Прорыв под Сталинградом

В так называемом “приемном блиндаже” медпункта воздух спертый, дым стоит коромыслом. Он переполнен пехотинцами с обмотанными окровавленными бинтами головами и конечностями. Они сидят на махонькой лавчонке у дальней стены или на полу, молча греются, хоть в помещении и не сильно теплее, чем на улице. Их впалые щеки покрыты щетиной и грязью. Кто-то стонет. Его едва слышные ритмичные вздохи дробят время, точно тактовые паузы.

Молодой ассистент хирурга приветствует уже знакомого ему пастора коротким кивком. Он занят тем, что разматывает грязные тряпки с руки, которую в ужасе протягивает ему щуплый солдатик. Запах карболки перебивает сладковатый запах гниющей плоти. Вместе с последним бинтом на пол падает черная студенистая масса, в руках у врача остаются голые кости солдатской пятерни. Он молча глядит на них и вдруг разъяренно набрасывается на дрожащего пациента.

– Это что за безобразие! – кричит он. – Как вы могли так долго с этим ходить!.. Вот только не думайте, что это вас освободит от несения воинского долга!

Солдат беспомощно раскрывает рот, непонимающе переводит взгляд с того, что осталось от кисти, на побагровевшее лицо врача. Тот понемногу успокаивается.

– Не таращьтесь на меня, как баран на новые ворота, – бурчит он. – Эка невидаль! Сейчас отпилим кость – и через неделю снова будете стрелять. А теперь подъем – и марш в операционную!

И он переходит к следующему больному. Тот протягивает ему грязную ступню с посиневшими пальцами.

– Тошнит меня уже от этих ваших обморожений! – снова заходится в крике врач. – В карцер бы вас всех! Знаете, как это называется? Намеренное нанесение себе увечий, вот как!.. Знаю я вашего брата! Знаю, как вы себя до этого доводите!.. Но нет, не на того напали!

В глазах раненого стоят слезы.

– Но что ж нам делать, господин доктор? – дрожащим голосом спрашивает он. – Мы вообще уже сапог не снимаем… Днем в дозоре, ночью в дозоре, окапываемся… Лежим все просто в ямах!

– Довольно! Мажьтесь – и на удаление. И чтоб я вас здесь больше не видел!

Так продолжается почти час. Наконец наступает передышка. Врач делает глубокий вдох, утирает пот со лба и усаживается на перевернутый ящик. Взгляд у него пустой. “Сколько ему лет? – думает пастор. – Двадцать шесть, может быть, двадцать семь… А выглядит так, будто умер, не вынеся тяжести столетнего бремени…”

– Бог мой, господин доктор, – тихо произносит он. – Я не узнаю вас… Что на вас нашло?

Склонившись вперед, ассистент глядит на Петерса и отмахивается от него каким-то неясным жестом.

– Молчите, святой отец, – сквозь зубы выдавливает он. – Знаю, что вы мне хотите сказать, все знаю, каждое слово. Заклинаю, молчите.

Он вновь прислоняется к стене и дрожащими руками закуривает сигарету. Глубоко затягивается, пускает дым в потолок. Постепенно успокаивается. Затем начинает говорить, тихо, словно обращаясь к самому себе:

– Я потомственный врач, изучал медицину из человеколюбия… Хотел сделать так, чтобы в мире было меньше страданий, победить смерть! – Он издает короткий, сдержанный смешок. – О чем только не мечтаешь, пока молод… Сейчас я уже не врач, я не могу им больше называться… Каждый день ко мне приходят сотни людей с обморожением второй и третьей степени. Как врач я должен был бы отправить всех их домой!..

Он прикуривает вторую сигарету от первой.

– И самое ужасное даже не это. Около недели назад к нам стали поступать первые пациенты с истощением. Кожа да кости, абсолютно изможденные, не могут уже ни есть, ни говорить. Им ничто не поможет, они просто уходят… Таких случаев в дивизии уже больше двадцати. На днях мы произвели вскрытие одного из них – высокий, рост метр восемьдесят, вес всего сорок килограммов… Его ткани словно высохли, во всем теле не осталось ни одной жировой клетки! Мы сообщили об этих случаях в Верховное командование. Знаете, что нам ответили? “Такого не бывает!” Нам ответили: “Такого не бывает! Вероятно, вы столкнулись с новой, неизвестной болезнью, мы пришлем вам специалиста!”

