бомбардировщиками пронеслись штурмовые самолеты. Пчелиным роем гудели они над японскими окопами, и трудно было проследить за их действиями. Они то падали на землю со стремительностью ястреба, то быстро поднимались вверх. Летел самолет над самой землей, и казалось, что. вот-вот зацепится он за песчаные бугры, а он вдруг почти отвесно взмывал в воздух. Спаренные пулеметы непрерывно поливали японские окопы густыми очередями. Наконец, все самолеты набрали высоту, построились и улетели.

Дым и пыль еще не успели осесть на японском логовище, как заговорили сотни наших орудий различных калибров. С шипением проносились снаряды пушек, спокойным шелестом вторили им снаряды гаубиц. Тонны раскаленного металла вгрызались в землю, с визгом и громом рвали ее на куски, оставляя глубокие воронки…

Мы в это время заканчивали завтрак.

Начальник тыла младший лейтенант Жоголев пытался объяснить причины опоздания кухни, но командир подразделения не дослушал его.

— Ладно. Знаю, что по-пустому не сидел. Главное сделано, бойцы поели во-время.

Жоголев облегченно вздохнул.

— Я чуть было с ума не сошел от обиды, — продолжал он. — Неужели, думаю, в такой момент оставлю бойцов голодными? А машина села, проклятая, в грязь по самый дифер. Толкал, толкал я ее — не двигается ни взад, ни вперед. Вижу невдалеке артиллеристы везут снаряды. Я к ним. «Товарищи, — говорю, — не оставьте бойцов голодными, помогите вытащить кухню». Остановились они, посмотрели. «Что ж, давай, только ведь и мы торопимся, и тоже пищу везем, только для японцев». Зацепили буксиром и вытащили…

— А почему вы раньше не выехали?

— Это-то «раньше» нас и погубило. Поторопились, выехали затемно, а дороги не видно. Вот и засели…

Полтора часа длился ураганный огонь нашей артиллерии. А потом взвились в воздух зеленые ракеты, и наши командиры сказали:

— Товарищи, настал решительный час! Смерть подлым провокаторам войны! За Родину! За Сталина — вперед!

— Вперед! Смерть японским гадам!

— За Родину!

— За Сталина!

И мы пошли в наступление. Так начался штурм».

АТАКА

В начале боев сопка была зеленой и кустистой. Почти на самом гребне ее были чуть заметны следы японских оборонительных работ. Южный ее скат, обращенный к нам, оставался на первый взгляд неукрепленным. Пулеметчики и снайперы противника были тщательно замаскированы, они, как змеи, забились в норы, прикрывшись небольшими кустами и травой.

После 20 августа сопка совершенно перестала походить на «Зеленую». Это уже был пепельносерый, продолговатый холм, с прибитой землей и сожженной растительностью, пятнистый и корявый…

Японцы огня не вели. Забившись глубоко в блиндажи с мощными перекрытиями, они отсиживались, спасаясь от артиллерийского огня, и следили за каждым нашим шагом. Наше подразделение, развернувшись, продвигалось к сопке, охватывало ее с флангов. Артиллерия прекратила стрельбу.

Когда противник заметил продвижение нашей пехоты, он открыл бешеный огонь. Сопка вдруг ожила. Ее «гарнизон» отбивался всеми средствами: минами, снарядами, пулеметами. Звонко, с оглушающим сухим треском рвались мины, разбрасывая песок. Со свистом и противным жужжанием полетели в нашу сторону пулеметные очереди.

Роты залегли за песчаными буграми. Было приказано не продвигаться дальше, чтобы не иметь бесцельных потерь, а окопаться на достигнутых рубежах. За работу взялись при данные нам артиллерийский дивизион и противотанковая батарея. Пушки выкатывались на открытые позиции и прямой наводкой били по обнаруженным огневым точкам, а гаубицы громили обратные скаты.

Японцы снова замолчали. Около двух часов непрерывным шквалом огня поливалась сопка «Зеленая». Вырывались вместе с землей и сгорали последние остатки растительности Темносерыми тучами дыма заполнялись лощины. Далеко в японском тылу что-то горело в нескольких местах. Нещадно палило солнце, хотелось пить.

Взвились зеленые ракеты. Артиллерия умолкла. Мы стали опять продвигаться вперед. Но будто из-под земли вырастали новые огневые точки врага. Снова заработали его ручные и станковые пулеметы, а затем стала отплевываться минометная батарея. Одна наша рота, действовавшая на правом фланге, продвинулась и заняла выгодный рубеж, напоминавший земляной вал перед крепостью. Теперь сопка была на расстоянии 70—100 метров от наших рот. Обе стороны разделяла глубокая лощинка, которую японцы простреливали фланговым огнем. Поступил приказ, запрещающий продвижение вперед. Артиллерия снова принялась разрушать сопку. Бой длился до вечера.

Когда стало темно, к нам пришла кухня. Выставили дозоры и полевые караулы. Чаю и воды было вдоволь. Все хвалили повара за вкусный обед.

