Призрак мадам Кроул

– Совсем плохо! – пробормотал Питер. – Я что, оглох?

Но этого не могло быть, потому что шелест ветра и шум близкого Лиффи он прекрасно слышал.

– Нет, клянусь богом, это какая-то чертовщина! – произнес он тем же осторожным шепотом. – Либо это армия французов, пришедшая захватить город Чапелизод врасплох, не производя шума, чтобы не разбудить жителей, либо это… это… что-то еще. Но, чтоб мне провалиться, что это с лавкой Фицпатрика через дорогу?

Коричневое грязное каменное здание на противоположной стороне улицы выглядело теперь новеньким и чистым, каким Питер никогда его не видел. У открытой входной двери в той же нелепой форме, что и у солдат в процессии, бесшумно расхаживал взад-вперед часовой с мушкетом на плече. На углу здания обнаружились распахнутые широкие ворота, которых Питер тоже не помнил. Перед ними прогуливался такой же часовой. В эти ворота постепенно прошла вся колонна, пропав наконец из виду.

– Я не сплю, не дремлю, – сказал Питер, протирая глаза и слегка притопывая по тротуару, дабы убедиться, что действительно не спит. – Это серьезно, чем бы это ни было. Не одна лавка – в городе вообще все кажется странным! Черт, дом Трешема заново покрашен! А на окнах цветы! И дом Делани – в нем ведь еще сегодня утром не было ни единого целого стекла, а на крыше почти не осталось шифера! Не может быть, черт возьми! Вот на том большом дереве ни один лист не изменился с тех пор, как я прошел! И звезды над головой те же – с ними все в порядке. Может, что-то с моими глазами?

И так, оглядываясь по сторонам и ежеминутно находя новую причину удивляться, молодой человек зашагал по тротуару, намереваясь поскорее добраться до дома.

Но его ночные приключения на этом не закончились. Питер уже почти дошел до поворота на дорожку, ведущую к церкви. И там он заметил того самого офицера в форме, шагающего впереди, всего в нескольких ярдах от него.

Офицер шел легкой, раскачивающейся походкой, держа саблю под мышкой, и задумчиво смотрел под ноги.

Он, казалось, не замечал присутствия Питера, погрузившись в размышления, и это обнадеживало. Кроме того, помни, читатель, пожалуйста: наш герой выпил достаточно хорошего пунша, прежде чем начались его приключения. Так что он был защищен от сомнений и страхов, которым наверняка поддался бы в более разумном состоянии.

Идея французского вторжения ожила в полную силу в одурманенном воображении Питера, когда он стал догонять беспечно прогуливающегося офицера.

– Кем бы он ни был, пусть все мне объяснит! – пробормотал Питер во внезапном приступе безрассудства. – Он, конечно, может и не захотеть отвечать мне. Но спросить-то я у него могу, что здесь такого…

Вдохновившись этой идеей, Питер прочистил горло и начал:

– Капитан! Прошу прощения, капитан! Может, вы проявите снисходительность к моему невежеству и скажете – если это не военная тайна, – не является ли Ваша честь нашим врагом?

Питер обратился к офицеру, не задумавшись о том, что, если он прав, этот человек не поймет ни слова. Однако его поняли, потому что капитан ответил ему по-английски, замедлив шаг и немного посторонившись на дорожке, как бы приглашая догоняющего его парня пойти рядом.

– Нет, я ирландец, – пояснил он.

– Смиренно благодарю Вашу честь, – произнес Питер, подходя ближе, поскольку приветливость и дружелюбие офицера придали ему храбрости. – Но, возможно, Ваша честь находится на службе у короля Франции?

– Я служу тому же королю, что и вы, – ответил капитан с печальной многозначительностью, которую Питер не понял. Но капитан, решив, что пришла его очередь задавать вопросы, спросил: – Но что привело вас сюда в этот час дня?

– Дня, ваша честь?