Ассистент вскочил; он широким шагом расхаживает из угла в угол, на желтых щеках его вспыхивает лихорадочный румянец.

– Специалиста по сталинградской смертности, отче! Специалиста, который состряпает для тех, кто на родине, удобоваримую ложь о том, отчего гибнет столько людей… Нет, святой отец, если оставаться в таких условиях врачом, будешь день и ночь рыдать, рыдать от беспомощности, стыда и злобы оттого, что такое вообще возможно!

Пастор глубоко потрясен.

– Доктор, – серьезным, проникновенным тоном произносит он. – Не предавайте себя! Насколько хуже было бы без вас и ваших коллег! День за днем я становлюсь свидетелем того, что вы делаете для раненых и больных. Вы готовы помочь всем, чем можете, готовы идти на жертвы! Нет, доктор, ваш труд не напрасен и никогда напрасен не будет. А там, где медики бессильны, теплые слова и дружеский взгляд могут сотворить чудо. Только не отрекайтесь от себя и своего призвания!

Остановившись рядом с Петерсом, врач устремляет на него испепеляющий взор.

– Вам легко говорить! – кричит он. – А имею ли я право продолжать вести себя как врач? Даже если бы я хотел, если бы мог, я права не имею! Поймите же, я этого права лишен!.. Пару дней назад приезжал начальник медслужбы корпуса и разнес нас в пух и прах. Слишком много солдат выбыло из строя по болезни – так не годится! Нельзя же лить слезы над каждым обмороженным идиотом!.. Все они симулянты… Необходимо проявлять твердость, не пускаться в сантименты… Мы не должны забывать, что мы в первую очередь офицеры, которые должны учитывать нужды армии! А ей сейчас нужен каждый, кто в состоянии держать оружие… Вот как обстоят дела, почтеннейший! Выходит, страдающий, голодающий, замерзающий человек не должен волновать нас ни на йоту. Имеет значение лишь человек стреляющий. Хорошо вам, отче, – вы помогаете людям только умирать. А мне приходится орать на них, чтобы они жили. Оздоровление силой внушения – вот чего от меня ждут! И ничего более! Думаете, я могу позволить себе доброту, человечность, сострадание? А ко мне кто сострадание проявит? Ваш добрый боженька, бросивший нас подыхать в этой дыре?.. Вам пока еще хорошо живется, но погодите – скоро и до вас дойдет, что здесь на самом деле творится. Остерегайтесь: возможно, уже завтра вам прикажут воскрешать мертвых, чтобы те могли второй раз отдать жизнь за фюрера и рейх!

Он в изнеможении падает на нары. Пастор понимает, что должен что-то ответить, но не может вымолвить ни слова. “Воскрешать мертвых… Да, именно так!” – думает он и ощущает всю тяжесть собственного бессилия. Чувствует, что не в силах воскресить даже прежние принципы этого молодого врача, ведь он хоть и жив, но в душе уже давно мертв, и причина смерти – Сталинград.

Во тьме марширует по направлению к боевым позициям длинная колонна солдат 1-го батальона укрепления. Все явственней маячит пред ними передовая, все ощутимей нависает угроза. По сторонам – диковинные силуэты разрушенных зданий, остовы машин и подорванных танков. Звучат чеканные пулеметные очереди, время от времени разрывает воздух звонкий залп противотанкового орудия. Взвиваются, разбрасывая искры, белые и желтые осветительные ракеты и, виляя из стороны в сторону, медленно опускаются на землю. Их дьявольское свечение отбрасывает на снег призрачные пляшущие тени. Солдаты охвачены напряженным ожиданием. Усталость как рукой сняло. Взволнованные шаги смешиваются с тихим шепотом, окриками, краткими распоряжениями, металлическим бряцаньем оружия, которое бойцы тщетно старались приглушить. Инструкторы вполголоса призывают сохранять спокойствие и проявлять бдительность. Впереди развилка. На ней роты должны разойтись. Вдруг мелькают три красноватых вспышки подряд, три взрыва сливаются в один глухой удар. Минометы! Их засекли! Пехота бросилась врассыпную, залегла.

