Призрак мадам Кроул

Среди деревенских форпостов Дублина Чапелизод когда-то занимал значительное, если не первое место. Не стану рассказывать о его связи с историей великой Килмейнхемской прецептории рыцарей Святого Иоанна[13]. Достаточно будет напомнить читателю о его древнем и знаменитом замке, от которого сейчас не осталось ни следа, и о том факте, что он был, вероятно, несколько столетий летней резиденцией вице-королей Ирландии. Замок существовал, как мы полагаем, и до того периода, когда этот корпус был расформирован, и являлся штаб-квартирой Королевской ирландской артиллерии. Означенные преимущества послужили к тому, что в этом городке долгое время царила атмосфера значительного и полуаристократического процветания, несвойственного нынешним ирландским деревням.

Широкая улица с тщательно вымощенным тротуаром и высокими домами не хуже тех, что красовались тогда только на фешенебельных улицах Дублина… Добротная казарма с каменным фасадом… Древняя церковь со сводчатым куполом и башней, увитой сверху донизу роскошнейшим плющом… Скромная римско-католическая часовня, крутой мост, перекинутый через реку Лиффи, и большая старая мельница у ее ближайшего конца – вот основные черты города. Многое сохранилось до сих пор, но пришло в запустение и утратило прежний облик. Какие-то из строений заменены более современными сооружениями – такие как мост, часовня и частично церковь. Остальные же оставлены орденом, который изначально их воздвиг, но доведены до нищеты, а в некоторых случаях и до полного упадка.

Чапелизод расположен в богатой и лесистой долине реки Лиффи. С одной стороны его окружают возвышенности прекрасного Феникс-парка, а с другой – гряда Палмерстаунских холмов. Поэтому его окрестности в высшей степени живописны, как и сам городок, несмотря на фабричные фасады и дымовые трубы. Думаю, что даже в его упадке есть своя меланхоличная красота. Как бы то ни было, я намереваюсь рассказать две или три истории такого рода, которые приятно почитать у пылающего камина холодной зимней ночью. Все они напрямую связаны с изменившимся и навевающим печаль маленьким старинным городком. Первая история называется…

Деревенский Задира

Около тридцати лет назад жил в городке Чапелизод здоровенный парень с дурными манерами, хорошо известный в округе под прозвищем Задира Ларкин. В дополнение к значительной физической силе этот юноша приобрел определенную степень мастерства в кулачном бою. Он тиранил жителей городка, чем и заслужил свое прозвище. Сознавая собственное превосходство и уверенный в полной безнаказанности, он притеснял людей самым жестоким и наглым образом, вызывая к себе ненависть еще большую, чем страх.

Не раз он намеренно провоцировал ссоры с людьми, которых выбирал для демонстрации силы и «доблести». В каждом поединке соперник Ларкина получал такое количество «наказаний», что зрители приходили в ужас. Иногда у его противников оставались долго не заживающие шрамы и увечья.

Бесстрашие Задиры Ларкина никогда не подвергалось сомнению, ибо, благодаря огромному превосходству в весе, силе и мастерстве, его победы всегда были уверенными и легкими. И вместе с легкостью, с которой он побеждал противника, повышались его драчливость и наглость. Таким образом, он стал настоящей проблемой в округе, ужасом для каждой матери, имевшей сына, и для каждой жены, имевшей мужа – если мужчины обладали хоть малейшей силой духа, чтобы противостоять оскорблениям Ларкина и быть способными драться.

Так случилось, что в то время в городе жил паренек по имени Нед Моран, более известный под именем Длинный Нед из-за тощего и долговязого телосложения. В сущности, он был еще мальчишкой девятнадцати лет от роду – на целых двенадцать лет моложе рослого Задиры. Это, однако, как увидит читатель, не защитило от подлых провокаций отлично подготовленного драчуна. В недобрый час Длинный Нед бросил влюбленный взгляд на некую пышногрудую девицу, которая, несмотря на внимание со стороны Задиры Ларкина, была склонна ответить взаимностью Неду.

Мне не нужно говорить, как легко однажды зажженная искра ревности превращается в пламя, как мгновенно она оборачивается грубыми и неуправляемыми актами насилия.

Ларкин воспользовался удобным случаем, когда Нед Моран пил в трактире с компанией друзей. Он ухитрился спровоцировать Неда на ссору, в ходе которой не преминул нанести сопернику такие оскорбления, каких ни один мужественный человек не потерпит. Длинный Нед, хотя и простой, добродушный парень, ни в коем случае не был лишен твердости духа. Резкий тон его ответа Ларкину испугал более робких, но дал его противнику шанс, которого тот втайне желал.

