Никогда не связывайтесь с животными. О жизни ветеринара

– Ну вот видите, работает, – подытожил он.

Я не нашел, что сказать. Вот стою я там в полной уверенности, что это я своими титаническими усилиями смог намотать жгут и остановить кровотечение у брыкающегося исчадия ада. И мы еще даже до абсцесса не добрались, а у бычка уже есть рана, и он потерял много крови, тем не менее он все еще живой и ему ничуть не хуже, чем до того, как я прибыл на место бойни. По сумме фактов можно сказать, что мои усилия пока что успешны. Бык ведь еще жив. А вот поди ж ты, оказывается, какое-то волшебное средство сработало на расстоянии – и тому человеку не надо было потеть и пыхтеть, в отличие от меня. Мы с фермером договорились, что вскрытие абсцесса может подождать денька два. А пока бычку надо делать уколы с антибиотиками и противовоспалительные.

Вернувшись в ветклинику, я пошел к боссу для разбора полетов. Я рассказал ему в красках и даже инсценировал особо драматичные моменты утренней корриды, хотя сейчас думаю, наверное, зря я так сильно махал руками и ногами. Я так увлекся драмой, что боссу стало неловко, а вдруг я попрошу его взять на себя роль быка, чтобы показать весь спектакль для остального медперсонала. Однако по ходу развития пьесы ему стало понятно, куда зашел сюжет.

– Так он позвонил своему двоюродному брату, да? Тот же седьмой сын седьмого сына, ты же знал об этом?

– Ну теперь знаю… – согласился я.

– У него же есть особое средство, ты знал об этом? – добавил босс.

В тот момент я понял, что пора прекращать этот разговор, потому что мне тоже срочно понадобилось «средство». Я пошел на кухню и сделал себе крепкого чаю. Время было еще раннее, дообеденное, а потому с более крепкими напитками придется подождать до ужина.

В своей жизни я видал всякое, когда в надежде на хороший приплод в будущем выбрасывают коровью плаценту в терновый куст и он там гниет, весь покрытый мухами, и до ведер, затянутых свежесотканной паутиной, которая могла остановить кровотечение, если наложить на рану. И в каждом случае от врача требуются сила переубеждения и понятная коммуникация. Будет несправедливым утверждать, что вера в народную медицину ограничивается лишь неграмотными фермерами из глубинки. Есть много жителей городов и даже профессиональных медиков, кто практикует методики, которые не имеют доказанной эффективности. Мои личные профессиональные установки также меняются со временем. Мы, практики от науки, должны быть бдительны, дабы не сформировать у себя ложных стереотипов. Когда рекомендуют или, наоборот, дискредитируют какую-то новую терапию, лекарство или вакцину, то у нас есть склонность сразу судить, «это работает» или же «чепуха, это не работает». Ведь на самом деле в наших словах подспудно сидит следующая установка: «согласно текущей доказательной базе и пониманию процессов…» И всегда будет полезным, возможным и допустимым менять свои взгляды и подходы к лечению. Что могу сказать на данный момент? Согласно текущей доказательной базе и пониманию процессов, у седьмого сына седьмого сына определенно могут быть шесть братьев и шесть дядей и между собой эти мужчины могут легко разыграть футбольный матч для двух команд по семь игроков в каждой. И это единственная суперспособность, которой они обладают.

Глава 4. Кесарю кесарево

Весна – самое горячее время, когда большинство наших клиентов-фермеров готовятся к появлению ягнят и телят, которых потом надо будет растить, откармливать и – в чем и состоял весь расчет – продать с прибылью. Коровий молодняк поначалу выглядит одинаково: это забавные и глупые телята. Но их ждет разная судьба. Одна из трех. Если это телочки, то они могут пойти на замену в стадо, где займут место старых коров, у которых с возрастом и болезнями продуктивность снизилась. Если же они не пойдут в стадо, то их ждет фабрика бургеров. Большинство бычков последует за телками: их тоже сперва откормят, а потом сдадут на колбасу. Если же теленок вытянет счастливый билет в подобии коровьей лотереи, то у него могут оказаться отличные природные данные и хорошая генетика. Такая удача дает ему шанс стать племенным быком-производителем. Его жизнь будет проходить в относительной роскоши, время от времени от него будет требоваться только покрывать как можно больше коров в нужные сроки. Есть вариант с искусственным осеменением, при котором к быку будут по-прежнему относиться по-королевски, но корову он увидит лишь издалека, а сбор семенной жидкости будет осуществляться в искусственной вагине или же с помощью электроэякуляции, что предполагает использование ректального зонда и электричества. Этот способ сбора семени сейчас является самым распространенным, обычно его применяют ветеринары, работающие на племенных предприятиях. Я точно не знаю, является это предпочтительным выбором для самих быков или же это показатель научного прогресса.

Гипотетически фермер заинтересован в том, чтобы его корова была осеменена лучшим из имеющихся в наличии быков. Довольно много наших фермеров следят за экономикой и пытаются заполучить самых крупных телят. Итак, если вы откармливаете скот на мясо, то логика вполне простая: чем больше животное, тем больше на нем мяса и тем лучше это для фермера. Однако у этой формулы есть одно слабое место – родовой канал матери. Если теленок больше, чем родовой канал, то он не сможет родиться обычным путем, то есть per vaginum. Вместо этого придется делать кесарево сечение, и теленок выйдет из чрева матери через «боковую дверку». К сожалению, непросто оценить заблаговременно, насколько высока необходимость кесарева сечения, хотя есть факторы, которые могут повлиять на вероятность такой операции. Сегодня профессиональное разведение скота производится с использованием так называемого индекса племенной ценности (ИПЦ). Он показывает относительную ценность генетического фонда животного наряду с другими коммерчески важными характеристиками. Учитываются многие факторы, такие как легкость отела, вес при рождении, сроки беременности. Если у быка высокий индекс по «легкости отела», тогда в стаде, где использовали его генетический материл, будет меньше кесаревых сечений. Обратное можно сказать о показателе «вес при рождении». Крупные телята будут чаще застревать по вполне объективным причинам. Племенная ветеринария – это совершенно отдельная область, и я с ней давно не соприкасался.

Вся эта информация очень занимательна и интересна, и конечно же, фермерам, моим коллегами, да и мне самому не мешало бы побольше об этой сфере знать. Однако когда я закончил университет, система оценки ИПЦ не была еще достаточно хорошо разработана. Да и необходимые для этого технологии были еще в зачаточном состоянии. Относительно небольшие стада животных, отсутствие аналитических инструментов, финансовые ограничения и нехватка времени означали, что большинство фермеров узнавали о необходимости кесарева сечения старомодным способом – в момент, когда мать не могла разродиться. Многие телки телились самостоятельно, и у них это отлично получалось. Однако все хорошее когда-нибудь заканчивается – и тогда жди звонка.