– Вперед! Быстро на позиции, до второго залпа! – приказывает капитан Айхерт. Солдаты гусиным шагом уходят в ночь. Айхерт со своим адъютантом и батальонным врачом торопятся к блиндажу, в котором должен располагаться командный пункт. На пути им попадаются салазки; на них двое, укутанных одеялами. Доносятся тихие всхлипы. В двоих солдат, тянувших сани, попали. Один не шевелится; из головы у него торчит осколок. Другой чуть приподнялся, опершись на руки. Он протяжно стонет и не может встать. Адъютант и медик поднимают его и тащат в убежище; он кричит от боли. Следом капитан тянет салазки. Позади гремит еще один взрыв, мимо, гудя, точно рой злых насекомых, проносятся осколки гранат. Из блиндажа им навстречу спешит офицер и, даже не поприветствовав их, склоняется над раненым.

– Господи, и Книпке тоже! – шепчет он, помогая затащить солдата внутрь. – Книпке, как же вас угораздило… Вас, старого вояку! И вот так под конец…

Прибывший с Айхертом врач осматривает его.

– Небольшой осколок попал в крестец, – успокаивает он раненого. – Ничего страшного! Через две недели будете снова на ногах!

Книпке бледен как мел, но он мужественно сжимает зубы и умолкает. Глаза его чуть не выходят из орбит.

– Давайте, собирайтесь! – бросает офицер кому-то в темном углу. – Книпке кладем на сани! Проявляйте осмотрительность!

С пола поднимаются двое. В них с трудом можно распознать солдат – они с ног до головы покрыты коркой грязи. Они молча пристегивают ружья и выносят товарища обратно на улицу. Офицеру, обер-лейтенанту, наконец представляется возможность заняться новоприбывшими, смущенно топчущимися и упирающимися головами в чересчур низкий потолок. Его глаза и щеки, как и у всех, впали. На лоб падают черные пряди. Видно, что он давно не мылся и не брился.

– Те двое, что я сейчас послал на улицу, были нашими последними штабными, – признается он. – От батальона почти ничего не осталось! Русские вчера нас добили. Комбат пал, адъютант тяжело ранен… На позициях осталось лишь несколько часовых.

Долговязый капитан, устав стоять скрючившись, присаживается на ящик с патронами и снимает шапку.

– Что ж, теперь ваше положение изменится, – произносит он в ответ.

На полке стоит радиоприемник. Из него доносится далекий, размытый голос связиста, передающего сводки с фронтов – ничего не значащие сообщения о каких-то успешно отраженных атаках. Через равные промежутки времени его перекрывает громкий, наглый голос передатчика помех, назойливо и протяжно выкрикивающего одни и те же слова:

– Гитлеру – смерть!.. Что – творится – в Сталинграде?.. Командование – обманывает – народ!..

– Сколько блиндажей на вашем участке? – спрашивает Айхерт.

– Четыре. Все сооружены в свое время русскими, – отвечает обер-лейтенант, что-то злобно проворчав, выключает приемник, ставит на место крышку и кладет серо-зеленый ящик к прочим своим уже собранным вещам. Капитан в задумчивости качает головой.

– Да уж, нам строить не из чего – дерева нет, – продолжает офицер. – Кроме того, днем здесь даже голову нельзя наружу высунуть. В одного из тех двоих, что на санях, попали, не успел он ступить за порог. Унтер-офицер хотел было втащить его внутрь – и сам схлопотал. Проклятое место!

– Что, больше и впрямь ничего нет? – спросил Айхерт, поигрывая поднятой с пола ручной гранатой. – Ни одного укрытия, имею в виду?

