Прорыв под Сталинградом

– Помоги-и-те-е… Застрелите уже! Стреля-я-яй!.. Уа-а-а-а… Й-й-йа-а-а!.. По-мо-ги-те!.. Ма-а-ама-а! Ма-а-аы-ы-ы…

Сквозь дым видно, как запертые в кабине летчики корчатся в языках пламени, как лица их искажает предсмертная гримаса невыносимого страдания.

– Ради всего святого! – стонет Бройер. – Кто-то же должен положить этому конец!.. Неужто ни у кого нет пистолета? Это же просто кошмар!

Лейтенант Визе замер, как вкопанный; он растерянно и беспомощно глядит на развернувшуюся перед ним отвратительную картину адских мук. Голову его свербит одна-единственная мысль: “Господи боже, надо что-то сделать! Нельзя же, опустив руки, стоять и смотреть, как двое сгорают заживо! Нельзя это так оставлять!” Мозг его разрывается.

Он проводит ладонью по глазам, словно это поможет ему стереть из памяти ужасающую реальность этого зрелища. Ему хочется бежать, сунуть пылающее лицо в сугроб, не видеть ничего и не слышать. Но вместо этого… Он чувствует себя так, словно потрясенная душа его покинула тело и, освободившись, легко и призрачно воспарила. Визе глядит на себя словно со стороны, видит, как сам же успокаивается, распрямляется, тянется к кобуре, достает пистолет, снимает его с предохранителя и медленно, очень медленно, недрогнувшей рукой поднимает на уровень глаз. Он наблюдает, как сгибается его указательный палец, слышит, как раздаются выстрелы – глухо, точно в отдалении, – и видит, как пули вонзаются в искаженные страданием лица запертых в огне людей. Его охватывает сострадание: он понимает, что вот этот человек там, на земле, сделал доброе дело, проявил милосердие, но одновременно совершил нечто омерзительное. Но его быстро сменяет удовлетворение: это же не я, это не я! Меня судьба уберегла от принятия столь страшного решения. Это не я!

Чудовищные вопли стихли. Лица пропали. Передняя часть фюзеляжа вся объята огнем, который вынуждает солдат держаться от нее на безопасном расстоянии. Лишь Визе не двигается с места, точно окаменев. Его шапка упала в сугроб, лицо обжигает горячий воздух, но он этого не замечает. Рука медленно опускается, лейтенант роняет пистолет. Затем он оборачивается и на негнущихся ногах, шаркая, направляется к остальным. Он бредет, точно сомнамбула, смотрит перед собой невидящим взглядом. Мужчины молча расступаются. Бройер протягивает ему руку.

– Пойдемте, Визе, – вполголоса произносит он.

Лейтенант глядит сквозь него и, не останавливаясь, устало тащится прочь по сугробам… Его шатает. За спиной у него солдаты, невзирая на пекло, снова и снова пытаются подобраться к обожженному гороху, толкаются, дерутся, загребают котелками смешавшийся с гороховой мукой грязный снег. На одном вдруг вспыхивает одежда. Вопя и размахивая руками, он кидается наутек. Никто не обращает внимания. Солдат бросается в сугроб, валяется в снегу, как собака, и стонет.

Проходит несколько часов, а остов машины продолжает дымиться и чадить. Пехотинцы все еще ворошат палками гору дотлевающих брикетов. Кое-кто грызет спекшийся, покрытый горелой коркой шмат прессованной гороховой муки. Из кабины достали трупы и уложили на снег. Они почернели, опознать солдат невозможно; тела съежились до размеров карликов, на гротескно изогнутых конечностях болтаются редкие куски обуглившейся плоти. Стоя перед ними, полковник фон Герман, прибывший на место происшествия в сопровождении капитана Энгельхарда, молча глядит на иссушенные и сморщившиеся, точно печеные яблоки, лица, размером ставшие с ладонь, медленно снимает пальто и заботливо укрывает погибших.

Полковник сидит у себя в блиндаже за сколоченным из досок столом. Зажмуривается, точно в глаза ему бьет луч света, проводит пару раз пальцами по векам. Стук в дверь выводит его из оцепенения.

– Войдите!

Это фельдфебель, занимающий должность начальника управления личного состава. Он коротко отдает честь.

– Прошу простить, господин полковник, – стушевавшись, произносит он. – Я собирался… Мне казалось… Ведь господина подполковника Унольда с вами нет, верно?