Задира Ларкин бросил вызов смелому юноше, чье красивое лицо он давно хотел изуродовать в кровавом спорте, которым занимался. Ссора, которую он умудрился затеять, в определенной степени маскировала его злой умысел. Длинный Нед в праведном гневе, подогретом пуншем с виски, тут же вызов принял. Сопровождать соперников к месту битвы отправилась толпа мальчишек и тех взрослых, кто мог урвать минутку от дел. Компания медленной процессией проследовала через старые ворота в Феникс-парк и поднялась на холм, возвышающийся над городом. Там, недалеко от его вершины, было выбрано ровное место, где можно было драться.

Соперники разделись до пояса. Глядя на хрупкую, худощавую фигуру Неда и массивное мускулистое телосложение его искушенного противника, даже ребенок мог бы понять, насколько ничтожны шансы на победу у бедного Морана.

Назначили «секундантов» и «помощников» из тех, кому нравились такие забавы, и «бой» начался.

Не буду шокировать читателей описанием хладнокровной драки, которая последовала за этим. Результат оказался таким, какой и ожидался. В одиннадцатом раунде бедняга Нед отказался «сдаваться». Мускулистый боец – невредимый, в хорошем настроении, хотя и немного бледный – жаждал все еще не утоленной мести. Он испытал удовлетворение, увидев, что его противник сидит, привалившись к своему секунданту, неспособный поднять голову. Его левая рука висела как плеть, лицо превратилось в кровавую, опухшую и бесформенную массу, грудь покрывали ссадины и кровь. Все его тело тяжело дрожало от ярости и бессилия.

– Сдавайся, Нед, парень! – закричали несколько сочувствующих ему свидетелей.

– Никогда! – задыхаясь, прохрипел он.

Время отдыха истекло, и секундант Неда снова поставил его на ноги. Ослепленный собственной кровью, тяжело дыша и шатаясь, он представлял собой лишь беспомощную мишень для ударов рослого противника. Одного прикосновения было достаточно, чтобы сбить его с ног. Но Ларкин и не думал так легко отпускать его. Он приблизился к юноше, не нанося того удара, который сразу же свалил бы того на землю и тем самым положил бы конец бою. Вместо этого верзила быстро зажал его разбитую и почти бесчувственную голову под мышкой. В этом положении он крепко держал его и одновременно монотонными и жесткими ударами бил кулаком в лицо своей жертвы. Из толпы вырвались крики «Позор!», потому что стало ясно: избитый противник уже лишился чувств и поддерживается только геркулесовой рукой мерзавца. Раунд и бой закончились тем, что Ларкин швырнул Неда на землю, одновременно наступив ему коленом на грудь.

Затем мучитель выпрямился, вытирая пот с лица окровавленными руками. Нед остался неподвижно лежать, вытянувшись на траве. Уже невозможно было поставить его на ноги для еще одного раунда. Поэтому парня отнесли вниз, к пруду, который тогда находился недалеко от старых ворот парка, и облили водой голову и тело. Вопреки ожиданию, он не был мертв. Его доставили домой, и через несколько месяцев он в некоторой степени поправился. Но несчастный стал быстро угасать, и не прошло и года, как он умер от чахотки. Никто не сомневался в происхождении болезни. Однако никаких фактических доказательств, связывающих причину и следствие, не было. Негодяй Ларкин избежал мести закона. Однако его ожидало другое, весьма странное возмездие.

После смерти Длинного Неда Задира стал менее сварливым, чем раньше, но более угрюмым и сдержанным. Некоторые говорили, что «он принял это близко к сердцу», а другие – что его мучает совесть. Так или иначе, но его здоровье не пострадало из-за гипотетических душевных терзаний. Не омрачали благополучие Ларкина и проклятия, которыми его осыпала безутешная мать бедного Морана. Напротив, Ларкин отлично устроился, получив постоянную и хорошо оплачиваемую работу в дальней стороне парка при садовнике главного секретаря министерства финансов. Задира по-прежнему жил в Чапелизоде, куда возвращался обычно по окончании рабочего дня, проходя через пятнадцать акров парка.

Это случилось примерно через три года после упомянутой нами драки, поздней осенью. Однажды ночью, вопреки заведенному порядку, Ларкин не появился дома. Нигде этим вечером не видели его и в деревне. Время его возвращения было настолько неизменным, что отсутствие мужчины вызвало немалое удивление, хотя и не встревожило. В положенный час дом закрыли на ночь, а отсутствующего жильца оставили на милость судьбы и на попечение его путеводной звезды. Ранним утром, однако, его нашли лежащим в состоянии полной беспомощности на склоне холма, прямо у ворот Чапелизода. Ларкин был поражен апоплексическим ударом: отнялась вся правая сторона. Прошло много недель, прежде чем он восстановил речь настолько, чтобы его вообще можно было понять.

