Никогда не связывайтесь с животными. О жизни ветеринара

Fankle/фанкл – запутанный или спутанный;

Shoogle/шугл – трясти или теребить;

Braw/брау – хороший, замечательный;

Keek/кик – быстрый взгляд исподтишка;

Gey/гей – довольно, значительно;

Dreich/дрейх – скучный, мрачный, серый и (или) сырой (о погоде);

Eejit/иджит – идиот;

Haver/хавер – нести чушь;

Wheesht/вишт – тишина, стихать.

Уверен, если я вам скажу, что погода сегодня дрейх, неважно, на каком языке вы говорите, вы непременно захватите с собой ветровку.

Мне повезло, мы жили в районе с протяженной береговой линией, красивыми холмами и относительно тихими сельскими дорогами. Я с умилением вспоминаю наши поездки на берег моря, когда был маленьким. В моем детстве мы жили в одном доме с мамиными родителями. Мой брат и я были очень близки с бабушкой и дедушкой, они были нашими вторыми родителями и практически вырастили нас. Вся семья, шестеро человек, садилась в машину и выезжала на побережье, где, кроме нас, практически никого и не было. Мы с братом лазили по скалам, обследовали пещеры, играли в лапту на песке, плавали в море. Даже наш дедушка, который потерял ногу во Второй мировой войне, всегда участвовал в наших играх; а когда окунался во воду, то непременно отстегивал свой протез. Обед или ужин мы готовили на костре, собирали поблизости хворост и ставили варить котелок с картошкой. Сейчас, когда вспоминаю эти детские приключения, всегда улыбаюсь и думаю, как мне повезло, что у меня было такое детство.

Когда мы уже были чуть постарше, нас также брали в походы по горам. Было время, когда наша большая семья вдруг заинтересовалась генеалогией. Тогда мы обходили все местные холмы в поисках заброшенных небольших ферм и других мест, связанных с прошлым нашей семьи. Когда я подрос, то перешел из младшего отряда скаутов в старший и стал участвовать в программе на премию герцога Эдинбургского. Скаутская организация могла предложить огромный ассортимент самых разнообразных обучающих программ, меня же всегда влекли к себе дикая природа и приключения. В детстве я читал запоем. Больше всего мне по вкусу были книжки, в которых описывались героические подвиги исследователей Антарктики Роберта Скотта, Эрнеста Шеклтона, а позже и Ранульфа Файнса. После гибели во льдах экспедиционного судна «Эндьюранс» Шеклтон со своей командой пересек паковые льды Антарктики прежде, чем добраться до острова Элефант. Не имея никакой связи с внешним миром и потеряв всякую надежду на спасение, Шеклтон и несколько добровольцев проплыли 800 миль по Южному океану в спасательной шлюпке, вооруженные лишь морским канатом да плотницким теслом, и первыми в мире совершили переход через остров Южная Георгия. Их уже давно считали пропавшими без вести или же погибшими, но вот два года спустя Шеклтон объявляется на китобойной базе в порту Грютвикен на северо-востоке острова Южная Георгия. В конце концов вся его команда была спасена, не в меньшей мере благодаря его лидерским качествам и решительности. Для меня история этого мужественного исследователя была самым захватывающим чтением.

Мне исполнилось 16, когда кто-то предложил подать заявку на место в экспедиции. Сама возможность участвовать в таком проекте казалась невероятной. Я был еще недостаточно взрослым, но после серьезного обсуждения с родителями решил подать заявку. Логика была следующей: мою заявку из-за возраста все равно отклонят, но я хотя бы обозначу свою заинтересованность, и это, возможно, зачтется мне в будущем, когда я снова подам документы на конкурс.

Как ни странно, но меня в конце концов пригласили на собеседование в башню, что является частью внушительного комплекса Университета Глазго. Старое здание университета в Гилморхилле выстроено четырехугольником с большим внутренним двором; оно вполне могло служить декорацией для исторической драмы или же быть местом расположения Хогвартса. С 1870 года в этих стенах размещается университет, который до сих пор является замечательным готическим примером в архитектуре и известной достопримечательностью. Можно со всей уверенностью сказать, что для 16- летнего сельского парня этот визит был великим испытанием. Я сидел в коридоре на мощной деревянной скамье и слышал, как из аудитории доносились голоса. Получилось так, что я нечаянно подслушал, как мужчина и женщина обсуждали мою заявку. К несчастью, я слышал, как женщина насмехалась над моими документами и пренебрежительно комментировала то, что я, например, состоял в кружке юных изобретателей своей школы – явно я был не самый крутой кандидат. То, что я услышал про себя, только усилило нервозность. Интервью прошло неплохо, хотя обладательница женского голоса сразу невзлюбила меня и пытала всякими каверзными вопросами, типа «расскажи о жизненном цикле полевых мышей на арктическом архипелаге Свальбард», что было предполагаемым пунктом назначения экспедиции. Я чистосердечно признался, что вообще не в курсе.

Ушел я с этого собеседования в подавленном настроении. Я также услышал, как один из экзаменаторов явно стебался надо мной, так что какие там могли быть шансы? Велико же было мое изумление, когда несколько недель спустя я узнал, что меня включили в резервный список. Я утешал себя тем, что это очень хорошая новость и означает она только то, что на будущий год меня точно возьмут в основную группу. Однако прошло еще несколько недель – и мне сообщили, что несколько человек из основного состава выбыли, так что меня посчитали! И я поеду в Арктику!

Моя семья, друзья и соседи здесь заслуживают особенной благодарности. Было много людей и даже компаний, кто помог мне деньгами, экипировкой, скидкой на снаряжение или просто дельным советом, всех их даже и не перечислить. Ушли месяцы на сбор средств, но в конце концов у меня собралось достаточно денег и было полное снаряжение, чтобы отправиться в путешествие. Прежде всего я хотел бы поблагодарить свою семью: они нашли большую часть средств, обеспечили, чтобы у меня было все необходимое, и разрешили ехать, несмотря на все препятствия и трудности.

Готовясь к поездке, я тренировался ходить в горы и проводил очень много времени на природе. Один раз родители высадили меня с моим другом где-то на полпути к дому, и мы с ним дальше пошли пешком, пересекли вересковую пустошь, спустились с холмов к поместью, прошли по длинной тропинке вокруг участка, прежде чем прийти домой. Когда мы шли через лесок, я заметил в кустах рядом с тропинкой какой-то предмет весь облепленный мухами. Мне показалось, что, может, тут дикий зверь прошел и оставил следы своей жизнедеятельности – не такая уж редкость – наткнуться на коровьи, овечьи или же оленьи какашки на пути через фермерские поля, пустоши и рощи. Но когда я подошел ближе, то рой мух поднялся и разлетелся, а я увидел, что они объедали мертвую кошку. Я наклонился, чтобы рассмотреть поближе; оказалось, что бедняжка попалась в силки, установленные под кустом. Я уже было отошел, а мухи опять вернулись к своему пиршеству, как тут кошка едва слышно мяукнула. Так она еще была жива!

Мы с товарищем смогли освободить кошку из ловушки. Помимо крайнего обезвоживания и раны на ноге от капкана, других повреждений на ее теле не было. Мы быстро посоветовались и решили постараться ее спасти. Я схватил животное на руки, и мы поспешили через лес в ближайшую деревню. Оттуда мы позвонили мне домой из красной телефонной будки, и я убедил своих родителей связаться с местным ветеринаром. Следующим пунктом плана было то, что мои родители приезжают за нами в деревню и забирают нас с пациенткой в критическом состоянии. Мы находились в нескольких минутах езды от нашего дома, и очень скоро на дороге показался наш семейный автомобиль. Мы быстро запрыгнули в машину и помчались в город, почти что нарушая скоростной режим на проселочной дороге. Всю дорогу я гладил кошку, пытаясь успокоить ее, ведь у нас были добрые намерения и мы хотели ее спасти. Однако кошка едва шевелила головой, потом жалобно мяукнула и… испустила дух на полпути к врачу. Поездка в ветклинику теперь была ненужной формальностью, кошку уже было не спасти.