– Нет, он еще не возвратился из штаба корпуса. Что-то случилось?

– Да нет, ничего такого, господин полковник. Я по поводу имущества, найденного на телах погибших. Что нам теперь с ним делать? Мы не можем опознать летчиков, их бумаги сгорели.

И он выкладывает на стол пару мелочей: оплавившийся механический карандаш, обгоревшую зажигалку, несколько монет…

– Ну что ж, дорогой друг… – произносит полковник, рассеянно вертя в руках что-то из принадлежавших летчикам предметов. Это оказывается комочек золота, бывший, видимо, когда-то кольцом. В середине блестящего комочка сверкает красный, как вино, граненый камень… На нем вырезан фамильный герб…

– Что с вами, господин полковник? – в ужасе шепчет фельдфебель.

Фон Герман побелел как полотно. Одной рукой он схватился за край стола; каждый мускул на его теле дрожит, дрожит даже опустошенное лицо.

– Господин полковник!.. Вам дурно?.. Чем я могу…

Отталкивающий жест дает фельдфебелю понять, что помочь он ничем не может, и заставляет его покинуть помещение. Обеспокоенно качая головой, он исчезает в проеме.

Возвратившись из штаба корпуса, подполковник Унольд вздрагивает, увидев бледного как смерть командира. Лицо фон Германа застыло, обратилось в безжизненную маску. Задавать вопросы начальник штаба дивизии не решается: интуиция подсказывает ему, что полковник не позволит заглянуть себе в душу.

“Что, приятель, и тебя, значит, проняло?” – думает он. День ото дня у Унольда все больше пошаливают нервишки, а оттого ему доставляет удовольствие видеть, что даже те, кто казался несокрушимым, могут дать слабину. В остальном полковник невозмутим и сосредоточен, как всегда. Лишь голос его звучит резко и прерывисто, а живой дотоле взгляд обращен теперь внутрь. Но начштаба слишком сосредоточен на себе, чтобы подолгу наблюдать за изменениями в характере фон Германа, и даже не замечает, что со стола полковника исчезла всегда стоявшая там серебряная рамка.

В блиндаже начальника отдела разведки несколько дней варят густую гороховую кашу. Что может быть вкуснее!.. Зондерфюрер Фрёлих рассыпается в похвалах и, уплетая за обе щеки, сообщает, что его бы воля, так пусть хоть каждую неделю у них подбивают очередной “юнкерс”. На легкий привкус копченого и горелого никто не обращает внимания; Гайбель даже находит, что он придает блюду пикантности. Но гордость унтер-офицера Херберта, так старавшегося над этим блюдом, уязвлена тем, что лейтенант Визе наотрез отказывается даже попробовать.

Над снежной пустыней Сталинграда сгустились тучи. Полноприводный автомобиль с трудом продвигается по занесенным дорогам. Рядом с водителем сидит полковник фон Герман, позади него, завернувшись в шинели и одеяла, – обер-лейтенант Бройер и капитан Гедиг.

Накануне Гедиг вернулся с учебы. На обратном пути его вызвали в Верховное командование сухопутных сил на доклад по поводу одного давнишнего дела о повышении. Услышав, что он направляется в Сталинград, им заинтересовались и попросили на сутки задержаться. Обстановка казалась напряженной. Довольно быстро капитан заметил, что снисходительный оптимизм и по-отечески покровительственное отношение, которое демонстрировали ему как молодому офицеру, были наигранными, а в столовой генералы и делопроизводители, будучи среди своих, обсуждали положение дел под Сталинградом с нескрываемым скептицизмом. В командовании группой армий Манштейна настрой был еще хуже. Постоянный откат фронта и стремительное продвижение советских войск по направлению к Ростову сеяли панику. Ежеминутно перед офицерами вставали новые срочные и, казалось, нерешаемые задачи, не оставлявшие времени задуматься о судьбе 6-й армии, не говоря уже о том, чтобы предпринять серьезную попытку освободить ее из окружения. Гедиг с ужасом осознавал, что армию, по сути, окончательно списали со счетов, но старался ничем не выдать своих мыслей. Необходимо было держать хорошую мину при плохой игре, держать ее любой ценой, даже когда вода уже подступает к горлу утопающих – вот чему научило его кратковременное пребывание в ОКХ и ставке Манштейна. Для чего понапрасну волновать товарищей! Кроме того, он и сам был убежден, что положение не так уж плохо, как о нем толкуют. В конце концов, не зря же Гитлер прислал им радиограмму со словами “Вы можете твердо на меня положиться!”. Вернер Гедиг старается говорить о днях, проведенных на родине, в положительном ключе.