– У нас всегда был способ превращать ночь в день, и мы пользуемся им до сих пор, – заметил солдат. – Но это неважно. Зайдем ко мне домой, это рядом. У меня есть для вас работа – если вы не против без труда заработать немного денег. Я живу здесь.

Сказав это, он властно поманил Питера, который почти машинально последовал за ним. Они свернули в узкий переулок возле старой католической часовни, в конце которого, как помнил Питер, находились руины высокого каменного дома.

Как и все остальное в городе, эти развалины тоже претерпели метаморфозы. Покрытые пятнами и обшарпанные стены стали теперь ровными, чистыми и отделанными штукатуркой с каменной крошкой. В каждом окне холодно блестели стекла, а на зеленой парадной двери висел новенький медный молоток. Питер уже не знал, чему верить. Но то, что видишь, – в то и веришь, а парень не мог оспаривать реальность того, что видел. Все содержимое его памяти казалось теперь лишь образами пьяного сна. Поэтому, оцепенев от изумления и непонимания, он отдался на волю судьбы.

Дверь открылась, меланхоличный офицер повелительным жестом пригласил Питера внутрь и вошел сам. Наш герой оказался в зале, погруженном во мрак. Но он следовал за хозяином, и они молча поднялись по лестнице. Лунный свет, проникавший в вестибюль, высвечивал старые темные панели и тяжелые дубовые перила. Питер с офицером миновали несколько этажей с закрытыми дверями на лестничных площадках, но везде было сумрачно и тихо, как, впрочем, и подобало в поздний час ночи.

На самом верхнем этаже капитан на минуту остановился у ближайшей двери и, со вздохом толкнув ее, вошел в комнату. Питер помедлил на пороге. Посреди комнаты он увидел хрупкую женскую фигурку спиной к ним в свободном белом одеянии, с пышной копной темных, свободно ниспадавших волос.

Солдат остановился, не дойдя до нее, и сказал голосом, полным глубокой муки:

– Все та же, голубка моя милая, голубушка! Вы все та же…

Женщина внезапно повернулась и обвила руками шею офицера жестом нежности и отчаяния. Ее тело содрогнулось, словно от рыданий. Военный молча прижал ее к груди. Честный Питер почувствовал, как его охватывает странный ужас оттого, что он стал свидетелем проявления этой таинственной печали и ласки.

– Сегодня ночью, только сегодня ночью… а потом еще десять лет… десять долгих лет… десять лет.

Офицер и леди, казалось, произносили эти слова вместе. Их голоса сливались в мелодичном и пугающем стенании, подобном далекому летнему ветру, блуждавшему по руинам в глухой час ночи. А потом Питер услышал голос солдата, полный боли:

– Это моя вина. Пусть вся боль останется только со мной навсегда, голубушка моя, только со мной.

И снова они как будто скорбели вместе в том же тихом и безутешном стоне, похожем на рыдания, доносящиеся откуда-то издалека.

Питер был охвачен ужасом, но и странным очарованием. Непреодолимое, отчаянное любопытство крепко держало его на месте.

Лунные лучи косо падали в комнату, и парень увидел через окно знакомые склоны парка, спящие туманным сном под их мерцанием. Он также мог довольно отчетливо разглядеть мебель в комнате – старые стулья с круглыми спинками, кровать с балдахином в углублении и вешалку у стены, на которой висела военная одежда и снаряжение. Вид всех этих обыденных предметов несколько успокоил его, но Питер не смог избавиться от необоримого желания увидеть лицо девушки, чьи длинные волосы струились по офицерским эполетам.

Питер кашлянул, сначала слегка, а затем громче, чтобы отвлечь пару от их скорби. По-видимому, ему это удалось, потому что леди обернулась, как и ее спутник. Оба замерли рука об руку, пристально глядя на него. Питер подумал, что никогда в жизни не видел таких больших и странных глаз, как у этой дамы. Их взгляд, казалось, холодил воздух вокруг и останавливал биение сердца. Безмерные страдания и бесконечное раскаяние отражалось в повернувшихся к нему темных лицах.