Мобильный на прикроватном столике зазвенел. Я крепко спал, и не потому, что не беспокоился, что будут звонки, а потому, что их было так много, что я уже перестал принимать душ, приехав с очередного вызова, разве что если это было совсем необходимо. Вместо того чтобы тратить нескольких минут на душ, я предпочитал это время поспать, а потому просто сбрасывал с себя верхнюю одежду и валился на кровать. Постель я менял раз в неделю после дежурств в выходные. Я тогда жил в квартирке над нашей ветклиникой и пользовался стиральной машиной там же, а потому мои простыни шли в стирку вместе с собачьими пеленками, ведь технически это все считалось постельным бельем. Моя одежда валялась тут же у кровати, чтобы я мог ее быстро накинуть на пути из дома. До сих пор удивляюсь, почему у меня тогда не было девушки.

Я заворочался в темноте, светящийся экран телефона на тумбочке так резал глаза, что я сперва не мог сфокусироваться и схватить трубку. Конечно же, от моих неуклюжих попыток поймать телефон он ускакал прямо на пол, где я его настиг, и нажал «принять звонок» и поднес трубу к уху.

– Ветклиника «Гринкантри»! – доложил я в трубку, возможно, чересчур громко.

– Это Симус Фланаган звонит; у меня тут корова телится, мне нужен ветврач.

– Понял, – ответил я, – а вы к нам раньше обращались? Что-то я вас не припомню, можете назвать свой адрес?

Я уже сумел спустить ноги на пол и сидел на кровати, схватив ручку и блокнот, пытаясь записать, как ехать к нему на ферму. У меня уже выработалась своя скоропись, ведь местные всегда говорили слишком быстро и я просто не успевал за их объяснениями – надо было все тут же записывать. Окружная дорога была просто кругом, в центре которого я ставил букву или цифру, обозначающую съезд; «ОП» означало направо от кольца; «^5» значило ехать прямо пять миль, «+Л» – повернуть налево на перекрестке. Я не успевал записывать: его инструкции были такими плотными и густыми, в которых то и дело мелькали тракторные стоянки и прочие местные ориентиры. Наконец, когда он закончил объяснять дорогу, я записал еще и номер его телефона для связи и завершил разговор.

– Выезжаю, скоро буду, – соврал я, зная, что никуда я не выезжаю, пока не выпью чашку кофе в надежде хоть чуть-чуть проснуться, иначе «скоро» я мог оказаться только в канаве в перевернутой машине.

Был час ночи воскресенья. Я проработал полный рабочий день с 08:30 пятницы и заступил на дежурство в 18:00 в пятницу; этот вызов был уже 23-м. За все это время я не спал больше 45 минут подряд. Некоторые звонки были простым беспокойством, типа звонит фермер и спрашивает, когда можно забрать лекарство; но большинство звонков требовало моего выезда на ферму. В основном это были сельскохозяйственные вопросы, но нет-нет да и попадался какой-нибудь заболевший кот или больная собака. Между коллегами у нас было негласное правило, что мы не дергаем второго врача, то есть того, кто стоит «вторым на вызов», разве только если ты совершенно не справляешься. А посему… мне приходилось иногда очень туго, но я старался выплывать самостоятельно и держать голову над водой до последнего; и кстати, такая привычка по сей день остается моей проблемой.

Машина была готова, я всегда сразу по приезде с вызова пополняю запасы медикаментов, а потому мне нужно было лишь налить в термокружку кофе – и я мог трогаться в путь. Я открыл дверь машины, и тут же мне в нос ударила вонь. Сочетание самых разнообразных миазмов: мокрые веревки, грязные резиновые сапоги, спецодежда, заляпанная навозом, как ни старайся, а ведь начисто не отмоешь, да и смысл? Этот непередаваемый букет запахов еще не додумались бутилировать, а ведь его можно использовать как несмертельное химическое оружие против всяких гламурных медиаинфлюенсеров, собирающих толпы фолловеров. И тем не менее даже к такому зловонию со временем привыкаешь, я забрался в машину, включил зажигание и отправился в дорогу. Инструкции я приклеил скотчем к рулю, все указания были довольно точными, и не успел я опомниться, как уже заворачивал на дорогу, ведущую к ферме Клэр. По днищу моей многострадальной машины застучали какие-то камешки и булыжники, что означало – я на правильном пути, еду по сельской грунтовой дороге – и теперь нужно быть аккуратнее, чтобы не заехать в яму или не напороться на какое-нибудь препятствие.

Когда я заехал на фермерское подворье, в свете фар увидел мистера Фланагана и его сына, они уже меня заждались. Я вышел, поздоровался и начал облачаться в спецодежду и сапоги.

– Меня зовут Гарет, – представился я.

– Симус, – кратко ответил фермер, и мы пожали руки.

– Ну, показывайте вашу девочку. Как думаете, что там? – спросил я.

– Кесарево, конечно, – ответил фермер. – Она еще нетель, молодая, я не уследил, а ее бык уже обгулял.

Это была типичная бесхозяйственность, к сожалению, так широко распространенная. Всего лишь один укол, сделанный вовремя, мог прервать беременность, и мне тогда не надо было бы ездить спросонья по ночам, мы оба это понимали, а потому какой смысл разбрасываться теперь словами и «сокрушаться над пролитым молоком»? Грузовик на дворе явно свидетельствовал о том, что мистер Фланаган фермерствует лишь по случаю, основная его работа – это продажа сельхозтехники.

Симус двинулся вперед, мы прошли через старую постройку, вышли с другого края и оказались в более современном хлеву, крытом волновым шифером. Зайдя внутрь, я прикрыл за собой ворота и тут же услышал, как моя пациентка замычала в муках: она явно страдала, не могла разродиться. Симус открыл другие ворота – там в загоне лежала бедная телочка лимузинской породы. Она, повернув голову назад, смотрела на свой круп: видимо, не могла понять, почему теленок до сих пор не вылезает. Решиться на кесарево сечение не так-то легко. Это довольно большая хирургическая операция, и во время нее много чего может пойти не так. Условия в хлеву далеки от стерильных, так что послеоперационные инфекции довольно часты. Всем лучше, когда теленок рождается естественным путем. Есть пара приемчиков на всякий случай, но вряд ли какой-нибудь из них сработает сейчас.