Тогда он рассказал следующее: как оказалось, он задержался на работе дольше обычного и отправился на прогулку по парку домой, когда на улице уже стемнело. Ночь стояла лунная, но по небу медленно плыли массы рваных облаков. Он не встретил ни единой человеческой души. Ни звука, кроме приглушенных порывов ветра, проносящегося сквозь кусты и лощины, не достигало его слуха. Дикий и монотонный шум ветра и полное одиночество, однако, не вызвали у него тех тревожных ощущений, которые свойственны суеверию. И все же Ларкин чувствовал себя подавленным или, по его собственному выражению, «потерянным». Как только он обогнул высокий холм, за которым расположен город Чапелизод, облака расступились, и луна на несколько мгновений осветила все вокруг. Взгляд Задиры, беспорядочно блуждавший по тенистым ограждениям у подножия склона, наткнулся на человеческую фигуру, которая торопливо перебиралась через стену церковного двора. Спрыгнув со стены, она побежала вверх по крутому склону прямо к Ларкину. Истории о воскресших мертвецах всплыли в его памяти, когда он наблюдал за этой подозрительной фигурой. Необъяснимый инстинктивный страх подсказывал верзиле, что бегущий незнакомец стремится именно к нему, причем с дурными намерениями.

Луна снова скрылась в облаках. Насколько Ларкин мог видеть, это был мужчина в свободном сюртуке, который он снял на бегу и бросил на землю. Фигура быстро приближалась, пока не оказалась примерно в двух десятках ярдов от Задиры. После чего замедлила скорость и двинулась дальше свободной, развязной походкой. Луна снова засияла ярко и ясно, и – милостивый боже! – что за зрелище предстало перед Ларкином? Он увидел Неда Морана, увидел так же отчетливо, как если бы тот предстал перед ним во плоти. Обнаженный выше пояса, словно для кулачного боя, Нед шел к нему в полной тишине. Ларкин хотел кричать, молиться, посылать проклятия и бежать в парк, но оказался абсолютно бессилен. Призрак остановился в нескольких шагах от него и уставился с вызывающим взглядом, которым соперники пытаются запугать друг друга перед боем. Ларкин застыл, завороженный этим потусторонним взглядом. Как долго это продолжалось, он не знал. Но в конце концов это существо, чем бы оно ни было, внезапно шагнуло к нему и протянуло вперед ладони. В порыве ужаса Задира тоже вытянул руку, чтобы отогнать фигуру. Их ладони соприкоснулись – по крайней мере, ему так казалось, – и мучительная судорога, пробежав по его руке, пронзила все тело, после чего он без чувств упал на землю.

Ларкин прожил еще много лет, но постигшее его наказание оказалось ужасным. Он стал неизлечимым калекой. Будучи не в состоянии работать, Ларкин, чтобы выжить, просил милостыню у тех, кто когда-то боялся его и льстил ему. Но больше всего страдал он от собственного истолкования сверхъестественной встречи, которая превратила его жизнь в страдание. Некоторые люди сочувствовали ему. Но тщетно пытались они поколебать его веру в реальность встречи с мертвецом. И столь же тщетно убеждали, что видение хотело лишь напугать его, а затем примириться.

– Нет-нет, – отмахивался Ларкин. – Все это неправда. Я отлично понимаю, что это значит: вызов встретиться с ним в другом мире – в аду, куда я отправлюсь. Вот что это значит, и ничего больше.

Так, несчастный и отвергавший все утешения, он прожил несколько лет. Затем умер и был похоронен на том же маленьком церковном кладбище, где покоились останки его жертвы.

Едва ли нужно говорить, насколько честные жители, от которых я услышал эту историю, верили в реальность этого сверхъестественного вызова. Вызова, который через врата ужаса, болезни и страданий отправил Задиру Ларкина в его последнее пристанище. Таковым было возмездие за то, что он когда-то насладился самым отвратительным триумфом своей жестокой и мстительной натуры.

Вспоминаю я и другую мистическую историю, которая около тридцати пяти лет назад наделала немало шума среди добрых городских сплетников. С вашего позволения, любезный читатель, расскажу и ее тоже.

Приключение могильщика

Те, кто помнит Чапелизод времен четверти века назад или больше, возможно, припомнят и приходского пономаря Боба Мартина. Его приводили в негодование мальчишки-прогульщики, приходившие по воскресеньям на церковный двор. Здесь они то читали надписи на надгробиях, то играли в прятки, то залезали на стену по плющу в поисках летучих мышей и воробьиных гнезд. А еще заглядывали в таинственное отверстие под восточным окном, открывавшее тусклую перспективу нисходящих ступеней, теряющихся в еще более глубокой тьме. Там, где зияли ужасными зевами гробы без крышек среди изодранного бархата, костей и пыли, которые оставили после себя время и смерть.