Не могу ручаться, но, возможно, именно это событие повлияло на мой выбор будущей профессии. Я отчетливо помню, как переживал, когда представлял, сколько этому бедному созданию пришлось страдать, и как был разочарован из-за отсутствия навыков и оборудования, чтобы ей помочь. Помню свой праведный гнев на того, кто поставил капкан и не удосужился регулярно его проверять. Кошка там промучилась несколько дней. Может быть, нам удалось хоть немного облегчить ее страдания под самый конец? Может быть, она почувствовала хоть немного доброты перед самой смертью? Однако сейчас, попади я в подобную ситуацию, вряд ли бы справился лучше – обычно я не хожу на прогулки с внутривенными канюлями и растворами для переливания. Без своего ветеринарного образования, обучения, опыта, нужных лекарств и оборудования я был бы, скорее всего, таким же бесполезным, если бы нужно было экстренно спасать животное. Полагаю, что этот случай лишь подтверждает в очередной раз, что даже лучшие из намерений сами по себе недостаточны. Ветеринария – это техническое умение; чтобы она приносила пользу, требуются нужный персонал и нужное оборудование в нужное время.

Однако в тот момент до поступления в университет оставалось еще несколько лет. К тому же вот-вот наступит лето и настанет время экспедиции! Моя семья провожала меня в аэропорту. Должно быть, они очень сильно переживали за меня. Ведь когда я учился в начальной школе, всегда очень тосковал по дому. Довольно часто слезно просился домой, и меня забирали из школы на выходные. Однако в последний год начальной школы моя классная руководительница наотрез запретила это делать. Она оставляла меня в школе и как-то навсегда отучила от тоски по дому.

Первые несколько дней путешествия прошли как в тумане из-за сменяющихся поездов, самолетов и автомобилей. Мы приземлились в норвежском аэропорту Лонгйирбюен, прошли через паспортный контроль и увидели в стеклянной витрине чучело полярного медведя. Медведь был устрашающе огромен. Поначалу мы должны были жить в палатках у аэродрома. Нам рассказали, что этот полярный медведь задрал одну женщину-туристку прямо на виду у всех, кто сидел в зале ожидания. И это лишь одна из опасностей, которые нам предстоят в следующие недели. В команде я был младшим. В первый день вожатый отряда, Крис, отвел меня в сторонку и сказал, что, вероятно, при отборе была допущена ошибка. Я был слишком юным для экспедиции, следующим по возрасту шел 18-летний парень, а старшему было лет 25. Видимо, что-то перепутали в дате моего рождения, и на самом деле, по-хорошему, меня надо было отправить домой. Но раз я уже был с ними на месте, то мог остаться, если не струшу. Я выбрал остаться. И очень доволен, что не испугался тогда.

Нас разбили на «костры», отряды по 12–16 человек. В каждом «костре» было трое вожатых. Обычно было два старших вожатых и один младший, которого готовили на будущую смену. Поскольку у меня не было никакой формальной подготовки или квалификации, то меня определили в «костер» орнитологов, и звались мы просто – «Птицы». Нашей задачей было изучать местность и проводить орнитологические исследования. Однако местность, которую нам предстояло изучать, представляла собой мерзлую тундру, мощные ледники, изборожденные бездонными на вид расщелинами, из которых выпирают нунатаки – покрытые льдом горы. Надо было привыкнуть к соседству с полярными медведями, а еще к арктическому климату. Мы должны были пройти тренинг.

Как только мы заселились на базу, которая располагалась на побережье, нас запрягли перетаскивать тяжелые грузы в тренировочный лагерь в горах. Там мы будем учиться, как пользоваться ледорубом и альпинистскими кошками, ходить на лыжах и проводить спасательную операцию, если кто сорвется в расщелину. У меня сохранилась фотография, на которой я бреду в лагерь. Ростом я был 1,60 м, весом не больше 60 кг, а рюкзак был размером с меня. Но я был поджарый и крепкий, незадолго до похода участвовал в нашем местном триатлоне и занял первое место среди юниоров; к своей физподготовке я относился очень серьезно, и к тому же был весьма честолюбив. Конечно же, я не мог соревноваться в выносливости с другими, более взрослыми парнями из нашей команды. Помню, когда никто не видел, то я сгибался под тяжестью ноши и еле тащил свой рюкзак.

Перед тем как выдвигаться в лагерь в горах, нам показали, как стрелять из ружья по полярному медведю. До того я никогда не держал в руках оружие, да и остальные тоже были все чайники. На «костер» выдавалось только одно ружье, а то страшно представить, какая была бы суматошная пальба, если бы кто в отряде схватился в панике за оружие. В основном нас учили отгонять медведей от лагеря, используя кастрюли, сковородки и другую утварь, в надежде на более оптимистичные сценарии. Также каждую ночевку мы раскладывали сигнальные ракеты вокруг лагеря; если медведь наткнется на такую растяжку, пока мы спим, то в небо взлетит свето-шумовая ракета, осветит лагерь, и тогда, вероятно, зверь испугается и убежит. А звери ходили где-то рядом: мы часто видели их следы, но, по всей вероятности, они не считали нас чем-то вкусным, потому что никогда близко к лагерю не подходили.

Один раз мы тренировались в нашем горном лагере – отряд высадили перед глетчером; мы должны были подняться на лыжах по леднику до вершины, провести там несколько недель, занимаясь исследованиями, потом спуститься на то же место, где нас заберут. Единственным средством связи с внешним миром была высокочастотная рация. Она могла передавать и получать сигнал со всего мира, но, как обычно, рации печально известны непредсказуемостью работы и легкостью поломки, а еще они требуют сноровки и умений, чтобы успешно связаться с другой станцией. Антенну надо было вертеть в разные стороны, чтобы добиться передачи сигнала. Настроиться на правильную длину волны в правильном месте и так, чтобы антенна смотрела куда надо, означало часами сидеть на морозе, пытаться словить сигнал и закоченевшими руками все время разматывать тонкую проволоку, которая всегда запутывалась. Переговоры с другим оператором часто зависели от того, как волна отразится или отклонится в ионосфере. Любые атмосферные явления и даже время суток могли создавать помехи для связи. Иногда мы днями сидели без всякой возможности связаться с внешним миром. Да, славное было время, ни тебе мобильных телефонов, ни спутниковой связи, ни индивидуальных сигнальных маячков. Меня назначили связистом, и я старательно изучал все, что касалось высокочастотных волн. Но увы, меня практически тут же и разжаловали из связистов.

Мой первый сеанс связи прошел как-то так: «Ну у меня тут чуток траблы были, не мог рацию врубить. Провод замотало. Да вы не переживайте, я щас ее чуток тряхнул, и она заработала. Я из палатки глянул наружу, у нас тут наверху погода дрейх».

На что получил ответ: «Чего?»

Определенно, они подумали, что я полный иджит, который хаверит, и пожелали, чтобы я виишт!

Раньше я выезжал куда-нибудь только с семьей и потому не привык общаться сам с другими людьми из разных уголков страны, и уж тем более в такой космополитичной обстановке в Норвегии, где и находился Свальбард. К тому же в команде я был один из немногих, кто учился в простой школе, в то время как другие члены команды все были воспитанниками частных школ, так что нам было трудно даже друг друга понять. Меня тут же окрестили «шотландским горцем» и разжаловали из связистов. Я все еще помогал с антенной и прочими техническими штуками, но меня близко не подпускали к микрофону. Хоть моя гордость и была задета, но все же я согласился с правильностью такого решения. Радиосообщения были жизненно важны; помехи и прочие технические неполадки затрудняли коммуникацию, и иногда у нас было только несколько секунд, чтобы передать сообщение, так что было важно, чтобы оно было понято и принято.