– Мне надо ее осмотреть, хотя кажется, что без кесарева не обойдемся, – сказал я.

Я нанес на руку смазку и подошел поближе к роженице. Она тут же поднялась на ноги и постаралась увернуться от осмотра.

– Придется поместить ее в станок, – сказал я.

Мы поместили ее в специальный бокс, зафиксировали ремнями голову. Если потребуется делать операцию, то нам нужно, чтобы она была крепко привязана. Я продолжил осмотр. Поднял ей хвост и приготовился к тому, что в следующие несколько секунд мне предстоит залезть в дерьмо по уши. Рядом стояло ведро с водой, надо было сперва промыть ей зад, чтобы потом залезть рукой внутрь во влагалище. Даже когда я осматривал ее изнутри, она пыталась выдавить из себя теленка, я это ощущал по тому, как крепко мышцы сжимали мою руку и прижимали к костям таза. Таз у нее был узкий из-за незрелого возраста, а плод – чересчур крупным: у него не было и шанса пройти через родовые пути. Теленок не пролезет, а был ли он вообще живой? Я протиснул палец внутрь его рта и тут же почувствовал, как у него задвигался язык. Живой; надежда спасти теленка оставалась, но надо было торопиться.

– Делаем кесарево, – я тоже был краток, когда нужно.

Выпустив телку из бокса, мы стали толкать ее в угол стойла, пока веревка, которая была обвязана вокруг рогов, не достала до металлического столба, к которому мы ее и привязали. Я подталкивал ее сзади, упираясь плечом ей в зад. Затем Симуса с сыном я отправил принести больше теплой воды, а сам пошел к машине за инструментами. У меня в багажнике был двойной комплект всего, что потребуется для кесарева сечения, на тот случай, если у меня не будет возможности заехать на ветстанцию между вызовами.

По дороге обратно в стойло я прихватил тележку, которую использовали для раздачи кормов. Она будет моим хирургическим столиком. Я начал набирать в шприцы лекарства в том порядке, в каком они мне понадобятся. Жизненно необходимые антибиотики. Обычно мы стараемся не злоупотреблять ими – отчасти для того, чтобы сохранить эффективность антибиотиков для человека. Но открыть брюшную полость у животного посреди сарая, который кишит бактериями, означало, что ее иммунной системе потребуется любая дополнительная поддержка. Кленбутерол – это лекарство, которое стимулирует расширение бронхов у людей. Но сейчас мне нужно ввести его внутривенно для того, чтобы расслабить мышцы матки. Телка перестанет так сильно напрягаться и тужиться, и операция пройдет легче. Я набрал в один шприц лидокаин – анестетик для местного наркоза, плюс ксилазин – седативное средство. Это будет эпидуральным уколом. Если лекарство введено правильно и начало действовать, то вы сразу поймете это по расслабленному и вялому хвосту, поскольку укол купирует как всякое ощущение боли, так и сознательный контроль над мышцами. Бонусом идет то, что корова лишается на время своего основного инструмента защиты и не сможет хлестать меня по лицу своим загаженным хвостом. Противовоспалительный укол также поможет при боли и отеке. Вероятно, больше всего мне нужны будут несколько шприцев для местного наркоза. Мне надо будет обколоть ими левый бок коровы для того, чтобы провести операцию. В отличие от людей, коровам кесарево делают не лежа, а стоя, так что корове еще предстоит провести всю операцию на ногах.

Когда Симус и сын вернулись, я уже сделал все необходимые уколы. Они принесли воду, а я достал свой хирургический антисептик, которым чуть позже обработаю себя – непосредственно перед операцией, чтобы снизить риск инфекций до возможного минимума. Итак, все было практически готово. Следующим шагом надо было подготовить пациентку. Во-первых, ей надо удалить всю шерсть на левом боку, а потом сделать уколы. Оказалось, что поблизости не было электрической розетки, а потому пришлось стричь ножницами. Конечно, мне бы хотелось сделать все как можно лучше, поэтому я выстриг довольно большой участок на левом боку. Под конец я воспользовался старомодным бритвенным станком и выбрил полосу кожи шириной 2 см прямо вертикально от хребта вниз до брюха, этот лысый бледный отрезок кожи очень контрастировал с ее рыжей шкурой. Следующий шаг – местная анестезия; когда я воткнул иглу ей в брюшную стенку, она резко дернула задней ногой и заехала мне прямо по середине голени. Раздался громкий резиновый «шлеп!», потому что удар пришелся по резиновому сапогу. И все равно мне было больно.

– Твою же за ногу! – воскликнул я. – Прямо, бляха, в голень!

– Вы как? – поспешил узнать Симус.

– Норм. И как у них получается попасть прямо в самое больное место, а? – промычал я сквозь полуусмешку-полугримасу. Сердиться было бесполезно; как можно сердиться на бедную страдалицу-корову? Да и вообще, по жизни лучше смяться, чем плакать.

Я подождал немного, пока стихнет боль. Потом сделал еще один укол, но в этот раз я встал чуть подальше. Она еще раз попробовала меня лягнуть, но теперь промахнулась. Я начал вводить ей содержимое шприца как можно глубже в том месте, где буду делать разрез. Я подвигал иглой вверх-вниз, потому что под кожей расположено несколько слоев мышц и мне нужно было, чтобы все они достаточно онемели. Последнюю порцию я ввел прямо под кожу там, где будет место для следующего укола, в надежде, что нервы перестанут слать сигналы в мозг коровы и она не заедет мне еще раз копытом в голень. Я проделал уколы последовательно сверху вниз по всей длине выбритой полосы. Здесь и пройдет разрез.

Прежде чем приступить к самой операции, я позвонил в компанию, которая обслуживала нашу телефонную линию, и попросил их отвечать на входящие на мой номер звонки, потому что на время операции я отключу телефон. Плохая новость: поступил еще один звонок из-за осложненного отела. Я извинился перед фермером, вышел из хлева и сделал звонок новому клиенту. Из разговора было понятно, что у него корова только начала рожать, но на прошлой неделе ему уже требовалась помощь, так что теперь он заранее хотел предупредить, чтобы ему помогли. Я сообщил, что, как только закончу здесь, приеду к нему.

– Ну что, готовы? – спросил я Симуса и его сына, которого, как я потом узнал, звали Сэм.

Вызволять теленка из утробы матери, может, и звучит слегка драматично, однако на самом деле это довольно простая процедура; сложнее потом обратно собрать маму в кучу. Самое главное, чтобы все присутствующие знали, что они должны делать во время операции. Я намочил водой свой прорезиненный комбинезон, вылил на него специальное средство и стал намыливаться, как если бы принимал душ в своем хирургическом облачении. При этом я устно раздавал инструкции.