Если бы Питер выпил хоть на один наперсток виски меньше, вполне вероятно, он бы совсем пал духом перед этими фигурами. А они, казалось, с каждым мгновением приобретали все более заметное и пугающее, хотя и трудноопределимое отличие от обычных людей.

– Чего вы хотите от меня? – спросил он и запнулся.

– Чтобы вы отнесли мое потерянное сокровище на церковное кладбище, – ответила леди серебристым голосом, полным смертельного отчаяния.

Слово «сокровище» оживило решимость Питера, хотя тело покрывал холодный пот, а волосы на голове встали дыбом от ужаса. Однако он полагал, что находится на пороге удачи, если только соберется с духом, чтобы выдержать беседу до конца.

– И где оно спрятано? – выдохнул он. – Где я его найду?

Оба незнакомца повернулись к дальнему концу комнаты и указали на подоконник, залитый лунным светом.

– Под этим камнем, – сказал капитан.

Питер глубоко вздохнул и вытер с лица холодный пот, намереваясь подойти к окну, где рассчитывал увидеть награду за перенесенные страхи. Но, взглянув на окно повнимательней, он различил смутный силуэт младенца, сидящего на подоконнике в лунном сиянии, с протянутыми к нему ручками и такой ангельской улыбкой, какой юноша и представить не мог.

При виде ребенка сердце Питера замерло. Он посмотрел на мужчину и женщину, стоявших рядом, и обомлел. Их лица, обращенные к детской фигурке, искажали такие виноватые и измученные улыбки, что парню показалось, будто он входит живым в декорации ада. Содрогнувшись, он закричал в неописуемом ужасе:

– Мне не о чем с вами говорить и нечего с вами делать! Я не знаю, кто вы и чего от меня хотите, но отпустите меня сию минуту, заклинаю каждого из вас, во имя бога!

Едва произнеся эти слова, Питер услышал странный гул и вздохи. Он перестал видеть комнату и почувствовал то странное ощущение мягкого падения, которое иногда возникает во сне и заканчивается легким толчком. И провалился в черное забытье.

Очнулся Питер, окоченевший от холода, лежа между двумя кучами старого хлама, среди почерневших полуобвалившихся стен разрушенного дома.

Едва ли нужно упоминать, что городок приобрел привычный вид запустения и упадка. Питер тщетно оглядывался вокруг в поисках следов тех новшеств, которые так озадачили его и сбили с толку прошлой ночью.

– Да-да, – сказала его бабушка, выбивая трубку, когда он закончил описание вида с моста. – Конечно помню: когда я была маленькой девочкой, эти маленькие белые домики стояли среди садов на берегу реки. Раньше в них жили женатые солдаты или те, кому не нашлось места в казармах. Но домиков давным-давно нет.

– Да будет милостив к нам господь! – продолжила она, когда ее внук описал военную процессию. – Я часто видела, как полк марширует по городу точно так же, как ты описываешь, малыш. Ох, ох, у меня болит сердце, когда я думаю о тех временах. Конечно, хорошие были деньки! Но страшно даже подумать, внучек, – ведь ты встретил призраков из этого полка! Видно, Господь гневается на нас, потому что это были именно призраки. Это так же верно, как то, что я сижу здесь.

Потом Питер упомянул необычное лицо и фигуру старого офицера, который ехал во главе полка…

– Это старый полковник Гримшоу, да спасет нас Господь! – уверенно воскликнула старуха. – Он похоронен на церковном кладбище в Чапелизоде, и я хорошо помню его из детства. С подчиненными он был злобным и безжалостным, чуть что – жестоко их наказывал. А еще он был дьявольским дамским угодником – упокой его душу!

– Аминь! – сказал Питер. – Я и сам видел его надгробие, но он давно мертв.

– Конечно, говорю же тебе: он умер, когда я была еще девочкой – господь да благословит нас!