Случись что непредвиденное, не было бы времени расшифровывать мой шотландский диалект. Однако я нашел выход. Мы переносили радиостанцию в большом рюкзаке. Но какими бы ни были вместительными эти экспедиционные баулы, в них нельзя было впихнуть всю необходимую провизию и снаряжение. А потому у нас были еще и нарты – такие санки с кожухом сверху, которые мы тянули за собой. Среди них имелись одни спасательные. Они длиннее остальных, специально приспособленные для транспортировки раненого, и я сразу же взялся за них отвечать. Несмотря на свои небольшие габариты, я был настроен доказать всем, что я очень сильный. Редко когда мои санки были не нагружены больше и тяжелее, чем у остальных, и я всегда этим гордился.

Несколько недель мы лезли в горы, спускались в расщелины, шли на лыжах через снежную бурю, переходили подмерзающие речки, спали в иглу. За это время мы стали тесно спаянной командой: разогревали на парафиновых горелках армейские пайки, жили по трое в палатках. В команде были и девушки, так что за эти несколько недель я разговаривал с противоположным полом больше, чем за всю свою жизнь до этого. В течение дня мы все были в сцепке, привязаны друг к другу канатами на случай, если вдруг кто сорвется и упадет в пропасть. Без такой страховки любое падение могло закончиться смертью. Жизнь каждого зависела от всех остальных в связке.

К концу нашей экспедиции я бесповоротно влюбился в походную жизнь и чуть не плакал при мысли, что надо возвращаться к обычной жизни дома. И это отнюдь не принижает достоинств домашней жизни, а говорит лишь о том, как сильно мне понравилось на природе. Приключения – это же так здорово! Временами мне казалось, что жажду к приключениям можно когда-то утолить. Но я убедился на личном примере, что для некоторых такая жажда неутолима. Один взятый рубеж или же успешно пройденное испытание дает только временное удовлетворение. С каждым разом, с каждым новым походом хочется идти еще дальше, забираться еще выше и брать все более трудные вершины, только бы почувствовать тот самый первый восторг.

Я познакомился с некоторыми из нашей местной команды спасателей, когда собирал средства на поездку. Они тоже обращались в те же самые организации для сбора денег на новый внедорожник. Я познакомился с ними поближе и сказал, что в следующий раз стану членом их команды. В ту зиму я стал ходить с ними на тренировки, хотя мне нельзя было выезжать на задание до совершеннолетия. В Свальбарде я научился вязать основные узлы, стал ездить на горном велосипеде по местным скалам и занимался скалолазанием. Вскоре я уже излазил все горы в Великобритании как летом, так и зимой.

Когда мы вернулись в Норвегию пару лет спустя, мне предложили место в команде той же самой организации, которая сейчас называется Британское исследовательское общество. В этот раз они ехали в Южную Георгию. Я почувствовал тот же самый азарт, что и в первый раз. Южная Георгия! Это же то самое место, куда добралась экспедиция Эрнеста Шеклтона. Такое предложение было слишком хорошим, чтобы быть правдой. Так и получилось: в это же самое время я поступил в университет. Мне пришлось отставить планы покорения Южной Георгии, ведь меня теперь ждали совсем другие вершины.

Тот поход много лет назад научил меня нескольким жизненно важным вещам на будущее. Совместная работа в маленькой команде требует от каждого, чтобы он выполнял свою задачу хорошо. На первое место выходят интересы команды, и часто дело не в тебе, даже если задеты твои чувства или же уязвлена гордость. Всегда надо стараться достичь того, что для тебя реально важно, и ты никогда не знаешь, какие силы придут тебе на помощь.

В одной из книг Ранульфа Файнса я наткнулся на цитату из Гете, она меня так вдохновила: «Начинайте делать все, что вы можете сделать, – и даже то, о чем можете хотя бы мечтать. В смелости гений, сила и волшебство!» Это работает в равной степени как с физическими, так и с интеллектуальными амбициями. Учеба в университете была достижением из разряда интеллектуальных, но я никогда не терял вкуса к физическим победам. Я также узнал, что самые грандиозные стремления включают в себя обе стороны.

Вот уже несколько лет работаю по профессии. Я испытал жизнь в разных ее проявлениях, в разных местах. Учеба в университете несколько отложила мою погоню за другими страстями. Мне нравилась моя работа, и она так меня увлекла, что я забыл про другие занятия, от которых когда-то получал глубокое удовлетворение. Мне нужно было больше времени для себя, больше свободы действий, которую я вряд ли получил бы, если работал на одного, даже самого гибкого работодателя. И тогда я принял решение сделать прыжок в неизведанное. Я продолжу работать ветеринаром, но не на постоянной ставке, а на временной. Вместо постоянной работы буду брать только временную, буду переезжать с места на место, если того потребует трудоустройство. Буду сам оплачивать свои налоги, определять объем работы, оплачивать страховку, профсоюзные взносы, курсы по повышению квалификации и все прочие расходы. Но взамен я получу возможность самому решать, как строить свой день, как проводить свободное время, пусть это будет хотя бы один час свободного времени. Моя жизнь какое-то время была разбалансирована; мне нужен был выход. С некоторым сожалением я уволился из клиники. Но решил для себя: лучше быть хорошим совместителем, чем плохим постоянным работником.

Глава 7. Бен

Ортопедия – лечение нарушений в костной системе – является областью ветеринарной медицины, привлекательной исключительно для среднестатистического мужчины-ветврача. В ней полным-полно длиннющих слов, используя которые вы выглядите умнее, чем на самом деле. Для работы ортопедом требуется большая коллекция дорогих игрушек, практически обязательна самоуверенность, граничащая с высокомерием, но что самое главное – ортопедия довольна проста в исполнении. Не надо быть семи пядей во лбу, вам прежде всего потребуются практическая сноровка, хороший глазомер и ориентация в пространстве. Не стоит и говорить, насколько к тому же это благодарное и приносящие огромное удовлетворение занятие. Только представьте себе: юный песик выбежал на дорогу от избытка щенячьего восторга. Ему не повезло, и он попал под колеса проезжающего транспортного средства – и вот его заносит к вам в кабинет расстроенный хозяин. Вы сразу видите, что у пса сломана правая передняя лапа, прямо обе кости – лучевая и локтевая. Собаке очень больно, и ее будущее неопределенно. В принципе, у вас есть три выхода.

1. Лечение перелома – это может реализовываться внутренняя или внешняя фиксация кости для того, чтобы она срослась. Кость обязательно нужно «собрать» в первоначальную форму, чтобы она срослась без значительных деформаций.

2. Ампутация – в некоторых случаях даже в медицине для людей бывает так, что конечность слишком сильно повреждена. Тогда требуется ее ампутация. Такая операция не станет большим ухудшением качества жизни животного по сравнению с подобной операцией у человека. Для наших четвероногих друзей имидж – ничто, ну или практически ничто. Как я уже говорил, у большинства наших пациентов обычно в наличии четыре конечности, а потому ампутация одной из них сократит общее количество лап лишь на 25 %. Для человека же ампутация одной ноги сокращает общее число нижних конечностей в среднем на 50 %. У четвероногих до 65 % общего веса приходится на передние лапы, поскольку голова и другие важные органы расположены в передней половине тела, а потому ампутация задней лапы также не станет большой потерей для кота или собаки. Я видал много собак-инвалидов, которые бегали на оставшихся лапах так быстро, что даже и хромоты не было заметно. Лишь когда они переходили на шаг и сила инерции становилась меньше, вот тогда их прихрамывание или подпрыгивание становилось очевидным. Передняя же лапа представляется более значимой потерей, особенно у крупных собак. И все же ампутация является закономерным и иногда незаменимым вариантом в арсенале ветврача. Лишь один отягчающий фактор в виде денег может затруднить выбор лечения. Бывают случаи, когда ампутация необходима, даже если технически возможно восстановить кость. Например, у животного могут быть другие хронические заболевания, которые способны осложнить процесс выздоровления. Но на моей практике чаще всего препятствием для лечения являются деньги. Просто ужасно, что из-за стоимости лечения хозяину дешевле ампутировать конечность животному, – тогда приходится отнимать лапу, которую можно было бы сохранить. Но ветврачам тоже надо зарабатывать деньги на пропитание, как и любому другому врачу. Многие все же пытаются использовать все доступные способы: благотворительные организации, экономия на том на сем, а некоторые даже соглашаются сделать все по минимальной расценке ради хирургической практики. И тем не менее случается так, что мы ничего не можем поделать и остается лишь смириться с неизбежным. И все же необходимо не упускать из виду тот факт, что многие домашние животные в странах первого мира получают такое медицинское обслуживание, о котором простому жителю Либерии или Афганистана остается лишь мечтать.