Для таких не в меру любопытных и бойких подростков Боб был, конечно, настоящим бичом и кошмаром. Выглядел могильщик действительно пугающе. Тощая фигура, облаченная в порыжевшее черное одеяние; маленькое застывшее лицо, подозрительные серые глазки и рыжевато-коричневый парик казались отвратительными. Но несмотря на это, все знали, что на самом деле Боб Мартин добродушен и раним. Хотя суровые моралисты поговаривали, что и Бахус соблазнял его порой своим главным удовольствием.

У Боба был пытливый ум, а память хорошо хранила и веселые, и ужасные истории. Профессия познакомила его с могилами и гоблинами, а его пристрастия – со свадьбами, застольями и всевозможными забавами. И поскольку его личные воспоминания уходили почти на три десятка лет назад в историю городка, он обладал солидным запасом местных преданий и всегда рассказывал их к месту и с легкой назидательностью.

Поскольку церковные доходы Мартина оставляли желать лучшего, ему нередко приходилось потакать своим слабостям не очень достойными способами.

Частенько он «приглашал» сам себя в гости, когда знакомые забывали это сделать. А иногда совершенно случайно заглядывал на небольшие пирушки приятелей в трактирах. Там Боб развлекал всю компанию странными или ужасными историями из своего неисчерпаемого арсенала. И никогда не стеснялся принимать благодарность в виде горячего пунша с виски или любой другой выпивки.

В то время жил некий предприимчивый трактирщик по имени Филип Слейни, обосновавшийся в лавке напротив старого тракта. Сам по себе этот человек не был склонен к неумеренным возлияниям. Но, будучи от природы мрачным и нуждаясь в постоянном участии, он нашел для себя отраду в компании Боба Мартина. Мало помалу общество могильщика стало главным утешением в жизни Филипа, и он, казалось, потерял врожденную меланхолию под действием обаяния лукавых шуток и волшебных историй Боба.

Эта дружба не способствовала ни процветанию, ни доброй репутации обоих приятелей. Боб Мартин пил гораздо больше пунша, чем было полезно для его здоровья и соответствовало статусу церковного служителя. Филип Слейни тоже втянулся в чрезмерные потворства Бахусу, поскольку трудно было устоять перед добродушными уговорами его одаренного компаньона. А поскольку платить трактирщику приходилось и за себя, и за друга, его кошелек, похоже, пострадал еще больше, чем голова и печень.

Так или иначе, Бобу Мартину принадлежит заслуга в том, что он сделал пьяницей «черного Фила», как его прозвали. А Фил Слейни приобрел репутацию того, кто сделал могильщика еще «большим дураком», чем раньше. С этого момента рассказы о компании, веселившейся напротив тракта, стали несколько путанными. Но в итоге случилось так, что одним сонным летним утром, когда в воздухе стояла духота, а на небе собирались тучи, Слейни не выдержал. Он зашел в маленькую заднюю комнатку, где стоял шкаф с бухгалтерскими книгами, а грязное окно смотрело прямо в стену. Там Филип запер дверь на засов, взял заряженный пистолет, сунул дуло в рот и пустил пулю в потолок сквозь верхнюю часть собственного черепа.

Эта ужасная катастрофа чрезвычайно потрясла Боба Мартина. И отчасти из-за этого, а отчасти потому, что ему пригрозили увольнением, после того как несколько раз его нашли ночью на большой дороге в состоянии рассеянности, граничащей с беспамятством. Ему трудно было найти кого-нибудь, кто «вылечил» бы его, как это делал бедный Фил. Поэтому Боб на какое-то время отказался от алкоголя во всех видах, став выдающимся примером воздержания и трезвости.

К большому удовольствию жены и соседей, Боб выполнял свои благие намерения весьма добросовестно. Он редко бывал навеселе, никогда не напивался сильно, и лучшая часть общества с радостью приветствовала возвращение блудного сына в свои ряды.

И вот примерно через год после упомянутого нами ужасного инцидента произошло некое событие. Викарий получил по почте уведомление о похоронах, которые должны были состояться на церковном кладбище Чапелизода. Письмо содержало определенные инструкции относительно места захоронения. Викарий послал Бобу Мартину записку с просьбой явиться к нему, чтобы обсудить некоторые детали.

Стояла мрачная осенняя ночь. Зловещие грозовые тучи, медленно поднимавшиеся из-за горизонта, заволокли небо торжественным пологом. Отдаленные раскаты грома уже глухо грохотали в душном, неподвижном воздухе. Вся природа, казалось, притихла и съежилась в гнетущем ожидании приближающейся бури.