Ночью наша артиллерия время от времени стреляла по сопке, сковывая врага. Бойцы немного отдохнули.

Наступил рассвет, и снова на штурм. После двухчасового артиллерийского огня продвинулась на левом фланге рота Малашкевича. Около двухсот японцев, не выдержав натиска с левого фланга, выбежали за сопку в лощину и беспомощно заметались. Наши станковые пулеметы расстреливали их в упор. Командир гаубичной батареи стал бить по лощине осколочными снарядами. Группа противника была уничтожена. Наши роты накапливались для атаки.

Теперь снаряды нашей артиллерии рвались совсем близко впереди нас. От порохового дыма душил кашель. Слышно было, как свистят осколки. Впрочем, уши каждого бойца уже привыкли к этому хаосу звуков. Люди даже перестали замечать его, а объяснялись друг с другом знаками.

Враг все еще сопротивлялся. Надо было переставить пулеметы на новый рубеж, чтобы обеспечить нашей пехоте, приготовившейся к атаке, поддержку огнем.

Во время переброски пулеметов я почувствовал, как что-то меня толкнуло в плечо. Защемило. Что-то влажное и теплое стало расползаться по всей руке. Я заметил на рубахе две дырочки. С рукава по кисти руки бежала кровь. Рука все-таки двигалась. Я понял, что ранен пулей навылет, и кость цела. Писарь Дьяков перевязал мне рану.

В это время роты пошли в атаку.

— Вперед, вперед! Ура-а-а!

— За Родину! За Сталина!

Могучее красноармейское «ура» прокатилось по лощине. Густая трескотня ружейных и пулеметных очередей заполнила воздух. Несколько храбрых бойцов, прорвавшись на сопку, забросало траншеи и окопы противника ручными гранатами. С обратных скатов по ним застрочили японские пулеметы. Японцы выбрасывали гранаты из своих нор и разбрызгивали какое-то воспламеняющееся вещество. На одном бойце загорелась одежда.

Штыками и гранатами было уничтожено много японцев и разрушены некоторые пулеметные гнезда. Но сопка еще не была взята. Бой длился до вечера.

В этой атаке в третий раз был ранен командир роты старший лейтенант Лунегов. Когда санитары отвели его в безопасное место и сделали перевязку, он недовольно махнул рукой и сказал:

— Не везет мне в бою, чорт бы его взял…

Моя рука распухла к вечеру, стало больно двигать ею. Военврач 3 ранга Немцев, человек заботливый и внимательный, пользующийся большим уважением бойцов, все время не отходил от передовой линии. Он предложил мне горячей каши с мясом, а после ужина поикал мне руку и сказал:

— Поезжайте, отдохните немного. Рана хоть и не слишком опасна, но может осложниться. Да и что это за командир с одной рукой? Ни стрелять, ни гранату бросать…

Уже за Халхин-Голом, поднимаясь в гору, я видел вспышки выстрелов и взрывов. Ночное небо прорезали ракеты. Я мысленно прощался с друзьями — до скорого свидания, товарищи!..

Находясь в госпитале, я каждый день, как и все остальные раненые, с нетерпением ждал последних известий с фронта. Скорее хотелось знать, что делается под сопкой Зеленой.

Наконец, пришли газеты, где сообщалось, что сопки Зеленая и Песчаная взяты, что идет последний штурм сопки Ремизова. Враг окружен и почти полностью уничтожен. Появились раненые, участвовавшие в окончательном разгроме японцев.

В нашей «команде выздоравливающих» начались дни торжества и веселья. Даже давно заброшенная гитара без струн — и та приняла посильное участие в общем концерте, с успехом заменив бубен.

Комиссар Крупенко провел митинг, посвященный разгрому японских захватчиков. Все выступавшие жалели, что не смогли участвовать в последних боях. Их лица сияли радостью за победу товарищей. Каждый гордился, что в этой победе была и его доля.

Батальонный комиссар И. АСТАПЕНКО

БАИН-ЦАГАНСКОЕ ПОБОИЩЕ

Навсегда останется в памяти эта зеленая гора, с огромного лба которой видна степь на десятки километров. Навсегда останутся в памяти крутые стометровые обрывы горы, а внизу — красивая долина реки Халхин-Гол в зеленых курчавых кустах. Здесь, на вершине и на скатах горы, 3 июля произошло упорное и кровопролитное сражение. Здесь, на горе Баин-Цаган, японцы узнали всю мощь советских танков.

Как известно, японцы решили переправиться через Халхин-Гол, захватить гору Баин-Цаган, укрепиться на ней и затем полностью отрезать, окружить и уничтожить наши войска, находившиеся на правом берегу реки.

Этот план генерала Камацубара «по окружению и уничтожению» оказался бы вполне реальным, если бы японцы имели перед собой слабую, неорганизованную армию.

Генерал Камацубара не учел, с кем имеет дело. Армия, воспитанная партией Ленина — Сталина, оснащенная первоклассной техникой, оказалась способной вести бой с превосходящими силами противника, и разбить его.