– Боюсь я его благословений после того, что увидел! – испуганно проговорил Питер.

– Глупости, малыш, – возмущенно возразила бабушка, хотя у нее самой были дурные предчувствия. – Ты же помнишь, конечно, как Фил Дулан, перевозчик, видел черную Энн Сканлан в собственной лодке? И какой от этого был вред?

Питер продолжил рассказ, но когда дошел до описания дома, в котором его приключение имело столь зловещее завершение, старая женщина растерянно развела руками.

– Я хорошо знаю этот дом и его старые стены. И помню время, когда у него была крыша, а также двери и окна. Но он имел дурную славу из-за привидений, правда, в чем там дело, я уже совсем забыла.

– Ты когда-нибудь слышала, что там спрятали золото или серебро? – спросил молодой человек.

– Нет-нет, внучек, даже не думай ни о чем таком. Послушай моего совета – никогда больше не подходи близко к этим отвратительным черным стенам. Любой священник скажет тебе то же самое, потому что ясно: все, что ты там увидел, добра не принесет. В этом доме нет ни удачи, ни благодати божьей.

Как читатель может догадаться, приключение Питера наделало немало шума среди соседей. Через несколько вечеров после этого он выполнял поручение старого майора Венделера, который жил с матерью в уютном старомодном доме в окружении прекрасных вековых деревьев недалеко от реки. И Питера позвали рассказать эту историю в гостиной.

Венделер был, как я уже говорил, стариком – маленьким, худым и прямым, с красноватым лицом, на котором всегда сохранялось деревянно-непреклонное выражение. И если он стар, то из этого ясно следовало, что его мать еще старше. Никто не мог угадать или вспомнить, сколько ей лет, но все знали, что ее собственное поколение давно ушло в прошлое и у нее не осталось ровесников. В ее жилах текла французская кровь. И хотя эта дама не так хорошо сохранила свое очарование, как Нинон дэ Ланкло[15], она оставалась полностью в здравом уме, а ее красноречия вполне хватало и на себя, и на немногословного майора.

– Итак, Питер, ты увидел старую милую ирландскую королевскую армию на улицах Чапелизода, – сказала она. – Фрэнк, налей ему стакан пунша. А ты, Питер, присядь и, пока будешь пить, расскажи нам эту историю.

И Питер, вооружившись стаканом благословенного дымящегося нектара, заговорил с откуда-то взявшейся смелостью. В гостиной почти не было света, кроме неверного отблеска огня из камина, и парень с мельчайшими подробностями описал свое ужасное приключение. Пожилая леди слушала сначала с добродушной недоверчивой улыбкой. Устроенный ею ехидный допрос, касающийся пьянки Питера в Палмерстауне, казался забавным. Но по мере того как рассказ продолжался, дама становилась все более заинтересованной, и наконец история полностью захватила ее внимание. Пару раз она издавала возгласы жалости или благоговения, а когда Питер закончил, некоторое время отрешенно созерцала стол, усердно поглаживая кошку, и взгляд ее был печален и суров. Затем, внезапно взглянув на своего сына, майора, леди сказала:

– Фрэнк, я уверена, что он видел злого капитана Деверо.

Майор издал невнятный удивленный возглас.

– Дом был именно таким, как он описал, – продолжила пожилая дама. – Я часто рассказывала тебе историю, которую слышала от моей дорогой бабушки. Историю о бедной молодой леди, которую он погубил, и об ужасном подозрении, что у них был маленький ребенок. Она, бедняжка, умерла от горя в том самом доме, а ее любовника, как ты знаешь, вскоре после этого застрелили на дуэли.

Это были единственные слова, хоть немного прояснившие события в видении Питера. Однако, по всей вероятности, он все еще цеплялся за надежду, что в старом доме спрятано сокровище, потому что жители города часто впоследствии видели Питера прячущимся за стенами таинственного здания. В конце концов судьба настигла несчастного: однажды Питер поднялся на самый верх развалин, не удержался и упал на твердую неровную поверхность, сломав ногу и ребро. Вскоре после этого он умер. Как и все другие герои этих правдивых историй, Питер похоронен на маленьком церковном кладбище Чапелизода.