Шел уже десятый час, когда Боб, надев официальный потрепанный черный сюртук, был готов отправиться к начальнику.

– Бобби, дорогой, – начала его жена, прежде чем передать ему шляпу, которую держала в руке, – ты уверен, что не будешь, Бобби, дорогой, не будешь?.. Ты знаешь, что.

– Я не знаю, что, – резко огрызнулся могильщик, хватаясь за шляпу.

– Ты не будешь ни капельки, Бобби, да ведь? – спросила жена, уклоняясь от его рук.

– Пфф, зачем мне это, женщина? Ну, отдай мне шляпу, ладно?

– Но ты ведь пообещаешь мне, Бобби, дорогой, не так ли?

– Да, да, можешь не сомневаться, я этого не сделаю – с какой стати? Ну же, отдай шляпу и отпусти меня.

– Да, но ты ничего не пообещал, Бобби, дружок.

– Хорошо, обещаю! Пусть дьявол заберет меня, если я выпью хоть каплю, пока не вернусь обратно! – сердито сказал могильщик. – Это тебя устроит? Теперь, может, ты отдашь шляпу?

– Вот она, дорогой мой, – смягчилась супруга. – И да поможет тебе бог вернуться целым и невредимым.

С этим прощальным благословением она закрыла дверь за удаляющейся фигурой, потому что уже совсем стемнело, и уселась вязать до возвращения мужа, испытывая огромное облегчение. Ведь в последнее время Боб бывал навеселе чаще, чем это соответствовало его намерению исправиться. Женщина боялась, что десяток пабов, мимо которых предстояло ему пройти по пути на другой конец города, станут слишком большим соблазном.

Пабы были все еще открыты и источали восхитительный запах виски, когда Боб задумчиво шагал мимо них. Но он засунул руки в карманы и отвернулся в сторону, решительно насвистывая и заставляя себя думать о встрече с викарием и будущем гонораре. Так успешно провел он корабль своей морали между рифами соблазна и благополучно добрался до жилища начальника.

Однако викария неожиданно вызвали к больному, и его не было дома. Бобу Мартину пришлось сидеть в гостиной и изнывать от скуки до его возвращения. К сожалению, ожидание затянулось, и наступила полночь, когда Мартин наконец отправился домой. К этому времени гроза накрыла городок кромешной тьмой. Раскаты грома гремели среди скал и впадин Дублинских гор, а бледно-голубые молнии освещали застывшие фасады домов.

Все двери в тот час были уже закрыты. Но пока Боб тащился домой, его взгляд машинально остановился на трактире, когда-то принадлежавшем Филу Слейни. Слабый свет пробивался сквозь ставни и окошки над дверным проемом, что создавало своего рода тусклый туманный ореол вокруг фасада здания.

Глаза Мартина к этому времени привыкли к темноте. Поэтому небольшого освещения ему хватило, чтобы разглядеть человека в чем-то вроде свободного сюртука для верховой езды, сидящего на скамейке под окном. Человек этот, надвинув шляпу на глаза, курил длинную трубку. Рядом с ним также смутно угадывались очертания стакана и квартовой бутылки. Едва различимая крупная оседланная лошадь терпеливо ждала, пока хозяин отдыхает.

Несомненно, что-то странное было в появлении путника, которому вздумалось освежиться в такой час прямо на улице. Но могильщик легко объяснил себе это. Наверняка пивнушка, где сидел мужчина, закрылась на ночь, и тот забрал остатки трапезы, решив продолжить пировать на свежем воздухе.

В другое время Боб, возможно, поприветствовал бы незнакомца дружеским «доброй ночи». Однако сейчас он был не в духе и собирался пройти мимо без подобной любезности. Но тут незнакомец, не вынимая трубку изо рта, поднял бутылку и фамильярно поманил ею могильщика, слегка поклонившись, сдвинувшись на край скамейки, как бы приглашая жестом разделить с ним место и веселье. Кругом витал божественный аромат виски. Мартин заколебался и почти смягчился, но вспомнил о своем обещании и поэтому сказал:

– Нет, благодарю вас, сэр, я не должен задерживаться сегодня вечером.

Незнакомец снова приветственно поманил его и указал на свободное место на скамейке рядом с ним.

– Благодарю вас за столь любезное предложение, – повторил Боб. – Однако уже слишком поздно, и у меня нет свободного времени. Поэтому я желаю вам спокойной ночи.

Незнакомец постучал стаканом по горлышку бутылки, давая понять, что Мартин мог бы хотя бы выпить глоток, не потеряв ни минуты. Боб вообще-то придерживался того же мнения, но, хотя у него и потекли слюнки, вновь вспомнил о данном обещании и, качая головой с неподкупной решимостью, пошел дальше.