– Да, мы отлично провели время. Война практически не ощущается. Театры, кафе, бары переполнены, все, в общем, как и было в мирное время… Каков настрой? Да, конечно, просачивается информация о том, что в Сталинграде не все спокойно. Но все пребывают в уверенности, что ситуация не выйдет из-под контроля. А вот, знаете ли, в берлинском варьете “Винтергартен”…

Полковник фон Герман, молча устремив взгляд на занесенную дорогу, погружен в раздумья и не обращает на беседу офицеров никакого внимания. Он пытается сосредоточиться на новом боевом задании. К югу, в районе хутора Цыбенко, ситуация накануне сильно ухудшилась.

Ну вот, опять они застряли в сугробе. Выходим, толкаем!.. В этот январский день на улице собачий холод. Дыхание срывается с губ клубами пара, растворяясь на пробирающем до костей морозе. Разгребающие снег румынские солдаты помогают вывернуть обратно на дорогу. От них осталась лишь кожа да кости, еще немного – и они тоже погибнут от обморожения. Полковник угощает их сигаретами из своих скромных запасов, которые те с благодарностью принимают.

Когда они достигают цели, солнце уже зашло за горизонт. В балке теснятся заглубленные в землю крохотные блиндажи, из щелей падает слабый свет. Здесь располагается штаб одной из пехотных дивизий.

Блиндаж генерала освещают две электрические лампочки. За устланным картами столом сидит офицер генерального штаба, сравнительно молодой подполковник, и быстро делает пометки угольным карандашом, левой рукой прижимая к уху телефонную трубку. Генерал в потрепанном мундире расхаживает из угла в угол. Верхние пуговицы расстегнуты, вместо шарфа шею окутывает широкая горловина коричневого шерстяного свитера. Его редкие волосы почти полностью седы, щетина отросла, видом он напоминает капитана рыболовного судна. Полковник фон Герман докладывает. Померкший взгляд генерала на секунду оживляется. Он радостно жмет полковнику обе руки, похлопывает по плечу.

– Слава богу, вы здесь, слава богу!.. В каком составе вы прибыли?

Фон Герман изумленно глядит на него, медля с ответом.

– В каком составе, господин генерал?.. Вот я… И два моих офицера!

– Что?.. Что?! Но… Этого не может быть! Где же ваши танки?

– У нас не осталось ни одного танка, господин генерал.

Тот медленно поднимает руку и потирает горло, словно его сжала невидимая ладонь.

– Н-да… Что же мне остается делать?..

И по измученному, изборожденному морщинами лицу катятся настоящие слезы. Рука безвольно опускается. Трясущиеся губы еле слышно повторяют:

– Что же мне делать…

Охваченный внезапным порывом, генерал бросается к столу.

– Вот, поглядите, сегодня русские прорвали оборону здесь и здесь. В одном месте нам удалось как-то преградить им путь, собрав все, что удалось наскрести по полковому резерву… На второй участок были брошены обозные и связисты. Но только что полк на левом фланге сообщил, что советские войска пробили брешь и там. На север сейчас движется батальон русских солдат. Маршем!.. На их пути ничего нет… И у меня нет больше ни единого человека, которого я мог бы послать им навстречу, понимаете? Ни единого!

Гедиг и Бройер тем временем присели на скамью у стены; на них никто не обращает внимания. Капитан, вытаращив глаза, смотрит на обер-лейтенанта и молчит. Кажется, до него только сейчас дошло, куда он вернулся.

Телефон не умолкает, сообщая все новые и новые печальные известия. Вдруг штабной, до этого работавший не покладая рук, на некоторое время пораженно откладывает трубку. Вновь взявшись за карандаш и внеся новые правки, он оценивающе глядит на карту. Звонкий тембр его голоса никак не вяжется с мрачным смыслом слов.

– Что вы сказали, господин полковник?.. Не можете?.. Должны смочь! Вы обязаны изыскать возможность вывести из батальона еще два взвода… Расставьте солдат на расстоянии тридцати метров друг от друга и обстреливайте гребень кургана фланговым пулеметным огнем… Нет! Больше никого направить не могу… Повторяю, должны смочь!.. Что?.. Так точно, это приказ генерала. Отбой!