Злой капитан Уолшоу из Уолинга

Глава I

Пег О'Нил оплачивает долги капитана

С моим дядей, мистером Уотсоном из Хадлстоуна, произошел весьма странный случай. Но для того чтобы эту историю можно было понять, мне придется вернуться к самому началу.

В 1822 году мистер Джеймс Уолшоу, более известный как капитан Уолшоу, умер в возрасте восьмидесяти одного года. С юных лет и до тех пор, пока позволяли здоровье и силы, капитан был непримиримым интриганом и склочником. Дни и ночи сеял он, как говорят в народе, «дикий овес»[16], которого у него, казалось, имелся неисчерпаемый запас. Обильный урожай, выраставший из его интриг, состоял из колючек, крапивы и чертополоха, которые неприятно жалили самого земледельца, не принося ему никакого богатства.

Капитана Уолшоу очень хорошо знали в окрестностях Уолинга и обычно избегали. К слову, капитаном его называли из вежливости, поскольку он не получил этого звания, согласно армейским спискам. Уолшоу уволился со службы в 1766 году в возрасте двадцати пяти лет. Непосредственно перед этим его долги стали настолько обременительными, что он сумел выпутаться из этой ситуации, лишь сбежав с богатой наследницей и женившись на ней.

И хотя эта девушка оказалась не такой богатой, как капитан себе представлял, Уолшоу извлек из брака максимальную выгоду. На деньги жены он мог наслаждаться привычной жизнью, ввязываясь в бесконечные передряги и скандалы, а также влезая в большие долги и другие финансовые проблемы.

В то время, когда капитан решил женится, он жил в Ирландии, в Клонмелле, где находился женский монастырь. Там в качестве пансионерки и проживала мисс О'Нил, или, как ее называли в этих местах, Пег О'Нил – наследница, о которой я говорил.

Ее положение – единственный элемент романтики в этом деле, поскольку молодая леди была совсем некрасивой, хотя и добродушной на вид, немного полноватой и довольно низкорослой. Про таких говорят: «нос картошкой». Но впечатлительной девушке, знавшей только монастырскую жизнь, красивый молодой английский лейтенант казался слишком великолепным, так что она согласилась сбежать с ним.

В Англии традиционно считается, что ирландцы всегда охотятся за приданым, а в Ирландии то же самое думают об англичанах. Дело в том, что в старые времена именно бродяги каждой страны по большей части посещали соседей. И любой привлекательный проходимец, находясь дома или за границей, максимально использовал свое главное достояние – красивое лицо – для собственной выгоды.

Как бы то ни было, Джеймс Уолшоу увез прекрасную леди из святилища. По какой-то, думаю, достаточно веской причине они поселились в Уолинге, в графстве Ланкашир.

Там бравый «капитан» начал развлекаться в своей обычной манере, иногда выезжая по делам в Лондон. Мало кто из жен плакал чаще, чем эта бедная коренастая наследница с носом-картошкой, которая перелезла через стену монастырского сада и прыгнула в объятия красивого капитана из-за любви.

Он растратил ее доход, запугал до полусмерти проклятиями и угрозами и, наконец, разбил ей сердце.

В последнее время Пег постоянно сидела взаперти в своей комнате. За ней ухаживала пожилая, суровая и мрачная служанка-ирландка, Молли Дойл. Эта высокая, худощавая женщина была крайне религиозной. Капитан инстинктивно чувствовал, что она его ненавидит, и тоже ненавидел ее в ответ. Часто Уолшоу угрожал выставить Молли из дома, а иногда даже вышвырнуть из окна. И всякий раз, когда дождливый день запирал его дома или на конюшне и ему надоедало курить, капитан принимался ругать и проклинать эту служанку, называя ее старой ведьмой, которая наводит порчу и строит против него козни.