Незнакомец с трубкой во рту поднялся со скамьи, держа бутылку в одной руке и стакан в другой, и последовал за могильщиком, а его темная лошадь, в свою очередь, двинулась за ним.

В этой назойливости было что-то подозрительное и необъяснимое.

Боб ускорил шаг, но незнакомец продолжил идти за ним. Могильщик почувствовал себя странно и обернулся. Его преследователь все так же нетерпеливыми жестами приглашал попробовать выпивку.

– Я ведь уже сказал вам, – произнес Мартин, который теперь разозлился и испугался, – что не стану ничего пробовать. Достаточно! Не хочу я иметь дела ни с вами, ни с вашей бутылкой, ради бога! – добавил он более решительно, заметив, что странный человек подходит ближе. – Оставьте меня в покое!

Эти слова, похоже, привели незнакомца в ярость, потому что он с угрожающим видом потряс бутылкой перед Бобом Мартином. Но несмотря на этот вызывающий жест, все же немного отстал. Боб, однако, видел, что мужчина с лошадью продолжает преследовать его. Трубка чужака испускала странное красное свечение, которое в сумерках озаряло всю его фигуру зловещим ореолом.

– Да чтоб ты провалился к дьяволу, парень, – пробормотал взволнованный могильщик. – Кому как не мне знать, где это…

Снова оглянувшись через плечо, он, к своему ужасу, опять увидел навязчивого незнакомца, который по-прежнему шел позади Боба.

– Будь ты проклят! – закричал мастер черепов и лопат, почти вне себя от ярости и ужаса. – Чего ты от меня хочешь?!

Незнакомец казался более уверенным в себе и продолжал кивать головой и протягивать к нему стакан и бутылку, вновь постепенно приближаясь. Боб Мартин услышал фырканье лошади, которая следовала за хозяином в темноте.

– Держи свое пойло при себе, что бы это ни было, потому что ничего доброго в тебе нет! – воскликнул Боб, замирая от ужаса. – Оставь меня в покое, пожалуйста!

Тщетно Мартин искал в путанице мыслей молитву или заклинание для изгнания нечистой силы. Могильщик ускорил шаг почти до бега. До двери его дома, стоявшего под нависающим берегом у реки, было уже недалеко.

– Впусти меня, впусти меня, ради бога! Молли, открой дверь! – завопил Боб, подбежав к порогу и прислонившись спиной к двери. Преследователь почти догнал его. Трубки во рту странного человека больше не было, но сумеречное красное свечение все также витало вокруг него. Он издавал какие-то нечленораздельные пещерные звуки, отдаленно напоминавшие волчий вой, и одновременно с этим, казалось, сосредоточенно наливал в стакан жидкость из бутылки.

Могильщик со всей силы ударил ногой в дверь, заголосив с отчаянием в голосе:

– Во имя Всемогущего Бога, раз и навсегда, оставь меня в покое!!!

Разъяренный преследователь выплеснул в Мартина содержимое бутылки, но вместо жидкости из горлышка вырвались языки пламени. Огонь закружился, расширяясь, и на мгновение их обоих окутало слабое сияние. В тот же миг внезапный порыв ветра сорвал с незнакомца шляпу, и могильщик увидел вместо головы голый череп без макушки. Сверху в черепе зияло отверстие, черное и с неровными краями. Боб без чувств ввалился в дверь, которую его испуганная жена наконец-то открыла.

Вряд ли нужно объяснять читателю смысл и так понятной и достоверной истории. Все признали, что путник был призраком самоубийцы. Лукавый послал его соблазнить выпивоху-могильщика, заставив нарушить обещание, скрепленное, как мы помним, клятвой. Если бы призрак преуспел в этом, то оседланному темному скакуну, которого Боб видел рядом с призраком, без сомнения, пришлось бы нести двойную ношу туда, откуда он пришел.

В подтверждение реальности этого посещения утром обнаружили, что старое колючее дерево возле двери в дом Мартина обожжено адским пламенем, вырвавшимся из бутылки, словно в него ударила молния.

Мораль этой истории лежит на поверхности. Она настолько очевидна и, так сказать, действует сама по себе, что, к счастью, ее нет необходимости здесь обсуждать. Поэтому попрощаемся с честным Бобом Мартином, который сейчас крепко спит в том же краю сна, где в свое время застелил так много кроватей для других. А я перехожу к легенде о Королевской ирландской артиллерии, штаб-квартира которой долгое время находилась в Чапелизоде. Это не значит, что я не могу рассказать другие столь же достоверные и удивительные истории, касающиеся этого старого города. Но ведь мне, возможно, придется выполнять аналогичную работу и для других населенных пунктов. Поэтому лучше, подобно Атропос[14], у которой всегда при себе ножницы, обрезать все «нити», выходящие за разумные пределы, и ограничиться лишь еще одной историей о Чапелизоде.