– У вас ведь за плечами солидный опыт руководства танковыми войсками, полковник, – помолчав, цедит сквозь зубы генерал. – Вы уже сталкивались с подобными ситуациями! Помогите мне, скажите откровенно: выхода и правда нет? Или можно еще хоть что-то предпринять?

Полковник фон Герман молча пожимает плечами. Задание вдруг кажется ему начисто лишенным смысла. Согласно приказу командарма он должен принять под свое командование полк на правом фланге, объединив его с левым полком соседней дивизии. Неужели в верхах и впрямь полагают, будто отчаянное положение может спасти создание внутри существующей отлаженной схемы нового, совершенно чуждого, еще ни с кем не скоординированного командного пункта? Что за бессмыслица! Ведь здесь банально не хватает людских ресурсов! Не хватает отдохнувших, готовых ринуться в бой частей – хотя бы одной!

Повисает молчание. Наконец генерал не выдерживает:

– Из корпуса обещали прислать двести человек. С их помощью можно было бы… Куда же они запропастились? Мы ждали их к полудню…

И снова пауза. Генерал опять принимается расхаживать из угла в угол, не может найти себе места. Всех охватывает гнетущее чувство беспомощности. Вдруг со скрипом отворяется низенькая дверь, колышется занавеска, и в блиндаж протискиваются два офицера. На одном из них белый камуфляж, на плече пистолет-пулемет. Он бредет согнувшись, едва волоча ноги, с трудом поднимает руку, чтобы отдать честь. В тишине раздаются обрывистые звуки его слабого голоса:

– Капитан Лемке и двести бойцов прибыли.

– Наконец-то! Мы вас заждались… Но что это с вами? Что за вид?.. Вы никак больны?

– Только что встал с койки, господин генерал… Шесть недель провел в лазарете с ревматизмом.

– Пресвятая Дева Мария, как же вас сюда занесло?! Мне нужны солдаты, а не инвалиды!

Капитан не ведет и бровью.

– Солдаты в том же состоянии, господин генерал, – тихо и холодно отвечает он. – Все либо из числа больных, либо раненых. Большую часть, как и меня, подняли из лазарета.

Раскрыв рот, генерал переводит взгляд с одного офицера на другого и вдруг ни с того ни с сего в приступе необъяснимой, обращенной сразу на весь мир ярости накидывается на капитана:

– Вы что это себе думаете, а?.. Ситуация крайне, крайне серьезная! О чем вы думали?.. Я вам помочь ничем не смогу! Видать, мы все тут сдохнем как собаки… Так, видите этот гребень? Это ваш отрезок. Его необходимо удержать любой ценой, сражаться до последнего солдата, вы поняли?.. Передайте своим, что от них, и только от них зависит дальнейшая судьба Шестой армии!

Капитан не трогается с места, лишь молча таращится на командира. Затем медленно, с явным трудом бормочет:

– Господин генерал… Мы с утра… ничего… не ели. Разрешите…

– Да-да, разумеется… Казначей, распорядитесь немедленно выдать всем новоприбывшим походный паек. Только пошевеливайтесь, нельзя терять ни минуты!

Подошедший вместе с Лемке казначей глубоко вздыхает.

– Никак невозможно, господин генерал.

– Как – невозможно? Должно быть возможно! Вас для этого и назначили!

– Ничего не осталось, господин генерал. Вот уже несколько недель наш паек составляет сто пятьдесят граммов хлеба на человека в сутки – сверх этого ничего не поступает. Мы истощили все запасы – нет хлеба, нет консервов, действительно ничего. Я мог бы с трудом накормить троих или четверых сверх наших людей, но никак не двести человек…

У генерала опускаются руки. Его охватывает безразличие.

– Значит, придется идти так, – вполголоса произносит он.

Он подходит к потерявшем дар речи капитану, берет его ладони в свои. В глазах генерала опять стоят слезы.

– Это ужасно, знаю… – шепчет он. – Но не могу помочь абсолютно ничем!..

После долгих переговоров командование армией по просьбе штаба корпуса отменяет данный полковнику фон Герману приказ. У генерала толком нет времени попрощаться – он и его начштаба давно уже вернулись к карте.