– Окопы, прикрытые брезентом.

Побеседовав, капитан и обер-лейтенант выдвигаются на осмотр позиций. Они осторожно следуют от окопа к окопу, порой преодолевая приличные участки ползком, а порой падая и на несколько минут замирая, чтобы переждать внезапные вспышки сигналок и пулеметные очереди. Русские оживились; кажется, они чувствуют приток свежих сил на стороне врага. Поодаль мерцает красноватый огонь. В крохотном углублении укрылись четверо солдат, в том числе часовой с наблюдательного пункта “Эрих”, и развели костер.

– Вас никак бес попутал? – возмущенно шикает на них Айхерт. – Последние мозги вышибло? Да тут вслух говорить опасно – все слышно, а они огонь развели! Русские за вами придут – глазом моргнуть не успеете!

Те смотрят на капитана с непониманием и упреком. Ну конечно! Это же новички!

– Да ведь перед нами еще один пост, господин капитан. Разве ж может что-то случиться?

Айхерт грубо одергивает их, призывая к порядку. В блиндаж он возвращается со смешанными чувствами – а вот обер-лейтенант, напротив, воспрял духом.

– До чего же замечательно вновь видеть в окопах жизнь! – ликует командир. Видно, что на него нахлынули воспоминания; он тихо прибавляет:

– А ведь всего три дня тому назад было так же – и вот…

Но грусть быстро улетучивается. Офицер и не думает скрывать, как он рад тому, что уезжает, и взволнованно оглядывает блиндаж, проверяя, не оставил ли чего-то в углу.

– Что ж, ни пуха ни пера, капитан! – говорит он на прощанье, не уставая жать остающимся штабным руку, словно за что-то благодаря. – Надеюсь, вам повезет больше, чем нам!

Айхерт и Бонте молча переглядываются. Они чувствуют, как неотступно приближается неизбежное, и их охватывает страх.

Лейтенант Дирк лично разводит свою роту по окопам. На дне ям – лишь охапка соломы и немного ветоши. Как офицер-зенитчик он не обладает достаточным опытом службы в пехоте, но на фоне этих несчастных созданий, задающих наивнейшие вопросы, он сам себе начинает казаться “стариком”. У солдат в голове не укладывается то, чего от них требуют: прежде и без того приходилось туго, но хоть крыша над головой была и малая толика тепла, а теперь им, оголодавшим и истощенным, в одной только легкой форме, приказывают заползти в ямы и ночевать на улице, сутками не шевелиться, а днем даже головы не поднимать? Лежать и даже не надеяться, что ранение или смерть положат этому конец? Но такого ведь быть не может! Это уже не война, а самое настоящее убийство, бессмысленная бойня!

Его беспардонно тянет за рукав невысокий тощий артиллерист.

– Господин лейтенант, – шепотом спрашивает он, – правда же, Гитлер этого так просто не оставит? А он вообще знает, что тут творится? Надо бы, чтоб кто-то доложил ему, что на самом деле происходит, господин лейтенант! Господин лейтенант, фюрер просто не может этого допустить!

У Дирка к горлу подступает ком. В бытность вожатым гитлерюгенда воспламеняющие речи легко слетали у него с языка, а сейчас он не находит, что ответить. Доложить фюреру… Если б это было так просто! Какое-то время назад командующий корпусом – тот самый, однорукий, что осенью смог к северу от Сталинграда пробиться до самой Волги, – метая молнии, вылетел в штаб верховного главнокомандующего, чтобы довести до его сведения истинное положение вещей. Но если перед лицом врага он, несомненно, был героем, перед лицом фюрера он моментально пошел на попятную, молча принял из его рук мечи к Рыцарскому кресту и отправился во внеочередной отпуск по случаю свадьбы дочери.

“Где же она, хваленая гордость пред лицом тирана?[45] – думает Дирк. – При Фридрихе Великом прусский офицер мог швырнуть к его ногам шпагу… А сегодня офицер в душе раб. Как до такого могло дойти, как?!”