Позвольте мне, однако, сначала дать ей название. Ибо автор не может создать рассказ без названия, как аптекарь не может продать лекарство без этикетки. Поэтому мы будем называть ее…

Любовники-призраки

Пятнадцать лет назад в маленьком и полуразрушенном доме – немногим лучше лачуги – жила старая женщина. По слухам, ей было значительно больше восьмидесяти. Она отзывалась на имя Элис Моран или, по-простому, Элли. Ее общества не искали, поскольку она не была ни богатой, ни, как может догадаться читатель, красивой. В дополнение к тощей дворняжке и кошке, из людей у нее имелся лишь один компаньон – ее внук Питер Брайен. Она с похвальной самоотверженностью ухаживала за ним с момента его рождения и до того, как ему исполнилось двадцать лет. Питер слыл добродушным лентяем. Борцовские состязания, танцы и девушки увлекали его гораздо сильнее, чем тяжелая работа, а пунш с виски он любил больше, чем дельный совет. Бабушка, несомненно, имела высокое мнение о его достоинствах и даже гениальности, поскольку Питер в последние годы начал обращать свой ум к политике. А так как было ясно, что он смертельно ненавидит честный труд, бабушка предсказала ему судьбу, как настоящая гадалка. Она заявила, что он рожден, чтобы жениться на богатой наследнице.

Сам же Питер, который не собирался отказываться от своей свободы даже на таких условиях, верил, что ему суждено найти горшок с золотом. Но в одном сходились оба – будучи непригодным к работе из-за особой специфичности его «гения», Питер имеет полное право заполучить огромное состояние с помощью чистой удачи. Это решение имело двойной эффект. Оно примиряло внука и бабушку с его праздностью. А еще поддерживало тот неиссякаемый поток жизнерадостности, который делал Питера повсюду желанным гостем и который, похоже, проистекал из его уверенности в приближающемся изобилии.

Однажды ночью Питер допоздна развлекался с двумя-тремя ближайшими друзьями недалеко от Палмерстауна. Приятели болтали о политике и любви, пели песни и рассказывали истории. И, что важнее всего, каждый проглотил, благопристойно замаскировав пуншем, по крайней мере пинту хорошего виски.

Уже значительно позднее часа ночи Питер, вздыхая и икая, попрощался с товарищами и, закурив трубку, в одиночестве отправился домой.

Мост Чапелизода находился примерно на середине его пути, а продвижение Питера по понятной причине было довольно медленным. Поэтому лишь в третьем часу он достиг моста, где перегнулся через старые зубчатые перила, глядя, как на извилистое русло и лесистые берега реки струится мягкий лунный свет.

Легкий прохладный ветерок, дувший вниз по течению, охладил пульсирующие виски. Питер жадно хватал воздух горячими губами. Невольно он поддался тайному очарованию открывшейся картины. Деревня погрузилась в глубочайший сон, который не нарушался ни единым движением, ни единым звуком. Мягкая дымка окутывала пейзаж, залитый волшебным лунным сиянием.

Находясь в состоянии то ли задумчивости, то ли восторга, Питер все ниже наклонялся над перилами старого моста. И тут ему почудилось, что впереди белеют странные маленькие домики. Они появлялись один за другим вдоль берега реки в маленьких садах и на оградах в задней части улицы Чапелизода. Он никогда не видел этих домишек здесь раньше. И в тот вечер, когда он шел по мосту на встречу с веселыми друзьями, никаких строений там не было. Но самым удивительным казалось то, как именно он мог смотреть на эти причудливые маленькие хижины. Сначала Питер увидел один или два из них только краем глаза, однако, когда посмотрел на них прямо, они почему-то поблекли и исчезли. Затем в поле его зрения появился еще один домик, а за ним еще. Но все они исчезали таким же таинственным образом, едва он фокусировал на них взгляд. Через некоторое время они все же сделались более явственными. Юноша обнаружил, что может, сосредоточившись, фиксировать на них взгляд все дольше и дольше. В конце концов Питер обрел способность видеть домики четко, как обычные материальные объекты. Их колеблющаяся неясность отступала, и они заняли устойчивое место в залитом лунным светом пейзаже.

– Я чувствую себя дураком, – произнес Питер, в изумлении уронив в реку трубку. – Это самые странные глинобитные домики, которые я когда-либо видел. Они вырастают как грибы в вечерней росе. Эти хижины то выскакивают наружу, то снова прячутся, то опять выскакивают в другом месте – словно множество белых кроликов из нор. А теперь они твердо встали на место, словно стояли там со времен Потопа… Такое почти кого угодно заставит поверить в фей.