– Так, Симус, ты будешь держать матку, поэтому тебе тоже надо тщательно вымыть руки. Сэм, ты тоже мой руки, потому что ты примешь теленка, когда я его вытащу. Понял? – Сэм закивал головой, слабо улыбаясь; он был явно встревожен, а возможно, и напуган.

– Окей, погнали, – скомандовал я. Встав в стойку, я воткнул скальпель. Телка дернула ногой, но не сильно, видимо, анестезия уже работала. Я быстро сделал разрез на коже, обнажая темно-красную массу мышц под ней. Тонкие белые линии внутри мышц показывали направление мышечных волокон. Так же стремительно я разрезал толстый внешний слой мышц, косые мышцы. Как только я это сделал, они тут же сократились и отошли от края разреза. Кровь из кожи и мышц потекла вниз по боку коровы и стала капать мне на сапоги. На полу уже собралась лужа крови, но я по опыту знал, что для животного подобного размера такое количество кровопотери несущественно. Тут я дошел до внутреннего, самого тонкого слоя мышц; снизу к ним прилегала выстилка брюшной полости – перитонеум. Слишком глубокий порез на этой стадии мог задеть пищеварительную систему и наводнить ее организм бактериями, что будет для коровы фатальным. Я стал медленно и осторожно надрезать мышцу, пока не увидел тонкую серебристо-белую брюшную полость, очень аккуратно сделал небольшой надрез, под ним показалась ткань матки – моя следующая цель. Я пальцем оттянул брюшину, послышался втягивающий звук, и воздух стал заходить в отверстие, что подтвердило то, что я дошел до последнего слоя. Теперь я поменял скальпель на ножницы. Одной рукой я стал оттягивать на себя ткань, а другой резал ножницами вертикально вниз, таким образом, бок был открыт. Я бросил ножницы в ведро. Теперь мне нужно было двумя руками обхватить матку.

Я с трудом удерживал матку с теленком внутри. Представьте, что кто-то сидит в толстом резиновом мешке, который плотно облегает его тело. А теперь представьте, что вам надо двигать этого кого-то внутри мешка так, чтобы вы смогли разрезать мешок и при этом не навредить тому, кто внутри. Я не советую пытаться делать это с кем-то дома, просто представьте чисто гипотетически. Наконец, мне удалось повернуть плод в нужную позицию. Пальцы отваливались от напряжения. Одной рукой я удерживал теленка в нужной позиции, а другой потянулся за скальпелем в ведро с водой. Вслепую попытался нащупать там скальпель и понял, что нашел, когда он воткнулся мне прямо в руку. Чертыхаясь, я попытался развернуть его другим концом и вытащить из воды.

– Так, Сэм, – объявил я, – сейчас я прорежу матку и схвачу теленка за ногу. Передам тебе, ты ее держи, хорошо? Потом я тебе передам другую ногу. И когда скажу «тяни», то ты начинай потихоньку вытягивать теленка, понял?

Сэм кивнул, он был смышленым парнем. Я начал работать скальпелем. Как только прорезал маленькую дырочку, тут же сменил скальпель на ножницы. Когда прорез стал больше, из матки хлынула жидкость. Я чуть было не упустил теленка – он пытался от меня спрятаться. Я бросил ножницы в ведро, залез рукой в матку, схватил своего почти уже новорожденного пациента за заднюю ножку. Вытянул осторожно наружу, передал Сэму, но он ее не успел схватить – теленок ее втянул внутрь и снова спрятался.

– Мелкий негодник не хочет вылезать! – сказал я, улыбаясь. Теленок был крепкий. Сэм улыбнулся в ответ.

Я вновь просунул руку внутрь и схватил теленка за ногу и вытянул наружу. Сэм в этот раз держал крепче. Я опять полез внутрь, нашарил там вторую ногу. Сэм схватил и эту тоже.

– Хорошо, теперь ты просто тяни наружу и вниз; я подхвачу теленка, как только он покажется целиком. Симус, а ты держи матку.

Мистер Фланаган подошел поближе и стал придерживать матку прямо над разрезом. Из бока коровы во все стороны торчали телячьи ножки – прямо сюрреалистическая картина.

– Готов? – два кивка мне в ответ. – Тогда тяни.

Сэм оказался еще и крепким парнем, он тащил аккуратно, но сильно – теленок стал постепенно показываться. Вот появился зад, потом брюхо. Скорость несколько замедлилась, когда мы дошли до плечей, но я знал, что будет дальше. Вдруг Сэм резко отпрянул назад и тут же приземлился на соломенную подстилку на полу. Я подхватил теленка, когда он вылетел как пуля из нутра коровы, упал на колени, но теленка удержал на руках. Быстро переложил его на солому и стал счищать слизь вокруг ноздрей. Это была телочка. Она немного боролась, грудь заходила ходуном вверх-вниз, но не было слышно, чтобы воздух входил в ноздри. Она очень долго пыталась появиться на свет, может, ей в легкие попала жидкость? Я быстро схватил ее за задние ноги и упер их в ворота так, чтобы она повисла вниз головой. Изо рта у нее полилась жидкость. Я похлопал ее по грудной клетке, опустил ножки и опять уложил на солому. Она выглядела так, как будто не могла дышать и боролась за то, чтобы сделать первый вдох. Я хотел опять ее перевернуть вниз головой, но тут раздалось «Му-у-а!» – она издала продолжительный крик, знак того, что стала дышать. Теперь с ней будет все в порядке.

– Круто. У нас получилось, – с облегчением сказал я.

Но теперь надо было решать следующую проблему: заново собрать по частям свою первую пациентку. Симус все еще держал матку на месте; но он не сводил глаз с теленка, видно было, что он очень переживал. Я тут же снова помыл хирургическим мылом руки. Затем схватил большую иглу и толстый кетгут (шовный материал; люди думают, что его делают из кошачьих кишок, а на самом деле из овечьих), которым буду сшивать нашу новую мамочку. Пара иглодержателей поможет мне контролировать направление иглы, ими я буду проталкивать иглу сквозь мышечную ткань. Когда я зашивал матку, то применял обратную технику, когда внешний край заворачивают внутрь, соединяя обе стороны вместе и закрывая «дверку» в бывший домик теленка. В последнее время мне приходилось делать это довольно часто, так что руку я набил. Во время наложения швов матка сокращалась. Это естественный процесс, но он значительно осложнил мою работу. Представьте, что вы сшиваете материал, который не только очень скользкий и подвижный, но и постоянно меняет свою форму и пытается от вас убежать. А фермеру было и вовсе трудно мне ассистировать. Он хоть и был крепким мужчиной, но даже его выносливости не хватало. У Симуса затекли руки, и он их постоянно чередовал.