В непроглядной мгле полковник, Бройер и Гедиг, подскакивая на кочках, едут на прежнюю позицию. В щели дует ледяной ветер, проникает даже сквозь одеяла и шинели, сковывает члены. Офицеры молчат. Капитан Гедиг чувствует, как стучат его зубы. Он ожидал, что ситуация будет плачевной, но не был готов к такому… Куда подевались радостные часы, проведенные в Берлине, рождественский сочельник в Готе? Все, что еще вчера казалось реальным, словно кануло в Лету, изгладилось из памяти. Его мозг вновь и вновь лихорадочно прокручивает, точно киноленту, воспоминания о том, как уходят в последний путь солдаты, обязанные спасти 6-ю армию…

Они бредут сквозь ночь в тонких шинелях и фуражках. Некоторым удалось раздобыть клочок тряпки, чтобы замотать уши. На спинах болтаются кое-как прицепленные винтовки, в карманах звенят по десять выданных патронов. Голодные и дрожащие, они с трудом передвигают ноги, по колено увязая в снегу. То и дело кто-нибудь, охнув, валится в сугроб и поднимается лишь для того, чтобы, сделав еще несколько нетвердых шагов, снова упасть и больше не подняться.

Рука командира указывает куда-то вперед. Там маячит высота, на которой они должны занять позиции. Отощавшие от болезни и недоедания рядовые смотрят в указанном направлении, силясь что-то разглядеть вдали. Темноту освещают лишь залпы советских орудий. Ни блиндажей, ни окопов! Лишь бескрайняя белая степь, над которой несется поземка. Пути назад не будет. Если кого и минует вражеская пуля, так унесет кусачий мороз январской ночи.

Отряд рассеивается, солдаты рассредоточиваются на местности. Один за другим они беззвучно падают в снег, их медленно укрывает белоснежный саван. Над головами свистят трассеры русских пулеметов. Ни крика, ни стона, ни горького упрека – лишь чудовищно тяжелое молчание людей, которых ничто более не держит на свете. Но это душераздирающее повисшее над полем молчание само по себе звучит неотвязным, мучительным, безответным вопросом: “Ради чего эти жертвы? Ради чего? Ради чего?..”

В слившихся в одну картину переживаниях последних дней капитану Гедигу открывается правда. Верховное командование… Группа армий Манштейна… Нет, эти двести отданных жизней не спасут окруженную армию. Ее уже никому не спасти. Триста тысяч человек станут еще одной бессмысленной, ничего не меняющей жертвой… Все кончено.

– Это преступление!

Офицеры на заднем сиденье вздрагивают. Что это было? Чей это был голос?.. Или в ушах у них уже столь явственно звучали неотступно терзающие их мысли? Ведь не мог же такое сказать полковник… Это было бы неслыханно! Но тут фон Герман продолжает:

– И самое страшное – что нет спасения… Ибо горе тому, кто попытается спасти свою шкуру после того, как сотворил такое с солдатами.

“Нет спасения?.. Ужели выхода и правда нет? – в отчаянии думает Бройер. – Должны ли мы и дальше делать, что должно?”

И ни с того ни с сего перед глазами его возникает образ ефрейтора Лакоша…

Едва полковник зашел в блиндаж, Унольд протянул ему листок.

– Только что звонили из штаба армии, – доложил он. – Господина полковника незамедлительно переводят в другую часть согласно его пожеланиям.

Мельком глянув на сообщение, фон Герман задумчиво покачал головой.

– Однако! Мне перепоручают дивизию Кальмуса. А что с самим Кальмусом?

– Нервный срыв… Поговаривают.

– Вот как… Дивизия располагается на северном участке нашего Восточного фронта, так?

Подполковник сверился с картой.

– На отрезке от тракторного завода до поселка Рыно́к, – коротко ответил он.

– А обязанности по комплектованию батальонов укрепления?

– Переходят к командиру минометного полка.

– Вот как, – повторил фон Герман, обратив пытливый взор на своего начштаба, но лицо Унольда не выдавало, о чем он думал. – Выходит, вы и весь штаб дивизии остаетесь, так сказать, не у дел?

Унольд молчал. В уголках губ проступили крохотные морщинки.

– Что ж, дорогой подполковник, – продолжил командир. Голос его звучал так, словно он хотел вычеркнуть этого человека из своей жизни раз и навсегда. – В таком случае я желаю вам всего наилучшего и успехов в вашем дальнейшем продвижении по службе!

Войдя к себе, Бройер столкнулся со взволнованными штабными.

– Господин обер-лейтенант! Правда ли, что нас нынче же вечером переводят?