Последнее было большой уступкой со стороны Питера, который слыл вольнодумцем и всегда презрительно отзывался об этих мифических существах.

Последний раз полюбовавшись на таинственные домики, парень вознамерился продолжить путь домой. Перейдя мост и миновав мельницу, он дошел до угла главной улицы маленького городка. И там, бросив небрежный взгляд на Дублинскую дорогу, застыл при виде неожиданного зрелища.

Это было не что иное, как колонна пехотинцев во главе с офицером на лошади, марширующая идеально ровными рядами в сторону деревни. Они находились на дальней стороне закрытого в тот момент тракта. К своему удивлению, Питер заметил, что они прошли через заграждение, словно его и не существовало.

Солдаты шагали в медленном марше. Самым странным было то, что они тащили за собой несколько пушек. Одни держали веревки, другие управляли колесами, а третьи шествовали перед пушками и позади них, с мушкетами на плечах. Это придавало шествию величественность парада, а не военного похода.

То ли из-за дефекта зрения Питера, то ли из-за тумана и лунного света – вся процессия выглядела несколько колышущейся и туманной, словно мираж. Это немало смущало и не давало как следует рассмотреть ее. Казалось, любой вздох мог разрушить эту картину. Иногда она становилась размытой, иногда местами полустертой. Порой верхняя часть марширующих людей выглядела совершенно отчетливой, а ноги почти исчезали. Но затем ноги снова выступали с рельефной четкостью, размеренно шагая, в то время как треуголки и плечи солдат становились прозрачными и почти пропадали.

Однако, несмотря на эти странные оптические фокусы, колонна продолжала неуклонно продвигаться вперед. Пригнувшись, чтобы его не заметили, Питер на цыпочках перебежал через дорогу на углу возле старого моста и занял позицию на пешеходной дорожке в тени домов. Там он мог оставаться незамеченным и при этом достаточно отчетливо видеть, как идут солдаты, поскольку те держались середины дороги.

– Что за черт, что за черт, – повторял он, сдерживая более крепкие ругательства, приходившие ему на ум, полный странных опасений, несмотря храбрость, порожденную бутылкой виски. – Что, черт возьми, все это значит? Это французы, которые высадились здесь, чтобы протянуть дружескую руку? Они решили наконец помочь нам справиться с этими чертовыми англичанами? А если это не они, то я просто спрашиваю, кто это, черт возьми? Кто? Потому что я таких сроду не встречал…

К этому времени первые ряды процессии находились уже совсем близко. И, по правде говоря, это оказались самые необычные солдаты, которых Питер когда-либо в жизни видел. На них были длинные гетры и кожаные бриджи, треуголки с серебряным галуном, длинные синие мундиры с алым кантом и подкладками, приоткрывавшимися под застежками, скреплявшими обшлага сзади. На груди у солдат под такими же застежками открывались белоснежные камзолы. На длинных перекрещенных поясах очень низко висели огромные сумки из белой кожи, причем на каждой поблескивала маленькая серебряная звезда. Но самыми причудливыми и диковинными показались Питеру пышные жабо и кружевные манжеты на запястьях. А еще их странные прически: волосы под треуголками были завиты, напудрены и уложены валиками, а сзади собраны в большие пучки.

Один из участников процессии ехал верхом. Он восседал на высоком белом коне с длинными ногами и изогнутой шеей. На треуголке у всадника колыхалось белоснежное перо, а мундир сверкал, весь расшитый серебряным галуном. Питер сделал вывод, что перед ним командир отряда, и внимательно осмотрел всадника, когда тот проезжал мимо. Худощавый, высокий, на вид не больше шестидесяти, со сморщенным, обветренным лицом цвета шелковицы. Один его глаз скрывала большая черная повязка. Командир не поворачивался ни вправо, ни влево, но ехал во главе своих людей с мрачной воинственной непреклонностью.

Лица остальных, как офицеров, так и простых солдат, казались полными беспокойства и, скорее, испуганными и растерянными. Питер тщетно искал хоть одно довольное и приятное лицо. У всех был меланхоличный и мрачный вид. Когда они проходили мимо, юноша почувствовал, что воздух стал холодным и заколыхался.

Вытаращив глаза, Питер сел на каменную скамью, продолжая наблюдать за гротескной, но бесшумной процессией. Она была действительно беззвучной: парень не услышал ни звона снаряжения, ни топота ног, ни грохота колес пушек. Старый полковник слегка повернул свою лошадь и сделал жест, словно отдавая команду. И трубач с распухшим синим носом и бахромой из белых перьев на шляпе, шагавший рядом, обернулся и поднес к губам горн. Однако до Питера по-прежнему не доносилось ни звука, хотя было ясно, что пение горна достигло ушей солдат: они мгновенно перестроились в шеренгу по три.