– Уже почти закончил! – сказал я и начал накладывать второй слой швов, что является обязательным стандартом при зашивании матки. Времени ушло много. Когда я сделал последний узел медицинского шва, Симус затолкнул матку внутрь зияющей брюшной полости нашей коровы. Он тут же стал трясти затекшими руками, растирать и массажировать их. Я снова помыл руки. Затем засунул их внутрь брюшной полости и провел по дну коровьего живота, собирая все, что там собралось. Сгустки крови и остатки амниотической жидкости потекли из раны на землю. Нельзя, чтобы они остались внутри коровы, надо удалить все как можно чище. Теперь закрываем брюшную полость. Я стал зашивать перитонеум и первый мышечный слой вместе. Руки у Симуса отошли, и теперь он стоял, легонько поддерживая корову сбоку, прижимая ее к барьеру. Я уже почти наполовину закончил работу, как тут начались проблемы. Мать с трудом держалась на ногах.

– Ну же, стоять, – прикрикнул я. Она только начала оседать, но окрик на нее подействовал: она снова встала прямо. Я стал быстро накладывать швы, а она все время норовила осесть на землю. Я придвинулся к ней вплотную и как можно быстрее штопал ей брюхо швами, пока она окончательно не легла на землю. В этот момент она стала заваливаться на меня, и я с трудом удерживал на себе ее вес. В отчаянии, не зная, что сделать, я пнул ее по коленке.

– А ну вставай! – прикрикнул я. Она попыталась выпрямить ноги и, слава богу, поднялась и сняла с меня свой вес. Я чувствовал себя виноватым, что так грубо пнул ее по ноге, но если бы она завалилась на левый бок, то все ее кишки вывалились бы на землю – это уж никак не вписывалось в стратегию долгосрочной счастливой жизни. Выбирать средства не приходилось.

– Так, ее тянет лечь, – признал я, – тогда давайте сделаем так, чтобы она хотя бы легла на нужный бок.

Я все еще держу в руках иглу с нитью. Симус стал отвязывать ей голову. Мы оба попытались заставить ее сделать несколько шагов вперед и лечь на правый бок. Она послушалась, и теперь левый бок был сверху – все под контролем. Еще несколько движений иглой – и разрез полностью закрыт. Я на минутку остановился передохнуть. Самый опасный этап был позади. Глянул на теленка. Новорожденная телочка выглядела вполне здоровой, но еще не встала на ноги.

Я схватил еще нити и продолжил накладывать швы на оставшиеся мышцы. С ними покончено, осталась только шкура. Накладывать швы на коровью шкуру – это почти то же самое, что работать скорняком. Когда я закончил, руки были полностью исколоты, не говоря уже о том порезе скальпелем. Были большие риски подцепить какую-нибудь заразу, ведь коровья кровь смешалась с моей. Я попытался не думать об этом, однако мысль, что в этом районе гулял бруцеллез, все равно немного тревожила. Это реально могло быть проблемой, и у нас поговаривали, что из-за бруцеллеза количество суицидов среди ветврачей и фермеров возросло. Ну и хрен с ним. Весьма вероятно, что бруцеллез у меня уже есть. Это просто издержки профессии, ведь практически невозможно избежать мелких порезов и царапин на руках, когда делаешь операции животным. И потом, я еще был так молод и верил в свою неуязвимость, пусть и ни на чем не основанную.

Шкуру зашил, работу закончил. Сверху шов обработал голубым аэрозолем с антибиотиком – еще один внешний слой защиты, – потом объяснил Симусу и его сыну Сэму, как ухаживать за коровой, пока они пытались покормить теленка. Она уже смогла подняться на ноги и пыталась тыкаться повсюду. То, что ее мама лежала, было очень даже удобно, потому что мы смогли уложить телочку рядом с ней и попытались ее покормить. Хотя и тут надо было дать несколько объяснений.

– А почему корова лежит? – спросил Симус, на что я ответил, что она очень обессилела, ведь ей столько пришлось пережить: травма, потеря крови – все это ее ослабило. Думаю, что многие из нас после такого тоже были бы не прочь посидеть, а скорее всего, полежать. Была еще одна вероятная причина. Эпидуралка, которую я ей вколол, возможно, подействовала сильнее и разошлась дальше по спинномозговой жидкости, так что ее нервы, которые контролируют задние конечности, отключились. Я это тоже объяснил. Лицо Симуса как-то задергалось, и было видно, что он сейчас расплачется.

– Так ее парализовало, что ли? – Он схватился руками за голову, для него такое положение явно было катастрофой. Было видно, что мужчина борется с чувствами и они сейчас вырвутся наружу.

– Послушайте, скорее всего, она просто утомилась. Представьте, через что ей пришлось пройти, вы бы тоже устали после такого, ведь так? – Он неуверенно кивнул. Предваряя дальнейшие вопросы, я решил довести объяснение до конца.

– Эпидуральное действие пройдет через сутки. Пусть теленок сосет, а вы не забывайте маме давать антибиотики и противовоспалительные. Также переворачивайте ее раз в час – нельзя, чтобы она лежала на одном боку все время. Пусть рядом будет побольше корма и воды. Ей нужны теперь калории, и как можно больше. И потом у вас здесь довольно прохладно, найдите какую-нибудь попонку и накройте корову, хорошо?

Симус снова кивнул, он немного успокоился.

Я был вполне уверен, что с коровой будет все в порядке. Отчего ее могло наверняка парализовать, так это если бы мы вытягивали теленка через узкие родовые пути, а мы такого не делали. Я начал собирать вещи. Сложив все инструменты и отнеся их в машину, начал звонить следующему клиенту. Похоже, ночь мне предстояла длинная, но я надеялся, что новый вызов будет проще, хотя никаких гарантий, конечно же, не было. Пока что у меня был только один вызов, но кто знает, что произойдет в следующий момент. Покой нам только снится, он, как мираж, может растаять в любой момент. Есть что-то особенно деморализующее в ситуации, когда гонишься за призрачной целью, и кажется, что вот она, совсем рядом, как тут же она испаряется.

Я побрел к колонке с водой, хорошенько обмыл себя из шланга. Вроде чистый, можно садиться в машину, выпить уже давно остывший кофе, закрыть дверь и ехать на место следующей драмы.