Но ответа на свой вопрос он не находит.

Артиллерист все еще лежит рядом и, кажется, ждет ответа. Сказать ему то, о чем он сейчас подумал? Вряд ли это его утешит.

– Выше голову, товарищ, – наконец выдавливает он. – Пару дней придется продержаться, ничего не поделаешь. А там наверняка полегчает! Дивизия пообещала доставить зимнее обмундирование… Адольф Гитлер о нас не забудет, он неустанно о нас печется. Помните, что он нам передал? “Вы можете твердо на меня положиться!” Наш фюрер – человек слова!

Капитан Айхерт лежит на земляных нарах в дальнем углу блиндажа и спит, небрежно укрывшись шинелью. На посеревшем лице его пляшет тусклый свет свечи, бросая на обмазанную глиной стену четкий абрис запрокинутой назад головы. Из полуоткрытого рта доносится сиплый прерывистый храп, переходящий в глубокий грудной стон. Ему снится сон: он стоит один на безупречно прямой дороге, теряющейся в снежной дали. По обеим сторонам ее в земле, точно телеграфные столбы, торчат застывшие трупы солдат, головами воткнутые в землю. Это аллея славы; по ней должен проехать фюрер. Капитан Айхерт прохаживается вдоль рядов, проверяя, все ли тела стоят вертикально. Неожиданно его хватают невидимые руки и пытаются воткнуть головой в сугроб. “Стоять! – кричит он с перепугу. – Война еще не окончена! Я пока еще не умер!” Он отчаянно пытается высвободиться, но тщетно.

“Еще не умер? Ха! – гогочет кто-то. – Вся армия пойдет на частокол! И вы тоже… герр капитан!”

Айхерт в ужасе вскакивает. Над ним склоняется лицо трясущего его за плечи адъютанта.

– Герр капитан! Герр капитан! – взволнованно повторяет он.

– А?.. Что?.. Где?.. Что случилось?!

– Герр капитан, на левом фланге канонада усиливается! Там что-то неладно!

Выругавшись, Айхерт рывком поднимается.

– Слева, говорите? Там, где рота Дирка?

Он бросается к телефону. На том конце провода звучит взволнованный голос лейтенанта Дирка.

– Собирался звонить вам, господин капитан! Дело дрянь… Русские пошли в атаку, застали нас врасплох… Дать окончательную оценку ситуации пока не можем… Со стороны левого противотанкового орудия тишина… Справа нам удалось преградить им путь, но едва-едва.

– Направляюсь к вам, Дирк! – отвечает Айхерт и связывается с командиром полка. Ответ неутешительный. Батальону приказано в кратчайшие сроки отразить атаку собственными силами.

Капитану удается сформировать из солдат двух оставшихся рот группу “стариков”. С их помощью лейтенанту Дирку предстоит к утру загнать русских обратно на прежние позиции. Дирк в отчаянии.

– Ничего не выйдет, герр капитан! – твердит он. – Атака была действительно мощной, и, по всей видимости, противник продолжает стягивать сюда силы. Без подкрепления положение спасти нельзя!

Капитан лишь пожимает плечами. Он тоже не питает особых надежд. Однако до контратаки дело так и не доходит. На рассвете – к тому времени батальон потерял пятую часть бойцов из-за обморожений – советские войска идут в атаку на всем отрезке. Это одно из тех мощных наступлений, которые дивизии пришлось не раз испытать за последнее время. Пехоту поддерживает множество танков и артиллерийских орудий. Система заградительного огня, разработанная полковником Штайгманом, наносит противнику значимый ущерб. Четыре волны получается отразить, но к концу дня советским войскам удается с пятой попытки продвинуться вглубь и вширь. Несколько танков прорывают линию фронта, сея хаос и разрушение на позициях немецкой артиллерии.

Наутро капитану едва удается насчитать сорок рядовых и двоих офицеров. Батальон Айхерта был стерт с лица земли в третий раз.

Глава 6

Выхода и правда нет?