События развивались так. Чтобы обмануть нашу бдительность, японцы вечером 2 июля повели наступление на нашу оборону в центральном участке. Они бросили сюда танки.

Хлестал проливной дождь. Для большего эффекта японцы пустили свои танки с зажженными фарами, но «психическая атака» им не удалась. Наши части стойко сдерживали натиск врага.

В то же самое время на нашем» левом фланге под прикрытием ночи японцы навели мост через реку Халхин-Гол и начали переправляться на гору Баин-Цаган. Там занимали оборону незначительные отряды Монгольской народно-революционной армии. Под давлением явно превосходящих сил противника монгольская кавалерия отошла влево. Японцы быстро переправлялись через реку и двигались в разрыве между нашими и монгольскими частями.

К утру 3 июля на гору Баин-Цаган успели выйти два японских полка — 71-й и 72-й. Вместе с пехотой переправилась многочисленная артиллерия и множество пулеметов, в том числе и крупнокалиберные.

Заняв гору Баин-Цаган, японцы стали здесь лихорадочно готовить оборону: рыли окопы, устанавливали противотанковые пушки, пулеметы.

Одновременно частью своих сил они начали наступать вдоль берега Халхин-Гола к нашей переправе, чтобы отрезать наши части от тыла.

Генералу Камацубара уже казалось, что осуществление его планов не встретит никаких серьезных препятствий. Огромная лавина отборной японской пехоты двигалась беспрепятственно.

Камацубара имел в районе горы Баин-Цаган два пехотных полка, полк конницы, 17 батарей противотанковых орудий, 10 батарей 75-миллиметровых орудий, батарею гаубиц и др.

Итак, около 150 орудий было поставлено в полукруглых скопах. Орудия могли поворачиваться на 180 градусов.

Здесь были приготовлены «мешки» — система, при которой среднее орудие стреляет по наступающему танку, два боковых молчат. А когда танк подходит ближе, боковые орудия расстреливают его с флангов.

Тут же разместились гнезда крупнокалиберных пулеметов. В одиночных круглых окопах японцы посадили «смертников» — солдат, выделенных для нападения на танки, с гранатами и бутылками бензина, со вставленными в горлышки зажженными фитилями.

Нависла серьезная опасность. Наше командование, почувствовав эту опасность, отдало приказ 11-й танковой бригаде, 7-й бронебригаде и 24-му мотострелковому полку двинуться в район Баин-Цагана.

Наша танковая бригада уже совершила 700-километровый переход от зимних квартир к району действий. Это был небывалый в истории танковых частей, марш. Овраги, пески, кочки, солончаки — все преодолевали на своем пути танкисты, мастерски владея первоклассной техникой.

Танки приближались к исходным позициям. Стали слышны выстрелы японской артиллерии.

24-й полк задержался в пути. Из вражеского тыла, с той стороны реки, продолжалось движение пехоты, конницы, артиллерии японцев. Какое принять решение? Ждать подхода пехоты, хотя бы один час было бы непоправимой ошибкой. И командование войск и командир бригады комбриг Михаил Яковлев приняли решение: атаковать японцев одними танками.

У развалин старинной крепости развертывает он свои танковые части и двигает в бой.

Вперед была выслана разведка в составе танкового взвода лейтенанта Кудряшева. Старший лейтенант Агибалов получил приказ спуститься с восемью танками вниз к реке по одной из извилин горы, разведать силы японцев, перерезать им путь отступления.

Два его танка влетели в азарте в болото и там застряли. Но остальные задачу выполнили. Они обнаружили, что на противоположном берегу, готовясь к переправе, скопилось свыше 200 японских машин. Медлить нельзя было. И комбриг Яковлев двинул свои батальоны в бой. Могучей была стремительная атака танков.

Ворвавшись первым в расположение противника, взвод Кудряшева ведет неравный бой с врагом. Пушки и пулеметы советских танков уничтожают скопления японской пехоты.

Двинулся вперед и батальон майора Михайлова. Вот Михайлов уже сигналит флажком — танки разворачиваются в боевую линию. Широким фронтом, растянувшись на километр, двигается на противника грозная колонна.

Михайлов ударил слева, остальные батальоны с центра и справа. Противник был атакован с трех сторон. Наши танкисты уничтожали противника огнем пушек и пулеметов, давили своими гусеницами его противотанковые пушки, пулеметы, прислугу.

Навстречу хлестало море огня японских пушек и пулеметов. Вот подбит и загорелся один, другой, пятый наш танк.

Гул орудий, рев танков, черный дым и огонь покрыли всю холмистую равнину…

Грозная лавина боевых машин все глубже и глубже врезалась в уже дрогнувшие ряды противника. Вот показалась река Халхин-Гол, ее зеленая долина, переправа противника. Можно свободно наблюдать скопление японской пехоты, кавалерии и артиллерии.

Японские пушки, раздавленные нашими танками