Неделька казалась бесконечной. С момента, когда заступил на дежурство в пятницу вечером, и к утру понедельника я обработал 32 звонка и теперь был разбит в хлам – за все это время ни разу не поспал по-человечески. Теперь оставалось только день продержаться, и тогда – свободен. Ну, свободен завалиться без сознания на кровать, зато хоть отосплюсь. День мне предстояло провести, снимая пробы на туберкулез, зато никакой умственной нагрузки. Вернулся в клинику к обеду, не успел даже что-то положить в рот, как тут же вырубился минут на 20.

К вечеру я только мог констатировать, что был совершенно без сил. О том, чтобы готовить себе ужин, не было и речи, я просто захватил навынос бургер с картошкой фри из местной кафешки. Сижу я перед теликом, жую свой бургер и думаю… Вот я пошел работать сразу после учебы, как и большинство моих сокурсников. В универе мы все постоянно общались, не проходило и недели без какого-нибудь мероприятия, вечеринки или же кейли (традиционные шотландские посиделки с танцами). А какие-то недели выдавались особо бурными: каждый вечер проходил шумно и интересно. Но после окончания университета всех нас разбросало по стране. Многие страдали от одиночества. Одна выпускница, которая закончила на год раньше нас, получила работу на западном побережье Шотландии. В местной клинике работало только два джентльмена предпенсионного возраста, которые в своей практике применяли методы и подходы еще 40-летней давности. Отсутствие нормальной социальной жизни, нехватка поддержки, трудные отношения с коллегами, отчаяние от того, насколько отсталые методы были в ходу в той клинике, вынудили ее сбежать оттуда через месяц, она вернулась в ветколледж, поступила в интернатуру.

Мне относительно повезло: в моей ветклинике было несколько других молодых ветврачей, и мы поддерживали друг друга. Но они были местные, у них была своя жизнь и друзья, а у меня этого не было. Я занимался регулярно бегом, ходил в спортзал, ни на что другое у меня не было свободного времени, а если и было, то я предпочитал отсыпаться после дежурств. То есть я был так занят, что не замечал, насколько был одинок на самом деле. Несомненно, мне не хватало моих друзей.

Я был свидетелем проявлений бесхозяйственности на фермах, куда приезжал с проверками или по вызову, и мне было интересно, а помогаю ли я что-то изменить в таком плохом управлении. По моим прикидкам, почти половины кесаревых сечений, что я делал, можно было избежать. У меня не было сомнений, что краткосрочное планирование выливалось в потерю денег для некоторых наших клиентов. Они пытались экономить на нескольких пенсах, а это выливалось в траты в сотни фунтов. Моя забота была не о деньгах клиентов. В первую очередь меня беспокоило благополучие их животных. Слишком большое поголовье и плохая вентиляция в коровнике – в результате у всего поголовья пневмония. Желание получить крупных телят означает бесконечные операции кесарева сечения. Отсутствие в течение некоторого времени вспышек болезней приводит к тому, что от вакцинации отказываются, что, конечно же, вызывает новые вспышки заболеваемости. Но не в моих силах все это изменить. Почти всегда моя роль была сходна с пожарным – на самый крайний случай. И как пожарный стремится потушить пожар поскорее, так и я не располагал временем, чтобы понять, отчего произошел этот самый пожар. Мне просто надо было срочно его потушить, потому что потом надо мчаться уже на другой вызов. Много я тогда передумал, сидя на диване, и так и заснул с недоеденным бургером в руке, не добравшись до кровати…

А завтра все начнется сначала.

Глава 5. Фермеры

Сдается мне, что фермерам временами приходится несладко, так еще и я тут со своими приколами. И это нечестно. Фермеры все разные, а я люблю иногда подшутить. Есть среди них хорошие люди, а есть плохие, как и в любой другой профессии. И тем не менее я испытываю огромное уважение ко всем фермерам. Почему? Хорошо, я расскажу почему…

Они реально «создают вещи». В самом прямом смысле – своими руками, например выращивают еду. Без продовольствия мы не протянем дольше нескольких недель. И это будут долгие скверные недели. Мы живем в век, когда посредственности, безмозглые на вид селебрити (я сказал «на вид») загребают тысячи и тысячи долларов или фунтов стерлингов за то, что просто твитнули бренд трусов, которые они соблаговолили натянуть на себя сегодня. Профессиональные футболисты получают тошнотворно непомерные гонорары за то, что гоняют мячик по полю в перерывах между свиданиями с вышеупомянутыми «селебритями». По сути, многие из этих примеров демонстрируют на практике действие рыночных сил. Ведь кто, как не широкие народные массы, покупает билеты на футбольные матчи, скупает рекламируемую косметику и белье? Действие наших базовых инстинктов зачастую скрыто от нас самих, но его результаты проявляются в нашей экономической реальности. И тем не менее не побоюсь показаться старым скрягой и все-таки спрошу: «Вы это, на хрен, серьезно?»

Нам всем коллективно надо взяться за ум. Нам нужно продовольствие, и необходимо выращивать и производить его у себя в стране, в Соединенном Королевстве. Я практически никогда не слышу при обсуждении сельскохозяйственных вопросов, чтобы всерьез упоминалась продовольственная безопасность. Способны ли мы у себя производить продовольствие по мировым ценам? Вероятно, нет, неспособны, если хотим делать это экологически грамотно, с учетом высоких стандартов благополучия сельскохозяйственных животных, рыночной заработной платы для фермеров и так далее.

Другие государства часто не отвечают нашим стандартам по многим параметрам. И нас это не останавливает – мы покупаем иностранную продукцию в ущерб нашим собственным, отечественным производителям, хотя зачастую мы делаем это по незнанию. Часто бывает, что продукция завозится в страну из-за границы, переупаковывается здесь как произведенная в Великобритании – это же пародия на отечественную пищевую промышленность и злонамеренный обман наших добропорядочных граждан. Как мы можем настаивать на том, чтобы наши фермеры придерживались этических и экологических стандартов, в то время как их зарубежные конкуренты наверняка так не делают?

Что будет, когда случится «самое плохое»? Болезни, климат, война и международные дипломатические стычки могут затронуть поставки продовольствия. Разве не будет разумным уметь прокормить самих себя? И уж конечно, мы не сможем отправлять помощь другим, если будем сами голодать.