3. Эвтаназия – худший вариант. В крайних случаях это единственный выход. Если животное старое или же лечение вряд ли завершится успешно, возможно, это единственный гуманный ответ. Тяжесть перелома напрямую связана с той кинетической энергией, с которой столкнулось тело во время травмы. Щенок, который свалился с дивана, вероятнее всего, отделается легким ушибом, нежели тот, которого переехала машина. Были у меня животные, у которых в теле практически все более-менее крупные кости были переломаны пополам. И даже если сделать все возможное и невозможное, наверняка такое животное будет страдать от чудовищной боли в ходе лечения. Сами по себе операции болезненны, так еще велика вероятность того, что потребуется сделать несколько таких операций. Животное неспособно рационализировать необходимость боли, единственное, что оно чувствует, – это невыносимая боль. И скорее всего, качество его жизни пострадает безвозвратно. После этого эвтаназия становится обязательной, а вы до этого их уже столько времени промучили – и все без результата. Такова сложность выбора, и этот выбор требует прозорливости и сострадания.

Из вышесказанного видно, что даже на начальном этапе принятия решения мы сталкиваемся с комплексной задачей. Я говорю «комплексная» не в смысле «сложная». Поясню. Часы – это сложный механизм. Нелегко выпилить все элементы часов из куска дерева. Но результат работы абсолютно предсказуем; в этом смысл. И швейцарцы знают в этом толк. А вот если взять погоду, то это явление комплексное: мелкие локальные изменения могут сложиться так, что буря естественным образом уляжется или же, наоборот, наберет обороты и сформирует разрушительный ураган.

Принятие решений в таких случаях – процесс комплексный. Мы имеем огромное количество переменных, и при этом у нас нет надежных способов замерить многие их этих варьирующихся параметров. Если собака старая, то ее состояние, возможно, не будет достаточно стабильным, чтобы справиться с процессом заживления костей. Истощенные физиологические ресурсы организма могут означать, что сильна подверженность инфекциям или же кости просто не смогут срастись. Последующие вмешательства могут казаться благотворными, но спустя несколько недель усилий лечение пойдет насмарку.

А когда «старый организм» означает «слишком старый»? Если бы мы умели измерять этот параметр с большой точностью, то мы бы могли сказать, что в понедельник заживление еще представляется реальным, но во вторник что-то пойдет не так и мы скатимся в сторону неизбежности. Хотя, если честно, даже этот параметр не самый сложный для измерения. Как хозяева будут ухаживать за животным? Будут ли они соблюдать послеоперационный режим? Не забудут ли давать вовремя необходимое лекарство? Будут ли они делать физиотерапию? Или же они заставят собаку бегать за мячиком спустя сутки после операции? Такое случалось, уж поверьте мне. Решения о выборе лечения сопряжены с тяжелейшими выборами и предположениями «навскидку».

Как только мы решили, что операция и реконструкция кости являются подходящим лечением, надо определиться по самому лечению. Существует множество способов лечить переломы. На самом простом уровне сломанный палец может потребовать минимального вмешательства. Если перелом без смещения (то есть кость сломана, но края перелома находятся в правильной анатомической позиции), тогда, возможно, понадобится лишь легкая фиксация.

Меня самого так лечили. По глупости я согласился побоксировать с другом на любительском поединке. Я только что вернулся из длительной командировки из-за границы. Я был в форме, ну, может быть, слегка переутомленный и оголодавший. Под «оголодавший» я имею в виду, что у меня на животе вдруг обнаружились кубики, которые в юном возрасте так же быстро исчезают, как и появляются. Я умудрился повредить руку об физиономию своего товарища – сломал пястную кость на тыльной стороне ладони. После удара кисть сильно заныла, я сразу понял, что у меня перелом, а мне еще предстояло биться два с половиной раунда. Просто поразительно, что с вами творит смесь адреналина и честолюбия. Потом в местной больнице мне сделали рентген, и на снимке врач увидел, что да, у меня перелом, и что нет, лечения не нужно. Просто какое-то время стараться меньше пользоваться рукой, она сама заживет. Спустя несколько дней я уже мог тренироваться в спортзале, с предосторожностями и аккуратно. Кость срослась сама без особых осложнений. Хотя эта рука чуть отличается от другой – мизинец на ней чуть короче, но в целом она в порядке и работает без нареканий. Мне повезло, то был идеальный перелом.

На другом конце спектра – огнестрельное ранение в бедренную кость, которое может раскрошить целую секцию кости на маленькие осколки. Сила удара от такой травмы может совершенно уничтожить кость в непосредственном месте попадания. Эта часть кости может отмереть, что потребует удаления секции и соединения двух оставшихся концов кости. Такая операция укоротит кость, но конечность останется целой. Мне пришлось работать с человеком, у которого была именно такая травма и соответствующие осложнения. Даже если кость не отмерла при такой травме, она определенно будет раскрошена на мелкие осколки. То есть надо будет зафиксировать все части вместе, иммобилизировать их (предотвратить движение), пока все эти фрагменты не срастутся между собой. Этого можно достичь наложением снаружи спиц, которые пройдут насквозь и закрепят кость в одном положении. Внешняя поддерживающая конструкция позволит снять нагрузку с места перелома до тех пор, пока кость окончательно не срастется.

Иногда при травме страдает сустав, и тогда обычно мы имеем дело не с переломом кости, а с разрывом связок. Самым распространенным примером, наверное, можно назвать крестообразную связку колена. Футболисты и регбисты очень часто рвут именно эти связки. То же самое у собак. Это вполне реальный риск, когда самозабвенно бежишь, и неважно, гонишься ты при этом за мячом или просто вышел на пробежку. Крестообразная связка удерживает и стабилизирует коленный сустав. Без нее сустав болтается, и это причиняет очень сильную боль. Замена связки или по крайней мере ее функции необходима для многих животных. Есть много способов стабилизировать сустав, но каждый из них требует от хирурга значительных умений.

Итак, теперь мы имеем представление о проблемах, которые надо учитывать. Давайте двигаться дальше. За годы работы мне приходилось совершать довольно много ортопедических операций. По большей части я самоучка. Такое признание должно встревожить любого, кто понимает, как получают медицинское образование и квалификацию. Назвать кого-то самоучкой в медицине – это практически то же самое, что и назвать его некомпетентным выскочкой. Однако второе определение ко мне прошу не применять. Хотя я бы, наверное, и сам так подумал о любом враче, кто говорит, что он самоучка. А какой же самоуверенный выскочка так не скажет, правда? Однако это другое. Я стал самоучкой исключительно по необходимости.

Бордер-колли Бену было четыре года. Он перепрыгнул через забор в погоне за кроликом, его задняя лапа застряла в проволочном ограждении, и он вывихнул бедро. Все симптомы были налицо, точнее, явно видны по ноге – я уже с таким раньше сталкивался. Мы сделали Бену рентген, на котором вывих бедра был очевиден, что подтвердило мой предварительный диагноз. Сделать рентгеновские снимки – само по себе целое мучение. Я тогда практиковал в сельской ветлечебнице в Уэльсе, работал на пожилого владельца, который через несколько недель должен был уйти на пенсию, на покой. Так что можете себе представить, какой недосягаемой роскошью считались цифровые снимки? Даже автоматическая машина для проявки снимков была слишком дорогим удовольствием для Алана, владельца и главврача ветлечебницы в одном лице. У нас также не было ни комнаты для проявки пленки, ни центрального отопления, ни крепкой крыши, которая не протекала бы в разных местах. Конечно, мир давно уже изобрел все эти удобства, но до его лечебницы такие блага цивилизации не дошли.