Геринг сделал, что смог. Но это было далеко от того, что он обещал. Никакие караваны грузовых планеров не потянулись при лунном свете к Сталинграду – однако наряду со старыми жестянками, в которые превратились поредевшие ряды “юнкерсов”, то тут, то там возникали более современные “Хе-111”, мощности которых хватало и на собственный вес, и на запас топлива в баке, и на запас провианта в бомбовом отсеке, а также несколько “Ю-86”, в самой Германии использовавшиеся уже только для обучения. Порой пехотинцы в окружении, задрав головы, с удивлением наблюдали за полетом огромной птицы с четырьмя двигателями под крылами, величественно кружившей над аэродромом Питомник. Это был либо один из “кондоров”, которые поспешно прислали на выручку с юга Франции, либо один из “Ю-90”, перенаправленных с Сицилии, за штурвалом которых все еще сидели летчики-испытатели. Однако несмотря на то, что грузоподъемность каждой такой тяжелой машины составляла около пяти тонн, эффект они производили в основном моральный, так как на фронте присутствовало всего по паре образцов каждой модели, да и те довольно скоро пришли в негодность от взлетов и посадок в заснеженной степи. Ситуация со снабжением стала поистине катастрофической. Пехота в окопах получала по 200 граммов хлеба в день, остальные – по 100. Все лошади были пущены на мясо; ротмистр 1-й румынской кавалерийской дивизии, так переживавший за судьбу своих четвероногих подопечных во время стоянки в Бузиновке, верно, и помыслить тогда не мог, что настанет день, когда все они сгинут на полевых кухнях Сталинградского котла. От давно околевших коней, чьими трупами были усеяны обочины, остались одни голые кости – русские пленные, голодающие румыны и толпы скитающихся от лазарета к лазарету в поисках пристанища раненых в отчаянии обгладывали мертвечину.

Голод свирепствовал и в блиндаже начальника отдела разведки и контрразведки. Голова Фрёлиха постепенно съеживалась, и он все больше походил на злобного стервятника; Херберт утратил всякое желание мудрить на кухне и приходил в ярость, если кто-то с ним заговаривал о готовке; даже раскормленный Гайбель тощал на глазах. Бройер же, так толком и не оправившийся от дизентерии, с ужасом ощущал, как с каждым днем утрачивает не только физические силы, но понемногу и умственные способности. Он с трудом мог сосредоточиться на работе.

Вот уже несколько дней усилия его были направлены на решение довольно своеобразной задачи. Во время переполоха, последовавшего за атакой советских войск, обозные противотанкового дивизиона где-то потеряли секретные документы. Капитан Айхерт, который, как и всякий строевой офицер, испытывал непреодолимое отвращение ко всякой писанине, попросил Бройера собрать необходимые сведения, однако к тому времени дивизион давно уже прекратил существование. Тем не менее командование армией уже в четвертый раз требовало отчитаться по следующим пунктам:

а) как секретная документация попала к обозным;

б) был ли водитель грузовика проинструктирован относительно правила обращения с секретной документацией, и если да, кто его инструктировал;

в) чем объясняется то, что среди секретных документов хранились приказы, поступившие еще во времена проведения Французской кампании, при том что, согласно распоряжению такому-то, переданного телеграммой номер такой-то, их следовало уничтожить еще летом сорок второго года;

г) на каком основании водитель (при условии, что он был проинструктирован, как того требует пункт “б”) не стоял на защите груза до последнего, а в случае, если сохранить документацию не представлялось возможным, не уничтожил ее.

– Черт вас всех разбери! – ворчал себе под нос Бройер. – Конек прусской бюрократии не околеет, даже когда все его всадники сдохнут! Знаете, что я им отвечу, Визе? А вот что…

– Напишите просто: “Водитель мертв. Имеются основания полагать, что после поступивших от командования вопросов он сам наложил на себя руки”! – отозвался лейтенант, затягивая ремень. Его как раз вызвали к ротному. Внезапно в блиндаж заглядывает Гайбель, мывший руки в снегу.

– Господин обер-лейтенант, скорее сюда! Скорее! – взволнованно восклицает он. – Тут такое творится!..

Офицеры выскакивают на улицу, щурясь от яркого солнца. Стоит холодный, но ясный день; в ледяном воздухе, искрясь на солнце, порхают крохотные снежинки.

– Вон там, глядите! – кричит ефрейтор, указывая вперед. – Все-таки настиг он его!.. Вот мерзавец!

В нескольких сотнях метров к северу, в сторону небольшого возвышения, у самой земли летит здоровенный “Ю-52”; за ним тянется полоса коричнево-черного дыма. Он вихляет, точно птица с переломанным крылом, нервно визжащие моторы барахлят. Над ним виднеется серебристая точка. Юркий советский истребитель, точно ястреб, повторно набрасывается на подбитый самолет, добивает его краткой очередью. “Ю-52” жестко приземляется на неровную почву; шасси с треском разлетаются; огромный серо-зеленый фюзеляж, сотрясаясь и тяжело подскакивая на кочках, пропахивает снег и, завалившись на бок, замирает. Истребитель совершает над местом крушения вираж, словно желая убедиться, что совершенная атака была успешной, и, сверкнув белым боком, исчезает в морозной голубизне.

Со всех сторон к горящей машине по глубоким, покрытым коркой льда сугробам бросаются солдаты, крича и размахивая руками. Подобное крушение – нечто из ряда вон выходящее, такому неожиданному повороту в сером однообразии фронтовых будней рады; кроме того, внутри “юнкерса” должны таиться неведомые сокровища.

– Вперед, ребята! Может, там “Шокакола”!

– Или копченая колбаса!

– Хоть бы не патроны и не керосин!

Лейтенант Визе огибает самолет. Ему и впрямь нанесен большой ущерб. Один из двигателей буквально впечатало в крыло; он горит. Фюзеляж тоже дымит. Солдаты сгрудились вокруг кабины, прижимаются к стеклу. Двое, не обращая внимания на всполохи пламени, взобрались наверх.

– А ну слезьте! – командует Бройер. – Или вы сгореть хотите?

– Внутри экипаж, господин обер-лейтенант!

К ним подскакивает Визе. Оба пилота заперты в передней части самолета. От удара их оглушило, но подбирающийся жар вновь привел их в чувство. Единственную внутреннюю дверь кабины, кажется, заклинило после жесткой посадки. Летчики кричат и что есть сил колотят по обшивке. Внутри дым; их голов почти не видно. Один, видимо, ранен – лицо его залито кровью. Бесшовный стальной корпус и гладкие стекла не оставляют возможности ни за что зацепиться.

– Топор! Несите скорее топор! – кричит лейтенант. Пара-тройка мужчин бросается обратно к блиндажам. Боковая крышка грузового отсека болтается; из образовавшегося отверстия сыплются брикеты прессованного гороха. К ним уже подобралось пламя. Пехотинцы кидаются к провианту, набивают сумки, шапки, подшлемники. Бройер и Гайбель быстро обегают самолет, вытаскивают из хвоста тело кормового стрелка. Тот не шевелится, но слабо дышит. Лицо и руки покрыты волдырями от ожогов. Его укладывают на шинель и оттаскивают прочь. Металл обшивки уже раскален до предела. Вскрыть кабину не удается; из щелей, как и из двигателей, вырываются языки пламени. Брызжет воспламененное топливо. Алюминиевый сплав, шипя и плюясь, загорается ярким белесо-синим пламенем. Жар становится невыносимым, дым разъедает глаза и нос. Раздается грохот, за ним – вопли: “Берегись! Назад, в укрытие! Горят пулеметные ленты!”

Во все стороны летят пули, с металлическим свистом разлетаются гильзы. Удалось наконец выбить пуленепробиваемые стекла, но отверстия слишком узкие, чтобы в них могли протиснуться взрослые мужчины. В кабину теперь поступает кислород и не дает летчикам задохнуться, продлевая их мучения. Изнутри доносятся поистине животные крики, заглушая потрескивание прожорливого огня, стрекот и гром рвущихся снарядов.