Фермеры производят продовольствие, и мы обязаны их уважать. Говоря «мы», конечно же, я имею в виду не только нас с вами, но и наших политиков. По всей стране фермеры с пугающей скоростью забрасывают хозяйство и перестают заниматься фермерством, потому что их жизнеспособность подорвана и работа становится невыносимой, особенно в мелких хозяйствах. Если мы допустим исчезновение таких маленьких ферм, то с ними очень скоро уйдут в небытие те навыки и умения, что требуются для ведения хозяйства. Вам может показаться, что это неважно, но я ведь уже упоминал продовольственную безопасность. Я считаю абсолютно необходимым уметь производить большую часть нашей еды и сохранять способность это делать даже в самых критических ситуациях. В этом мире нет ничего определенного, мы можем контролировать и защищать только то, что мы сами производим в пределах границ своего государства. Я не хотел бы прослыть изоляционистом или же протекционистом. Я просто хочу иметь возможность пользоваться преимуществами мирового рынка, но при этом быть готовым к худшему.

Во-вторых, мы воспеваем сельский ландшафт нашей великой страны. Наша сельская глубинка прекрасна. Часто, когда я еду на вызов ранним утром, чтобы оказать медицинскую помощь занемогшей животинке где-нибудь в глуши, куда можно добраться только на квадроцикле (а многие современные фермеры обожают таких четырехколесных коней), то компенсацией за издержки своей профессии мне служат чудесные виды нашей природы. В такие моменты я любуюсь бескрайними полями под лазоревыми небесами, и дух захватывает оттого, что ощущаешь безграничность красоты нашего мира. Такая благодать бесценна. Вдруг кажется, что все в мире именно так, как оно должно быть, и тогда ты проникаешься глубокой осмысленностью жизни и чувствуешь, что принадлежишь к чему-то великому. Понятное дело, что потом ты залезаешь по локоть в брюхо какому-нибудь животному, пытаясь помочь ему родить. А когда тебе это удается и ты видишь новорожденного теленка или ягненка, пытающегося сделать свой первый вдох, то никакая слизь и сопли не способны испортить этот волшебный момент. Ведь это новая жизнь! И ты ей помог появиться на свет! Не какие-то фармацевтические гиганты, не их подпевалы селебрити, а лично ты. Позже, когда развесишь на двери машины сушиться свой ветеринарий халат, стоишь, подставив солнцу лицо, и такое чувство удовлетворения и великого свершения находит на тебя, что трудно описать. Это просто замечательное ощущение.

Тот мир, что мы видим у себя в стране, по большей части творение рук человеческих. Можно даже сказать, что у нас не осталось дикой природы; все, что мы видим вокруг себя, даже в сельской местности, – все это создано человеком. Поля, луга, леса, реки, каналы, канавы и изгороди – все они подверглись воздействию человека или были созданы руками людей. Тысячелетиями этими людьми были фермеры. Никто не скажет наверняка, в какой момент человечество перешло от собирательства и охоты к сельскому хозяйству. Скорее всего, это была медленная, постепенная смена типа жизнедеятельности. Можно спорить, когда и где конкретно это началось, но я о том, что на каком-то перекрестке веков мы начали изменять мир для того, чтобы улучшить его, а заодно свою собственную долю.

Фермеры сохраняют и формируют нашу сельскую местность.

Постепенно мы переходили от натурального хозяйства, при котором практически каждый держал свой огород или выращивал скот, к такой форме хозяйствования, при которой отдельные фермеры стали специализироваться на отдельных видах деятельности, а полученные излишки продавали. И с этого началось формирование современного общества. Только с появлением излишек продовольствия некоторые индивиды смогли освободиться от бремени забот о пропитании и задумались о других целях. Сельское хозяйство позволило увеличить плотность населения. У все большего числа людей появлялись узкоспециализированные навыки и умения, высвободилось больше времени на размышления, что позволило вносить в жизнь все больше инноваций. Появилась натурфилософия – предшественница науки. Когда именно зародилась наука, мы тоже не можем сказать точно. Хотя именно неуверенность ни в чем и составляет основу науки. Но мне кажется, можно без сомнения утверждать, что Леонардо да Винчи определенно не пахал в поле и не сеял фасоль, когда создавал свою Мону Лизу. Про него мы точно знаем, что он придумал идею вертолета и заприметил ту особу с загадочной улыбкой, которую нужно было кормить и содержать. Плотники, кузнецы, сиделки, солдаты, шерифы, матушки и короли – всех нужно было кормить, но они могли выполнять свою работу, только если были свободны от необходимости производить самим себе пищу.

Фермеры построили или, скажем точнее, помогли построить нашу цивилизацию в таком масштабе, что никому из звездного актерского состава современных сериалов не под силу.

Фермеры исключительно важны.

В-третьих, почти все фермеры, которые мне встречались, чертовски много работают. В современном мире мало кому приходится ежедневно так гнуть свою спину. А последствия бездействия или же неграмотного хозяйствования наступают мгновенно. Цена ошибок выражается в количестве больных или павших животных, неурожаях или же пропавшем молоке. Тут нельзя отложить дела на завтра или закрыть ноутбук в надежде, что отчет напишет себя сам. Плохие вести не заставят себя ждать, они настигают немедля! Часто это означает, что предстоит еще больше тяжелой работы тогда, когда меньше всего хочется ее делать. Например, вытаскивать поздно ночью огромного быка из ямы, куда тот провалился, а при этом еще идет дождь со снегом и вода затекает тебе в разодранный рукав, ты весь до ниточки промокший и продрогший до костей. И это после долгого и тяжелого дня на ферме. Я знаю, о чем говорю, потому что мы тогда с фермером по очереди откапывали быка. Помню, как во время летних каникул я работал на молочной ферме. Мне нужна была практика, и я устроился туда в качестве подсобного рабочего, чтобы немного подзаработать, ну и принести в университет справку и практические знания с молочной фермы. В мои непосредственные обязанности входило ухаживать за коровами и доить их, однако на ферме ко мне относились как к чернорабочему и потому никогда не обделяли дополнительными заданиями: снести киркой кирпичные перегородки, чтобы перестроить коровник, помыть из пневматического шланга стены снаружи сельхозпостроек и тому подобное. И что интересно, на ферме не существует понятия «работать сверхурочно», ведь фермеры работают в целом на себя.

Фермеры работают много, как и ветврачи.