А потому проявку рентгеновских снимков делали следующим образом.

1. Один врач забирается в шкаф, что под лестницей, с тремя кошачьими лотками. В одном проявитель, в другом вода, в третьем фиксатор. Забыл сказать, что предварительно из лотков надо было удалить все продукты кошачьей жизнедеятельности. Шкаф плотно закрывался изнутри с тем, чтобы обеспечить полную темноту. Все манипуляции внутри производятся исключительно на ощупь и по наитию.

2. Второй ветврач сидит снаружи в коридоре. В его работу входит придерживать ногой дверь шкафа, чтобы она не открывалась, при этом он упирается спиной в противоположную стену для дополнительного упора. Так он не дает лучам света проникнуть внутрь шкафа, иначе чувствительные рентгеновские пленки засветятся. Вторая его задача – запускать секундомер и командовать врачу в шкафу, когда опускать и вынимать снимки из лотков.

3. По команде второго врача с секундомером врач в шкафу должен опускать снимки по очереди в каждую из жидкостей и промывать в воде по мере необходимости.

Как только пленку проявили и зафиксировали, с ней можно работать. Сочетание антикварного оборудования и рудиментарных техник в большинстве случаев выливалось в плохого качества снимки. То есть вы смотрите на снимок и понимаете, что на нем «ни хрена не видно», а потому снова и снова начинаете все сначала… Однако после второй попытки снимки у нас получились, и на них мы увидели то, что нам было нужно.

Несколько манипуляций – и бедро вставлено на место. На ощупь все было нормально, и сам сустав был мягко вправлен. Иногда этого достаточно. Если бедро сидит в пазухе, то проблема решена. К несчастью, бывает и так, что выпавший сустав может растянуть или повредить связки и прочие сухожилия, которые его стабилизировали. И зачастую сустав вновь легко выпадает, и тогда нам потребуется постоянный хирургический фиксатор. Бен оказался невезучим. У нас было несколько доступных вариантов, но все они были специальными процедурами, что означало «дорогостоящими». Хозяин Бена, местный фермер, имел практичный взгляд на вещи. Бен был ему необходим как работник, а не как домашний питомец. Если он больше не сможет работать, то игра для него закончена. Фермер был не прочь заплатить минимальную сумму за лечение, но ничего свыше того, и уж тем более он не собирался оплачивать стоимость хирургической операции в специальной клинике. Без лечения Бену больше никогда не светило работать, да и ходить он тоже будет с трудом. Он мог бы передвигаться на трех лапах, однако боль в вывихнутом бедре постоянно досаждала бы ему и доставляла большой дискомфорт. Мы могли просто ампутировать лапу, однако фермер был предельно краток: либо мы его ставим на все четыре лапы, либо усыпляем. По глупости – причем по чудовищному непониманию своей глупости – я вызвался самостоятельно провести операцию под названием «остеотомия головки и шейки бедренной кости». Я звучал очень авторитетно, когда выговаривал эту фразу. Смотреть в справочнике, что она значит, я стал позже.

Бедренный сустав состоит из головки и паза. Головка – это окончание бедренной кости, а паз – это вертлужная впадина, сформированная частью таза. При выпадении головка больше не входит в паз и начинает натирать прилегающую кость таза; это очень больно. В ходе операции валик на головке кости удаляют, а саму кость выравнивают. Сустав будет навсегда разрушен, но окружающие мышцы могут сформировать псевдоартроз, или ложный сустав, который может ограниченно двигаться, но, что важнее, снимает ту боль, которая появляется от трения кости о кость. Это так называемое паллиативное вмешательство, которое осуществляется в качестве последнего средства для поддержания сносного качества жизни и избавления от боли. Кроме того, подобное хирургическое вмешательство осуществляется теми, кто понимает, что они делают. У нас таковых специалистов не было, а потому я начал готовится к мероприятию. Владелец клиники, Алан, заверил меня, что все необходимое оборудование в наличии. Сам он не мог в этом участвовать, но другой медперсонал был к моим услугам.

Я запланировал операцию через два дня и провел два вечера, усиленно зубря новый материал. Мне нужно было разобраться и запомнить, как осуществлять хирургический доступ, то есть как пробраться сквозь окружающую мягкую ткань к кости и не нанести ненужного и невосполнимого вреда. Медсестры собрали и простерилизовали набор инструментов. Могу только догадываться, как все это время Бен сидел дома и размышлял над благонадежностью хирурга. В назначенный день он явился в веселом настроении, хвост пистолетом. Наша подготовка прошла без сучка без задоринки, и не успел Бен опомниться, как уже лежал на операционном столе. Я выполнил хирургический доступ; опасливо рассек мягкую ткань вокруг сустава, добрался до самой суставной капсулы. Внутри нее есть короткое сухожилие, которое держит головку кости в суставной впадине. У Бена это сухожилие было порвано – разорвалось во время травматического смещения. До какой-то степени это облегчало дело, потому что мне не нужно было возиться и разрезать его сейчас. Вся мягкая ткань убрана в сторону, я мог подвигать головкой кости настолько, что можно было начинать ампутацию. Мне нужно было проломить шейку бедра, используя остеотом, который, по сути, является просто дорогущим долотом. Головка и шейка кости очень похожи на гриб. Шейка в данном случае является ножкой гриба, если уж совсем наглядно объяснять. Итак, вот она, кость, можно начинать ломать. Собравшись с духом после вполне удачно выполненного доступа, я сказал как можно более заправским «хирургическим» голосом: «Остеотом».

Последовала неловкая пауза, и медсестра Сара, оправившись от секундного недоумения, переспросила:

– Чего?

– Остеотом? – с надеждой в голосе повторил я.

Сара посмотрела на меня непонимающе.

– Что? – спросил я.

– Э-э, у нас такого нет, – ответила Сара.

– Что значит «у нас такого нет»? У нас что, нет остеотома? – опешил я. Такой поворот серьезно нарушил течение энергии ци в моем теле.

Поначалу я было пытался возмущаться, потом вступил в бессмысленные переговоры, быстро сдался и перешел к принятию. Остеотома не было. А ведь Алан заверял меня, что у них все было. Сара не стала скрывать, что Алан склонен к отдельным преувеличениям, и я попался на эту удочку. Конечно, это чрезвычайно важное замечание, но под моим руками лежит собака без сознания, а у меня нет нужного для операции инструмента. Мозги лихорадочно работали. Могу позвонить фермеру и объяснить ситуацию, тогда можно будет сразу усыпить Бена в течение следующих нескольких минут. Хозяин собаки не будет против; он и Алан знают друг друга уже давно. Я имею вполне законные основания сказать, что возникла проблема, для решения которой у меня не было необходимого инструмента. Он и не будет спрашивать о подробностях – он же из того поколения, когда люди верят тебе на слово.

Ну нет! Должен же быть какой-то выход. Если бы я попал в такую ситуацию сегодня, то знал бы, как с ней справиться. Точнее, сегодня бы такого не произошло. Но я из настоящего времени и не могу помочь себе тогдашнему, и тем горше моя печаль сейчас. Ладно, что же мне может помочь? Долото как минимум, или что-то вроде него. Только долота у меня тоже не было. К своему прискорбию, я не был последней моделью Терминатора, который мог превратить свою конечность в нужный хирургический инструмент.

Если только не…

В городке был магазин скобяных товаров. Там должны продавать долото. То есть обыкновенные столярные, а не ортопедические инструменты, но ведь в моем-то положении выбирать не приходится. Я быстро прикрыл рану влажными пеленками, стянул с себя перчатки, сказал медсестрам присмотреть за Беном. Сам бросился сломя голову вниз по улице в скобяную лавку. Продавцы в магазине хорошо знали Алана, а потому любезно согласились записать на его счет два долота. Два, потому что мне нужен был запасной – на случай, если я уроню или сломаю первый. Выбор модели был несколько затруднительным. Я выбрал с деревянными ручками. Они, конечно, не пройдут основательно стерилизацию, но зато и не расплавятся в автоклаве (специальное устройство для прожарки и стерилизации хирургических инструментов). Температура в автоклаве доходит до 130 градусов, там пар, так что деревянные рукоятки вряд ли воспламенятся. Я помчался бегом обратно в операционную. Тут же засунул долота в автоклав и поставил на самый скорый режим, какой там был. Может, они и не простерилизовались как надо, но Бену уже дали антибиотики, так что будем надеяться на нужный эффект; по крайней мере так я себя убеждал в тот момент. Пока автоклав работал, я выпил чашку чая, в страхе на него поглядывая и ища признаки возгорания. Цикл прожарки прошел без инцидентов. Я снова обработал руки, натянул перчатки и, вооруженный новым инструментарием, продолжил операцию. Первое долото сработало на славу. Оно вошло в шейку бедра как нож в масло. Очень важно обработать рашпилем оставшийся край до гладкости, чтобы избежать трения кости, что, как мы помним, невыносимо больно. Я довольно долго полировал кость, чтобы добиться наилучшего результата, на какой только был способен. С костью покончено, я выдохнул с облегчением. Закрыл мягкие ткани, затем зашил кожу. Я сделал все, что мог. Теперь остается только ждать исхода. Должно пройти от шести до восьми месяцев, пока все окончательно не заживет. Но мне хотелось бы узнать пораньше, как идут дела и не запорол ли я всю операцию. Конечно, я бы злился на себя, если бы операция не удалась, ведь в конце концов это бедняге Бену придется за всех страдать.

Приехал фермер и забрал собаку домой. Он нес его бережно на руках и положил в багажник Land Rover, на дне которого была постелена солома, прикрытая старыми простынями. Просто здорово: нет ничего лучше, если хотите, чтобы в рану попала инфекция. Я предупредил фермера, чтобы они не выводили собаку на улицу, кроме как в туалет, в течение по крайней мере ближайших 10 дней. Затем последуют физиотерапия на несколько недель и медленная реабилитация. Я хотел осмотреть Бена через два дня и проверить на предмет инфекций или заражения, снабдил фермера длинным списком всего того, что можно и чего нельзя, а также дал свой мобильный для связи.

Четыре дня спустя фермер приехал с Беном без предупреждения и без извинений. Бен определенно провел много времени на улице, потому что был весь грязный. Было ясно, что фермер не прислушался ни к единому слову, что я ему сказал. В довершение всего фермер был разочарован. Ведь Бен явно хромал. Я еле сдержался и буквально прикусил язык. Конечно, бедолага будет хромать. Ведь я же ему отчекрыжил кусок от самой крупной кости в теле деревянным долотом. Может быть, владелец сам захочет почувствовать на себе, каково это? И мы тогда посмотрим, как он будет скакать на больной ноге? Понятное дело, что этому дураку такое предложение вряд ли придется по вкусу. Я попенял ему на его безрассудство и рассказал еще раз про необходимый послеоперационный уход. Я отметил, что надо будет снова привезти Бена на осмотр через два дня. Теперешнее его состояние вполне удовлетворительное. Пес позволил мне дотронуться до его ноги и даже пошевелить ею, она двигалась вполне свободно. Как и все колли, Бен был крепким мальчиком. Через четыре дня они снова приехали в клинику. И опять Бен был весь в грязи, даже в более запущенном виде, чем до того. Его хозяин был недоволен, он жаловался, что Бен не способен работать на полную катушку. Несмотря на мою нерелигиозность, в тот момент я молил о молнии, которая поразит этого клоуна прямо в его тупую башку – так мне не придется душить его голыми руками. Но Бен выглядел более энергичным, и нога у него двигалась лучше. Он давал на нее полную нагрузку. Я подозвал его к себе, пес подошел, подпрыгнул и встал на задние лапы, а передние упер мне в живот. Я потрепал его по голове, зная, что у него все будет нормально. Несмотря на мои огрехи и дубиноголовость его хозяина, нога у пса заживет и с ним все будет хорошо.

После этого я Бена больше не видел; в той клинике я был временным врачом, и мой последний день работы был и последним днем существования самой организации. Алан уходил на пенсию, он решил продать клинику другому местному ветеринару. То были странные последние недели на работе. Я наслаждался тем временем, но видел, как все это трудно было для Алана. Ведь он проработал 40 лет на одном месте. Клиника была для него не просто местом работы, это была его самоидентификация. Не раз я замечал в его глазах слезы, когда он думал, что его никто не видит.

Вообще удивительно: прошло так много лет, а я до сих пор вспоминаю Бена с нежностью. Очень надеюсь, что ему удалось проработать много-много лет после операции. Мало есть на свете того, что доставляет колли большее удовольствие, чем пасти овец, ведь это у них в крови – порода выведена для такой работы. Я рад, что сумел дать Бену еще несколько лет, чтобы он мог заниматься любимым делом.

После того случая мне довелось делать много ортопедических операций. Теперь я намного увереннее и радостнее ставлю пластинки на кошачьи лапки, вживляю скобы в сломанные запястья собакам, использую более сложные внешние каркасные фиксаторы для непростых переломов. Я даже как-то прошел курс повышения квалификации и заплатил за него 1600 фунтов, хотя оказалось, что за свою рабочую практику я узнал намного больше, чем мне дали на тех курсах. Инновационные технологии также приносят много выгоды: они революционно изменили перечень наших предлагаемых услуг. Цифровая радиография (рентген) помогает измерить размер кости виртуально. Я потом могу заказать необходимые импланты и детали, они будут доставлены на следующий день. Наборы приспособлений мелких размеров позволяют лечить даже самых миниатюрных пациентов, а хирургические комплекты, в которых все инструменты заранее предусмотрены, представляют меня как врача в самом выигрышном свете – намного лучше, чем я есть на самом деле.

Совсем недавно была моя очередь дежурить на смене в клинике, с которой я регулярно сотрудничаю. На прием был записан кот, которому надо было сделать ампутацию. Я изучил рентгеновские снимки и посчитал, что его травму можно вылечить, но ни у кого в нашей практике не было необходимых навыков. Перелом случился несколько дней назад, моя смена заканчивалась в тот день, а потом я должен был уехать, так что либо сегодня, либо никогда. Я подошел к одной из медсестер и спросил: а что если мы попытаемся вместо ампутации спасти конечность? Она радостно заулыбалась. «Я знала, что вы так скажете!» Мы тут же стали собирать все необходимые вещи для операции. От предыдущих хирургических процедур всегда остаются неиспользованные материалы, так что мы поскребли по сусекам и собрали все, что нужно для сохранения лапы.

Спустя несколько месяцев я был в той же ветклинике, шел с парковки – и слышу, что меня окликает какой-то парень из машины: «Вы Гарет?» Я с опаской подтвердил, что да, меня так зовут.

– Вы спасли лапу кошке моей дочери!

Мы поболтали об этом, и уж конечно, весь день потом у меня было отличное настроение. Интересно, ведь раньше я этого человека не встречал, как и он меня, то есть он узнал меня на парковке по чьему-то описанию. Скорее всего, ему меня описали как низенького шотландца, похожего на шимпанзе, ну или в подобных выражениях, так что я не очень-то задираю нос и не испытываю головокружения от успехов.

До сего дня мне определенно везло. Хотя свою собаку я непременно отправлю к специалисту, будь у меня деньги. Я рекомендую всем владельцам животных поступать таким же образом. Но бывает, что иногда денег нет, а мне приятно, что удается удовлетворить свою тягу к хирургии. Если кратко описать, в чем же заключается эта страсть к хирургии, то, наверное, можно сказать так:

«Собака поломака, собаку починяка».

Если вы ветврач, то ничего лучшего для вас быть и не может.

Глава 8. Самсон

Мало найдется слов, от которых сердце простого ветврача сжимается от страха, но слово «лошадь» внушает ужас.

Тогда я работал в средней полосе Уэльса. Когда я приехал на новое место работы, владелец ветклиники, Дейв, сразу дал мне понять, что не приветствует у себя лошадей и их владельцев. На его счастье, среди пациентов клиники лошадей не наблюдалось. По всей вероятности, потому, что сами лошади и их владельцы Дейва тоже особо не жаловали. Зато был там один местный лошадиный врач, который обслуживал разных конных резидентов, обитавших на прекрасных уэльских холмах. Однако он имел привычку уходить в отпуск и делал это довольно регулярно, что было весьма эгоистично с его стороны. И вот в этот-то момент на манеж выходили мы. Или же, точнее, я. Дэйв очень вежливо, но твердо дал понять, что если потребуется, то именно я буду иметь дело с кавалерийским батальоном на лечении. В его защиту скажу, что я был и не против и даже сам вызвался на волонтерских началах лечить лошадей, ибо их я очень люблю и всегда искал случая вновь вспомнить лошадиную ветеринарию. Надо также сказать, что постоянный лошадиный врач уходил в отпуск, когда ему вздумается, и редко кого-то ставил в известность о своем отсутствии. А потому лошадь у нас на пороге могла появиться как гром среди ясного неба.

Мне позвонили ранним утром и пожаловались, что у лошади «удушье». У людей под удушьем обычно понимается невозможность нормально дышать, то есть люди начинают задыхаться. У лошадей обиходный термин «удушье» (это понятие используется в быту и не является узкоспециальным медицинским термином) означает, что произошла закупорка пищевода – трубки, идущей от рта к желудку. Это может вызвать затрудненное дыхание, но на самом деле трахея (дыхательная трубка) не затронута.

По моему опыту, одной из самых распространенных причин, почему лошади начинают задыхаться, является поедание неразмоченного жома сахарной свеклы, особенно в несметных количествах. В этот раз конь-проныра выбрался из своего загона в конюшне и пробрался туда, где хранился этот вкусный корм. Хозяйка оставила незапертым ящик с кормами, потому устоять перед соблазном коню было просто невозможно.

Хоть ситуация и не была из числа чрезвычайных – в том смысле, что жизнь животного не была под угрозой, – тем не менее удушье может вызвать серьезное расстройство, и чем дольше это состояние игнорируется, тем тяжелее последствия. Свекольная мякоть разбухает при контакте с    водой. Слюна в основе своей тоже вода, она поглощается свеклой и усугубляет закупорку пищевода. Причем масса не только разбухает, но и становится клейкой и крепко пристает к стенкам трубки. Одновременно в пищеводе могут возникнуть спазмы, что тоже повышает серьезность состояния. Лошадь все это время испытывает крайний дискомфорт, пытается кашлять, чтобы избавиться от образовавшейся пробки. Все вместе приводит к тому, что слюна, которая в нормальном состоянии сглатывается, теперь идет обратно вместе с кусочками пищи. В состоянии шока лошадь может вдохнуть эту жидкую смесь слюны и еды, и она попадет в легкие. Это может вызвать пневмонию, воспаление легких, а такое развитие событий уже весьма серьезно угрожает жизни животного.

Я только вернулся с ночного дежурства, а потому в машине было все необходимое для выезда на вызов. Наш спасательный комплект для экстренных случаев чрезвычайно скуден; любой уважающий себя лошадиный врач просто бы посмеялся над моей аптечкой первой помощи. Но было уже слишком поздно беспокоиться по поводу содержания комплекта – что есть, с тем и придется работать.

Приехав на место, я первым делом познакомился с хозяйкой, которая, понятно, была очень расстроена и ругала себя за легкомыслие. Ведь ей было известно, что этот конь умеет открывать дверь стойла. Лошади – очень умные животные, а некоторые до того сообразительные, что спокойно справляются с задвижками и крючками на дверях. Они искусно управляются с ними с помощью губ, языка и зубов, так что любые запоры, щеколды и прочие шпингалеты для них не преграда. Так еще в этом конкретном случае ящик с кормами вообще был без замка, потому что никому и в голову не приходило, что лошади могут туда забраться. Я не стал выдвигать никаких упреков, ведь Самсон все это время пытался выкашлять еду, пыхтел, потел и явно мучился.

Самсон был крупным конем и очень страшным. У лошадей вообще часто бывают свои закидоны. Они представляют определенную и весьма значительную опасность. Для начала – лошади умеют кусаться. Меня один раз уже кусала корова, но для коров это нехарактерно и вообще – это не по их части. А вот лошади, напротив, весьма в этом искусны и часто кусаются назло. От их укуса может остаться довольно обширная рана с кровоподтеками. Да и в целом лошади крупнее и выше человека, даже если это здоровый мужчина. У лошадей в наличии четыре конечности, и, в отличие от коров, они способны довольно резво лягаться всеми четырьмя в разные стороны, хоть и не сразу всеми одновременно. Вряд ли кто забудет, если к нему хорошенько приложится лошадь своим копытом, которое еще и обуто в железную подкову. Металлические подковы невероятно эффективны в передаче силы удара. Даже шаловливый тычок может оставить на теле большой синяк или же сломать кость. А если конь лягнул с явным намерением нанести урон, то считайте, что противник погиб. Рогатый скот намного медлительнее и более неуклюж, чем лошади. Ведь они весьма атлетичны, могут вставать на дыбы и бьют прицельно как передними копытами, так и задними. Ну а еще они могут применять другие тактические приемы: например, прижать к стенке всем корпусом, забодать мощной головой и тому подобное. За свой стандартный трудовой стаж любой лошадиный ветеринар должен быть готов в среднем получить семь-восемь производственных травм, треть которых потребует госпитализации, ну а в процентах десяти из всех случаев не исключена потеря сознания у врача. Лечение лошадей считается одним из самых опасных занятий в мирное время в Соединенном Королевстве. Совокупно такая специальность может считаться более рискованной, чем традиционная роль пожарного, где тоже хватает опасностей, но есть и свои преимущества, которых ветврач лишен, а именно: у пожарного намного больше времени на сон, физическую подготовку и есть возможность участвовать в соблазнительных фотосессиях для модных календарей.

К счастью, Самсон оказался миролюбивого нрава. Для начала надо было сделать ему успокоительный и обезболивающий укол. Седативное средство поможет в двух аспектах. Во-первых, конь расслабится и, возможно, спазмы в пищеводе сократятся и удушье уменьшится. Во-вторых, если он будет спокоен, то я смогу провести осмотр и, возможно, без его активного сопротивления. Хозяйка коня надела на него оголовок с чомбуром – крепкой веревкой, с помощью которой она могла контролировать движения его головы. Пока она управлялась с упряжью, я набрал в шприц ацепромазин и буторфанол. Ацепромазин – это транквилизатор, а буторфанол – опиоидный анальгетик. В сочетании два вещества обеспечат необходимый уровень седации, но конь будет стоять на ногах. Я набрал нужное количество и ввел инъекцию Самсону в яремную вену. Обнаружить ее у Самсона было труднее, чем обычно: конь был мускулистый и любитель чего-нибудь пожевать, так что мне пришлось потрудиться, чтобы нащупать вену в основании его мясистой шеи и пережать ее левой рукой. В правой я держал шприц с лекарством. Дождался, пока вена достаточно набухнет, и потом медленно ввел иглу. Немножко оттянул поршень назад, и втянувшаяся в шприц темно-красная кровь подтвердила, что в вену я попал; затем нажал на поршень и ввел весь препарат. После этого я оставил хозяйку с конем, а сам пошел к машине за необходимыми материалами. Мне нужна была распорка для рта, чтобы Самсон не закрывал его, пока я буду проводить осмотр. Также мне понадобится вода, причем очень много – для промывания желудка, зонд и воронка.

Я рысью потрусил к машине, собрал все необходимые инструменты. Когда вернулся, увидел, что Самсон уже клюет носом, его голова была низко опущена – успокоительное начало действовать. Роторасширитель, или зевник, выглядит как пыточный инструмент, которым наверняка пользовалась испанская инквизиция в моменты особо пристрастного дознания. Его надевают на голову; там есть две петли, которые цепляют за верхние и нижние резцы. Это позволяет раскрыть пасть животному, храповой механизм не дает ей закрываться, а я могу осмотреть ротовую полость и не бояться, что меня укусят. Мне надо было убедиться, не застряла ли у него во рту еда и могла ли она перегородить дыхательные пути. Я недолго возился с зевником. Потом хозяйка подлезла под голову коня, уложила его нижнюю челюсть себе на плечо и поднялась – теперь морда была прямо на уровне моих глаз и мне было легче «смотреть дареному коню в зубы». С налобным фонарем мне было все хорошо видно, и я тщательно осмотрел и ощупал, что у него во рту. Из горла торчали ошметки свеклы, которые он сумел откашлять, и все это было размочено слюной; пришлось убирать эти остатки пищи, чтобы не заслоняли обзор. Осмотр зубов тоже был не лишним, с ними проблем не было. Зубы у лошадей растут всю жизнь, и те, что слишком выступают, могут причинять вред. Любые проблемы с зубами у лошадей влияют на то, насколько качественно они пережевывают пищу, и если недостаточно хорошо, то крупные куски непрожеванной еды тоже могут застрять в пищеводе. Но у нашего Самсона зубы были загляденье. Я снял зевник. Теперь переходим к следующему этапу.

Шаг 2 – надо вставить носопищеводный зонд. То есть надо ввести резиновую или пластиковую трубку через нос, вдоль задней стенки гортани, в пищевод. Важно подобрать правильный размер и длину, хорошенько смазать зонд вазелином, потому что у лошади в носу есть очень нежные костные структуры под названием «носовые раковины». Травма этих костей весьма болезненна и может привести к сильному кровотечению. Травмирование в какой-то степени неизбежно, поэтому необходимо соблюдать предельную осторожность. Я на глазок прикинул длину и диаметр зонда, сделал отметку на трубке. Теперь надо было аккуратно вводить хорошо смазанную трубку через ноздрю. Настойчивое поступательное движение обычно проталкивает трубку туда, куда нужно. Как только она пройдет твердое небо (зонд проходит над сводом рта лошади), трубка начнет спускаться вниз по гортани. Гортань – это место, где дыхательная и пищеварительная системы встречаются. Она играет важнейшую роль в защите дыхательных путей. Когда мы едим и пьем, эпиглоттис, то есть надгортанник, закрывает вход в трахею и проводит пищу в пищевод. То, что эти две системы, которые должны существовать порознь по соображениям безопасности, пересекаются в этом месте, вызывает у меня предположение, что, видимо, так было задумано богом. А если не богом, то тот, кто это сделал, вероятно, очень торопился, да так, что делал все в суматохе в последний момент, прямо как в офисе доделывают все дела перед рождественской вечеринкой. Почему бы не сделать две отдельные дырки: одну для еды, а другую для воздуха? Это что, так трудно? Уж наверняка бы это облегчило мой труд. Ну да ладно. Когда зонд дойдет до края мягкого неба, важно замедлить ввод и позволить лошади самой «заглотнуть» зонд. Потом по ходу спуска зонда надо прощупывать шею лошади и контролировать, чтобы он попал в пищевод. Если у вас есть под рукой лошадь, то можете потрогать среднюю часть ее шеи, там вы нащупаете такую ребристую трубку, почти как шланг пылесоса, – это трахея. Сразу за ней идет мышечная трубка пищевода. Ее сложно нащупать, потому что между приемами пищи она обычно схлопывается и становится плоской. Но гибкий резиновый носопищеводный зонд прощупывается очень даже неплохо, потому что он расправляет пищевод, пока спускается. Крайне важно, чтобы зонд попал в пищевод. Если зонд пойдет в трахею, то вы рискуете начать промывать водой легкие животного. Чуть-чуть перельете воды – и все: ваше животное захлебнется на пустом месте.

Я медленно и аккуратно проталкивал вниз зонд, остановился, чтобы конь его заглотнул дальше, снова начал толкать внутрь и, когда он достаточно вошел, отдал конец зонда хозяйке, чтобы она его подержала. Опять-таки крутая гора мышц на шее Самсона затрудняла прощупывание местоположения зонда, я попросил хозяйку немного пошевелить им в разные стороны, чтобы понять, где он находится. Еще немного стараний – и зонд дошел до места. Я почувствовал, как трубка уперлась в препятствие. Теперь надо было ввести немного воды, а потом дренировать ее обратно. Я буду повторять такие промывания, пока не размягчу края пробки. Также с помощью зонда я буду немножко поддавливать на пробку, может быть, она пройдет дальше в желудок, на что я очень надеюсь. Все эти манипуляции требуют терпения и аккуратности. Слишком много воды – конь захлебнется, сильно передавишь зонд – можно нечаянно проткнуть пищевод, и все его содержимое попадет в грудную клетку, вот тогда коню кирдык. Уверен, что инструментарий и процедура промывания со временем улучшились, но тогда мои действия напоминали танец вприсядку с головой коня (очень неуклюжий и топорный танец), в котором мы с хозяйкой синхронно жонглируем подпругой, недоуздком, чомбуром, зондом в желудке коня, воронкой в зубах, периодически наливаем в воронку и сливаем воду. Не нужно, наверное, и говорить, что очень скоро мы двое, врач и хозяйка, вымокли до нитки, еще и были покрыты свеклой с головы до ног. Спустя полчаса такого синхронного плавания я чуть-чуть дальше толкнул зонд – и вдруг он легко прошел вперед. Я посмотрел на отметку, которую поставил на трубке, и, судя по ней, зонд дошел до желудка. Мы освободили Самсона!

Я еще раз метнулся галопом к машине, вернулся с антибиотиками и противовоспалительными инъекциями. Антибиотик нужен на случай, если конь все-таки вдохнул какое-то количество жидкости (это неизбежно). Тогда мы сможем предотвратить развитие пневмонии. Противовоспалительное лекарство снизит любое избыточное воспаление, которое может привести к тому, что у коня опять случится удушье. В любом случае эти инъекции послужат болеутоляющим средством. Инъекции сделаны. И тут Самсон начал немного приходить в себя. Пора было вынимать зонд. Я не раз выступал «на родео» с таким номером. Нередко случалось, что при вытаскивании зонда может пойти кровь. Из-за размеров коня и его мощного дыхания может получиться «кровавый туман» – зрелище не для слабонервных, многие начинают паниковать. Поэтому я заранее предупредил хозяйку, кстати, ее звали Сэлли, что может возникнуть такое последствие. Я так ей и сказал: «Из носа может пойти кровь. Будет выглядеть ужасно, но не волнуйтесь, это ненадолго».

И вот я вытащил из носа зонд, пошла кровь и… не переставала идти. У Самсона из носа хлестала кровь! Просто фонтаном! Я повторил еще раз все, что до этого сказал Сэлли. Что «это нормально, не о чем беспокоиться. Ну пошла носом кровь, подумаешь, бывает, я видал похуже кровотечения на матче регби». Хотя одновременно с этими словами, которые я произносил вслух, у меня в голове проносились совершенно другие мысли, абсолютно противоположные. Мой внутренний голос орал: «Черт! Опасность! Опасность! Че-е-ерт, сколько кровищи-и-и, блин блинский, чо дела-а-ать?!»