Но шли годы, а Молли Дойл так и оставалась в своей должности. Возможно, Джеймс думал, что место все равно кто-то должен занимать, а новая служанка может оказаться еще хуже.

Глава II

Священная свеча

Мирился капитан и с чужим присутствием в доме, считая себя за это образцом терпения и великодушия. К Пег приходил католический священник в длинном черном одеянии с низким стоячим воротником и маленькой белой муслиновой повязкой на шее – высокий, желтоватый, с синим подбородком и темными пристальными глазами. Он имел обыкновение бродить вверх и вниз по лестнице и по коридорам дома, и капитан иногда встречал его то в одном месте, то в другом. Несмотря на свой капризный характер, Уолшоу относился к священнослужителю исключительно нейтрально и даже с угрюмой вежливостью, хотя и ворчал по поводу его визитов у него за спиной.

Не знаю, обладал ли этот священнослужитель высокой моралью, хотя выглядел суровым и сдержанным. Но думаю, капитан был не слишком хорошего мнения о нем. И если бы ему представился удобный случай, он мог бы рассказать о священнике чрезвычайно неприятные вещи, на которые трудно возразить.

Что ж, в конце концов пришло время, когда бедной Пег О'Нил – в недобрый час ставшей миссис Уолшоу – пришлось плакать, дрожать и молиться в последний раз. Доктор, приехавший к несчастной женщине из Пенлиндена, был рассеянным, как обычно, но более мрачным. Около недели он заходил к ней почти каждый день, также как и священнослужитель в длинной черной рясе. И вот наступило то последнее таинство у врат смерти, когда грешник проходит по страшным ступеням, по которым уже нельзя вернуться назад. Лицо человека навсегда отворачивается от жизни, и мы видим удаляющуюся фигуру и слышим голос, безвозвратно уходящий в страну духов.

Бедная леди умерла. Некоторые говорили, что капитан «очень сильно переживал». Не думаю, что это действительно так, просто в тот момент он сам немного приболел, поэтому выглядел скорбящим и кающимся. Печальный вид Уолшоу казался людям достойным восхищения, но на самом деле Джеймс просто был нездоров и с похмелья. В тот вечер, за неимением лучшей компании, он позвал к себе фермера Доббса, с которым выпил много бренди с содовой. Капитан поделился с ним всеми своими обидами, поведал о том, как счастливы были бы они с «бедной леди наверху», если бы не лжецы и болтуны, осуждавшие ее выбор, и все прочие, кто встал между ними. Под этими «прочими» имелась в виду Молли Дойл, которую Джеймс, став особенно красноречивым от бренди, начал ругать и проклинать с большей, чем обычно, охотой. А еще он описал свое собственное благородство и дружелюбный характер в таких трогательных выражениях, что заплакал слезами умиления от самого себя. Когда Доббс ушел, капитан выпил еще немного грога и снова принялся ругаться в одиночестве. После чего, шатаясь, поднялся по лестнице, чтобы посмотреть, какого дьявола делает эта старая ведьма Дойл в комнате бедняжки Пег.

Толкнув дверь, он обнаружил там около десяти старух, в основном, ирландок, из соседнего городка Хаклтон, сидящих за чаем, с нюхательным табаком. Вокруг тела Пег горели свечи, а сама покойница была одета в странного покроя халат из коричневой саржи. Пег тайно принадлежала к какому-то ордену – кажется, кармелитскому, но я не уверен, – и именно в такое одеяние ее и облачили для похорон.

– Что, черт возьми, вы делаете с моей женой? – хрипло воскликнул капитан. – Как ты смела напялить на нее это… тряпье, ты… ты, обманщица, старая ведьма! И что эта свеча делает у нее в руке?

Думаю, он пришел в некоторое изумление, потому что зрелище и правда выглядело пугающим. Мертвая дама была одета в странное коричневое одеяние. В ее негнущихся пальцах, как в подсвечнике, обмотанная крупными деревянными бусами с крестом, горела восковая свеча, отбрасывая белый свет на резкие черты лица. Капитан давно хотел унизить Молли Дойл, которая его ненавидела. Ведь она заявила, что «он получил по заслугам». И теперь гнев Уолшоу стал еще яростнее: он выхватил восковую свечу из мертвой руки и уже замахнулся, собираясь швырнуть ее в голову старой служанки.

– Это священная свеча, ты, грешник! – закричала та.

– Я сейчас заставлю тебя съесть ее, ты, бестия! – закричал в ответ Уолшоу.

Он понятия не имел, что это за свеча, но после окрика Молл все-таки немного приутих и сунул свечу, к тому времени потухшую, в карман.

– Ты чертовски хорошо знаешь, что не имеешь никакого права проворачивать свои к-к-колдовские штучки с моей бедной женой без моего разрешения, – заикаясь, огрызнулся он. – И будь добра, сними эти к-коричневые тряпки и уложи ее в гроб в приличном виде, или я брошу твою сатанинскую свечу в умывальник.

С этими словами капитан гордо направился к выходу.

– Теперь ее бедная душа в тюрьме! И ты, негодяй, виноват в этом! Так пусть твоя собственная душа будет заперта в фитиле этой свечи, пока она не догорит, ты, дикарь! – выкрикнула Дойл.

– Я бы за два пенса заставил тебя ползать на коленях, ведьма! – взревел Уолшоу и спустился по лестнице, держась за перила, в холл. Дверь комнаты, где лежала покойница, тяжело захлопнулась. Капитан прошел в гостиную. Там он некоторое время рассматривал священную свечу с пьяной серьезностью и даже с чем-то вроде благоговения к тайному, которое нередко возникает у повес и мошенников. Потом подошел в задумчивости к шкафу и запер свечу в ящике, где хранился всякий старый хлам – грязные колоды карт, негодные трубки, сломанные пороховницы, его ржавая шпага, темная пачка табака и прочее.

Больше Джеймс не беспокоил покойную леди и в комнату ее не входил. Будучи человеком непостоянным, он, вполне вероятно, уже начал составлять более веселые планы на ближайшее будущее.

Глава III

Мой дядя Уотсон приезжает в Уолинг

Итак, бедную леди похоронили, и капитан Уолшоу много лет прожил в Уолинге в одиночестве. Прожив более сорока лет вдовцом, он тоже в конце концов умер, имея лишь несколько гиней в кошельке.

Более сорока лет – это приличный срок, который не может не сказаться на организме. Годы сильно подействовали на некогда веселого капитана Уолшоу. Его мучила подагра, питавшая его вспыльчивость так же сильно, как его развлечения. Она сделала изящные руки капитана бугристыми во всех мелких суставах и медленно превратила их в искалеченные клешни. Джеймс располнел, это мешало ему вести подвижный образ жизни, и в конечном счете он стал очень тучным. Капитан страдал от того, что мистер Холлоуэй[17] называет «больными ногами», и его катали в большом кресле с кожаной спинкой. С годами его недуги продолжали накапливаться.

К сожалению, я никогда не слышал, чтобы Уолшоу раскаивался или всерьез задумывался о будущем. Напротив, капитан по-прежнему предавался любимым грехам, его шутки и ругательства становились все непристойнее, а характер – все более свирепым. Но в старческое слабоумие он не впал. Учитывая телесные немощи Уолшоу, можно было только удивляться, откуда в нем столько силы и злобы. Но в конце концов его жизнь подошла к завершению. Но и на пороге смерти капитан не унимался. Он сквернословил – да так, что порядочные люди приходили в ужас. Каждое слово Уолшоу старался превратить в удар. А если не был уверен, что слова попали в цель, хватал свой костыль и замахивался на обидчика или даже колотил его, а то и швырял ему в голову стакан или флакон с лекарством.