Следует также отметить, что много фермеров проводят большую часть времени в одиночестве или же в компании своей овчарки, в результате этого у них отмечаются любопытные идиосинкразии. Некоторые относились ко мне с нескрываемым презрением, а другие обращались как с дорогим гостем. Помню, как-то отелилась одна корова в три часа утра, до этого мне пришлось добираться туда всю ночь, потом с ней возился до утра, а фермер в благодарность решил провести для меня экскурсию по своим новым коровникам. Коровники были хорошие, спору нет, но мне так хотелось добраться побыстрее до дома и спать завалиться. Никакие вежливые ахи и вздохи не могли прервать этот тур по сараям. Я брел понуро за фермером, хмыкал невразумительно время от времени при названии каких-то изощренных архитектурных и сельскохозяйственных терминов, о которых понятия не имел. Когда осмотр территорий подошел к концу, я стал поспешно сматывать удочки. Но мой клиент ни в какую не соглашался меня отпустить; я просто обязан был зайти к нему в дом. С едва скрываемой тоской я поплелся за ним в дом, снял свои резиновые сапоги, помыл руки в прихожей. Когда мы зашли на кухню, я, скрепя сердце и сжав зубы, приготовился к тому, что мне сейчас будут рассказывать об устройстве кухни. Однако напрасно я так думал. На самом деле, оказывается, его жена тоже не спала ночью и уже приготовила для нас большой и вкусный стол. Как же я был им благодарен и смущен тем, что так плохо о них думал до этого! Снова и снова я получаю поддержку и средства к существованию от многих фермеров лишь по одной простой причине: они в душе очень добрые люди.

Однако я хотел бы предостеречь всех юных ветврачей от самопожертвования и призываю принимать решения, помня о собственном здоровье и безопасности труда. Отдельные личности будут иногда пытаться переложить бремя ответственности на ваши плечи, причем совершенно неоправданно. В ветколледжах такому не учат, по крайней мере – нас, и подобных советов мы не слышали. Отчетливо помню случай, когда меня вызывали, чтобы усыпить корову. В то время по стране распространялась опасность губчатой энцефалопатии крупного рогатого скота (ГЭКРС), в результате чего ни одно животное старше 30 месяцев не должно было попасть в пищевое производство. Всех животных старше 30 месяцев подвергали эвтаназии, но правительство платило фермеру компенсацию за каждую голову по рыночной цене. Животное убивали и сжигали, а фермер получал за него по цене мяса. Также оговаривалось, что такие животные до убоя должны быть здоровыми и отвечать стандартам пищевой промышленности. И потому все явные признаки болезни исключали возможность получить компенсацию по этой схеме. Однако будем честными: такое положение могло трактоваться весьма свободно. Часто ветврача звали в последний момент, чтобы убить животное, прежде чем оно само умрет. Если же оно погибало до приезда, то оно явно было слишком больным, чтобы участвовать в этой программе.

Животное выбраковывалось (проще говоря, его убивали из-за недостаточной производительности – суровая, но необходимая реальность в производстве). У меня не было ружья, а потому расчет был на смертельный укол. Проблема в том, что смертельная инъекция – это еще и анестетик: если ввести его стоящему животному, оно может внезапно рухнуть на тебя и задавить, возможно, насмерть. Если инъекцию вводить животному в боксе (металлическое стойло с приспособлениями для фиксации и обработки), такой опасности практически нет. Ну разве что сломаете себе конечность, потому что недостаточно быстро увернулись. Открытый двор или загон лучше всего; тут есть где развернуться, можно убежать и не стесняться орать во все горло. Однако тот фермер посчитал, что все эти варианты не годятся. Ведь при любом исходе нам потом предстояло погрузить тушу в фургон для лошадей. Вот это будет сложно. Намного лучше, убеждал он, сначала завести корову в фургон – и там сделать ей укол. Так что она помрет там, где ему надо, весьма удобно. Ясен перец! А что если животное сразу упадет? Оно же меня размажет по стене фургона. Такой вариант небезопасен, я так ему и сказал. Фермер сослался на другого ветврача, женщину, которая до этого к нему приезжала, и у нее никаких проблем с этой операцией не возникло. Конечно же, такой наезд на мою мужественность я не мог проигнорировать. И все же я стоял на своем и усыпил животное во дворе. Фермер клял и бранил меня за непродуманный план. Хотя и признался потом, что та женщина-врач сломала себе руку, потому что корова на нее завалилась в фургоне. Но зато ему не нужно было суетится и затаскивать тушу, так что оно того стоило. Не сомневаюсь, что он сказал той женщине-врачу, что она сама виновата.

Слава богу, такие ситуации случаются редко, но имейте мужество и крепко держитесь своих убеждений. Если кто-то пытается сэкономить пару фунтов и при этом ставит под угрозу ваше здоровье и жизнь, то откажитесь.

Помните слоган L’Oreal: «Ведь я этого достойна»!

Также не разрешайте делать это им самим: вам будет совестно, если от фермера останется мокрое место.

Мне как-то на ум пришла мысль, что в каком-то смысле обычные люди и фермеры живут в параллельных мирах. Эти миры соприкасаются, но не пересекаются. Ехал я как-то на вызов, глянул поверх изгороди, что шла вдоль дороги, и узнал ферму – был там недавно. Так мы каждый день и проезжаем мимо ферм и фермеров, которые живут незаметно, отгородившись от нашего внимания своими изгородями. Наша современная разветвленная транспортная система предполагает, что мы пересекаем чьи-то сельхозугодья всю дорогу и ни разу не встречаем их обитателей – и уж тем более не представляем, как они живут. И в то же самое время фермеры являются неотъемлемой частью своего местного сообщества: они помогают друг другу, выручают своих соседей сельхозтехникой, покупают и продают скот, участвуют в сотнях мероприятий и событий, которые составляют суть аграрной системы. Летом рядом с моим родным городом трактора и фермеры работают с раннего утра и до поздней ночи, иногда по 20 часов в сутки, они спешат заготовить корма для животных на зиму. Зимой же встают с утра и доят коров на морозе, чтобы утром в супермаркетах и местных лавках было свежее молоко. Вся эта бурная деятельность неприметна и не принимается в расчет обычными людьми.

Фермеры заслуживают нашей коллективной благодарности от всего сердца.

Глава 6. Полярный медведь

Я родом из маленького городка на западном побережье Шотландии. Это сельская глубинка, где фермерство является одной из основных опор местной экономики. Я вырос вместе с другими детьми с окрестных ферм, так что теперь меня легко принимают за своего в сельском клубе регби, потому что я отличаю kaie («телочек») от stirks («бычков»). В местном диалекте английского языка используется много шотландской лексики, слов родного языка Роберта Бернса, национального поэта Шотландии. Робби Бернс родился близ города Эр – всего в часе езды к северу от моего городка. Шотландский язык необыкновенно красивый, а некоторые словечки настолько выразительны, что их смысл доходит до вас каким-то чудесным образом, даже если вы не знаете этого языка. Думаю, что небольшой словарик не помешает: