Призрак мадам Кроул

В итоге двоюродный дедушка был-таки погребен со всеми подобающими церемониями, его история за этом заканчивается. Но с белой кошкой не покончено до сих пор. Ни одна банши[10] никогда не была так привязана к чьей-либо семье, как эта зловещая вестница к моей. Но есть одно отличие. Банши вроде бы испытывает нежное сочувствие к скорбящей семье, в то время как у этого существа, подозреваю, есть злой умысел. Это враждебный вестник смерти. И то, что он принимает облик кошки – самого безжалостного и, как говорят, самого мстительного из животных, – свидетельствует о недоброй цели.

Моему деду белая кошка явилась похожим образом, как и моему отцу. И хотя в то время он казался вполне здоровым, вскоре за ним пришла смерть.

И за день до того, как мой дядя Тейг был убит из собственного ружья, кошка явилась ему вечером, в сумерках, в поле у озера. У того самого, где я встретил женщину, шагающую по воде, как я вам уже говорил. Дядя у озера тогда чистил ствол ружья. Трава там короткая, и рядом нет никакого укрытия. Он не знал, откуда появилась кошка, но внезапно увидел ее рядом с собой в сумерках, сердито бьющую хвостом и сверкающую зелеными глазами. И что бы дядя ни делал, она продолжала ходить вокруг него, описывая то большие, то маленькие круги. И только когда Тейг добрался до сада, она исчезла.

Моя несчастная тетя Пег – она вышла замуж за одного из О'Брайанов, недалеко от Оолы… Она приехала в Драмганниол, чтобы пойти на похороны двоюродного брата. И сама тоже умерла, бедная женщина, всего через месяц. Возвращаясь с поминок в два или три часа ночи, переходя дорогу, ведущую на ферму Драмганниол, моя тетя увидела идущую рядом белую кошку. В любую минуту готовая упасть в обморок, тетя еле добралась до дома. Там кошка взобралась на растущее неподалеку дерево и отстала от нее.

И мой младший брат Джим тоже встретил эту кошку – всего за три недели до своей смерти. Каждый член нашей семьи, который умирает или заболевает смертельной болезнью в Драмганниоле, обязательно видит перед смертью белую кошку. Никто из нас после такой встречи долго не живет».

Отчет о странных беспорядках на улице Аунгиер

Эту историю не стоило бы доверять бумаге. Хотя меня часто просят ее повторить, обычно – в кругу здравомыслящих и жизнерадостных лиц в тепле у камина зимним вечером после хорошего ужина. Снаружи завывает холодный ветер, а внутри тепло и уютно. Тогда эта история воспринимается спокойно – но это неподходящая обстановка. Поступить же так, как вы от меня хотите, еще более рискованно. Перо, чернила и бумага – слишком хладнокровные средства изложения для загадочных сюжетов. Читатель же – определенно более критичное существо, чем слушатель. Если, однако, вы сможете убедить своих друзей прочесть этот рассказ после наступления темноты, когда разговор у камина как бы невзначай переходит к захватывающим историям о всевозможных ужасах… короче говоря, если вы обеспечите мне mollia tempora fandi[11], я выполню вашу просьбу и изложу все на бумаге с более спокойным сердцем. Теперь, объяснив мои условия, не буду больше тратить слова, а просто поведаю вам, как все произошло.

Мы с двоюродным братом Томом Ладлоу вместе изучали медицину. Думаю, он преуспел бы, если бы остался в этой профессии. Однако он предпочел церковь и рано умер, бедняга, став жертвой инфекции, которую подхватил, исполняя свои благородные обязанности. Для моей сегодняшней истории важно рассказать о его характере. Он был степенным, но искренним и веселым человеком, очень точным в соблюдении дисциплины и совершенно не похожим на меня, человека возбудимого и обладающего взрывным темпераментом.

Мой дядя Ладлоу – отец Тома, – пока мы учились, купил три или четыре старых дома на Онжер-стрит, один из которых все еще оставался не занят. Сам дядя жил в деревне, и Том предложил мне поселиться вместе с ним в пустующем доме. Это позволяло нам достигнуть двойной цели: жить ближе к лекционным залам и к развлечениям, а также освободиться от еженедельной платы за аренду жилья.

Вещей мы имели немного, так что собраться нам было не сложнее, чем покинуть бивуак. Таким образом, едва наметив план, мы тут же привели его в действие. Переднюю комнату мы сделали гостиной. Я занял спальню над ней, а Том – заднюю спальню на том же этаже, в которой, надо сказать, меня ничто не могло заставить поселиться.

Начнем с того, что дом был очень старым. Полагаю, его обновили и отремонтировали лет пятьдесят назад, и с тех пор в нем все оставалось без изменений. Агент, купивший его для моего дяди, изучил историю постройки. Он рассказал, что дом продали вместе с множеством конфискованных вещей в Чичестер-хаусе, кажется, в 1702 году. А принадлежал он сэру Томасу Хэкету, который был лордом-мэром Дублина во времена Якова II. О возрасте его в те времена ничего не могу сказать, но лорд, во всяком случае, повидал многое за свою жизнь. Вероятно, поэтому его притягивала таинственная и печальная атмосфера, присущая большинству старых особняков.

В плане модернизации в доме сделали очень мало. Возможно, это и к лучшему. Ведь сами его стены и потолки, форма дверей и окон, странное диагональное расположение дымоходов, балки и массивные карнизы свидетельствовали о давно ушедших временах. Не говоря уже об исключительно прочной деревянной отделке, от перил до оконных рам. Они безнадежно не поддавались обновлению и выдавали бы свою древность под любым мыслимым количеством краски и лака.

Хотя на самом деле кое-какие усилия предыдущие владельцы предприняли, пытаясь осовременить здание, – вплоть до оклейки гостиных обоями. Но эти обои выглядели сырыми и неухоженными.

Наша единственная служанка – дама пятидесяти двух лет – приходила на рассвете и целомудренно удалялась, как только в гостиной все оказывалось приготовлено к чаю. Ее мать – старушка, которая держала маленькую грязную лавку в переулке, – вспоминала, что когда-то здесь проживал старый судья Хоррокс. Он собирал у себя хорошую компанию, развлекая ее отличной олениной и редким старым портвейном. Судья заработал репутацию «поставщика для виселиц». Но и сам закончил жизнь, повесившись – как присяжные и коронер потом установили, «в порыве временного помешательства» – на детской скакалке, перекинутой через массивные старые перила.

В те безмятежные дни гостиные были обиты позолоченной кожей. И, полагаю, тогда эти просторные комнаты действительно хорошо смотрелись.

Стены обеих спален покрывала обшивка из деревянных панелей. Однако передняя спальня не выглядела угрюмой: уют старины в ней полностью заглушал мрачные ассоциации. Другое дело – задняя спальня с двумя причудливо расположенными окнами, уныло и безучастно смотрящими в изножье кровати. Темная ниша – такая есть в большинстве старых домов Дублина – напоминала большой громоздкий шкаф. В сумерках из-за сходства оттенков она сливалась со стеной, словно растворяясь в ней. В ночное время этот «альков» – так его называла наша горничная – имел, на мой взгляд, особенно зловещий и гнетущий вид. Одинокая свеча Тома, тщетно мерцая в темноте, никогда не могла осветить нишу, всегда остававшуюся непроницаемой. Но не только это пугало меня. Не могу сказать почему, но сама комната была мне отвратительна. Полагаю, в ее пропорциях и отделке скрывался неуловимый диссонанс, который вызывал неясные подозрения и ощущение опасности. В целом, повторюсь, ничто не могло заставить меня провести там ночь в одиночестве.

Я никогда не скрывал от бедного Тома свою суеверную боязнь, а он, со своей стороны, совершенно искренне высмеивал мои страхи. Однако скептику суждено было получить урок, в чем вы сейчас сможете убедиться.

Мы не так уж долго прожили на новом месте, когда меня начали мучить по ночам беспокойные сны. Скорее всего, из-за них я стал нетерпеливым и раздражительным, поскольку обычно спал крепко и к кошмарам никогда не был склонен. Теперь, однако, вместо того, чтобы наслаждаться приятным отдыхом, я каждую ночь «до предела наполнялся ужасами». После череды разрозненных неприятных и страшных снов мои кошмары приняли определенную форму. Практически через раз меня стало посещать одно и то же видение без заметных изменений в деталях.

Итак, меня преследовал сон, кошмар, или адская иллюзия, – как вам будет угодно, – в котором я превратился для кого-то в объект изощренного развлечения…

С самой отвратительной отчетливостью видел я каждый предмет мебели и случайное расположение всех вещей в моей спальне, погруженной в глубокую темноту. Такого, как вы знаете, не бывает в обычных кошмарах. Меня словно заранее знакомили с «декорациями» страшного монотонного «спектакля», который показывали мне раз за разом, делая ночи невыносимыми. И неизменно, сам не знаю почему, я фиксировал внимание на окнах напротив изножья кровати. Медленно, но верно овладевало мною ужасное предчувствие. Я вдруг осознавал, что в каком-то неведомом месте неведомым образом идет непонятная, но неотвратимая подготовка к моим мучениям. После паузы, всегда казавшейся невыносимо долгой, со стены внезапно срывалась картина, перелетала на окно и прилипала к стеклу. И тогда начиналось испытание ужасом, которое длилось, возможно, часами. Картина на стекле являлась портретом пожилого мужчины в алом шелковом халате в цветочек – его облик прочно врезался в память. Лицо этого человека воплощало странную смесь интеллекта, чувственности и силы, но при этом выглядело зловещим и не сулило ничего хорошего. Его крючковатый нос напоминал клюв стервятника, а большие серые выпуклые глаза светились леденящей жестокостью. Голову мужчины венчала темно-красная бархатная шапочка, из-под нее выглядывали белые от старости волосы, в то время как брови оставались черными. Да, я помню каждую черточку этого каменного лица, отлично помню! Пристальный взгляд был устремлен на меня, и я зачарованно смотрел на него, не в силах отвести взгляд. И мне казалось, что эта агония длится часами. А потом наконец…

Наступало утро. По улице начинали ездить экипажи. Картина отлетала от окна и уносилась прочь.

Дьявол, порабощавший меня во время этих ужасных ночных бдений, отступал. Измученный и разбитый, я погружался в дневную обыденность.

Точно не знаю почему, но я испытывал необъяснимое нежелание описывать ночные кошмары моему другу. Возможно, причиной тому послужила странная изысканность моих мучений и глубокие впечатления от этой фантасмагории. Я просто сказал ему, что меня преследуют отвратительные сны. Верные здравому материализму медицины, мы с Томом попытались рассеять мои ужасы не экзорцизмом, а с помощью тонизирующего средства.

Отдам должное этому снадобью и откровенно признаю, что проклятый портрет сократил количество посещений под его влиянием. Можно ли сделать из этого какой-то вывод? Было ли необычное видение реальностью или только следствием плохой работы моего бедного желудка? Другими словами (пользуясь современной терминологией), субъективно оно, или это воздействие некой внешней враждебной силы? Дальнейшие события показали, что положительный эффект снадобья – еще не основание для выводов. Злой дух, завладевший моими чувствами через портрет, находился все так же близко и был по-прежнему силен и злобен, хотя я его не видел. О чем говорит нам моральный кодекс богооткровенной религии по поводу ухода за собственным телом, трезвения, воздержания и прочего? О наличии очевидной связи между материальным и невидимым. Здоровая нервная система и энергичность могут защитить нас от влияний, которые в противном случае владели бы нами сполна. Врачи терпят неудачу в среднем у девяти пациентов из десяти – точно так же неудачу может потерпеть и злой дух. Для создания определенных духовных феноменов необходимы особые условия в физическом теле. Иногда операция проходит успешно, а иногда нет – вот и все.

Впоследствии обнаружилось, что у моего скептически настроенного приятеля тоже имелись проблемы. Но поначалу я об этом не знал. Однажды ночью, когда я на удивление крепко спал, меня разбудили шаги, а затем оглушительный грохот в вестибюле за дверью комнаты. Оказалось, что Том Ладлоу со всей силы бросил через перила большой медный подсвечник, который с дребезжанием полетел вниз по лестничному пролету, стукаясь об стены. Через секунду чрезвычайно возбужденный Том распахнул дверь и влетел в комнату, двигаясь задом наперед.

Я вскочил с кровати и схватил его за руку, еще сам толком ничего не соображая. Мы замерли перед открытой дверью, уставившись сквозь большие старые перила напротив, на окно вестибюля. Сквозь его стекла пробивался болезненный свет затянутой облаками луны.

– В чем дело, Том? Что с тобой? Что, черт возьми, происходит, Том? – требовательно восклицал я, нетерпеливо встряхивая кузена.

Он глубоко вздохнул, прежде чем ответить, после чего начал объяснять не очень связно:

– Это ничего, совсем ничего… Я что-то говорил? Что я сказал? Где свеча, Ричард? Здесь темно, а я… У меня была свеча!

– Да, здесь темно, – согласился я. – Но что случилось? В чем дело? Почему ты молчишь, Том? Ты что, с ума сошел?

– В чем дело? О, все уже прошло. Наверно, это был сон – всего лишь сон… Правда? Это не могло быть ничем иным, как сном.

– Конечно, – подтвердил я, чувствуя необычайное волнение, – это только сон.

– Мне показалось, – продолжил брат, – что в комнате был человек, и… и я вскочил с кровати. И… и… где свеча?

– Скорее всего, в твоей комнате, – ответил я. – Мне принести ее?

– Нет, оставайся здесь, не уходи. Неважно… Не надо, говорю тебе, все это только сон. Запри дверь, Дик. Я останусь с тобой – нервы совсем расшалились… Ну же, Дик, будь хорошим парнем, зажги свечу и открой окно – мне ужасно плохо.

Я сделал, как он просил. Завернувшись в одно из моих одеял, брат сел в кресло возле кровати.

Каждому известно, насколько заразителен любой страх, особенно такой, что испытывал в тот момент бедный Том. Я не узнал тогда, что ему привиделось, но, думаю, если бы и узнал, не стал бы рассказывать всем подряд подробности отвратительного видения, ошеломившего его.

– Не стоит зацикливаться на бессмысленном сне, Том, – подчеркнуто небрежно заметил я, хотя на самом деле был в панике. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. Мне совершенно очевидно: этот грязный старый дом нам обоим не подходит. Хоть вешай меня – я не хочу здесь оставаться, чтобы продолжать мучиться из-за несварения желудка и… и… плохих ночей. Так что нам лучше поискать другое жилье, как считаешь? И немедленно.

Том сразу согласился и после паузы сказал:

– Я вот что подумал, Ричард: давно уже не навещал я отца. Съезжу-ка к нему завтра и вернусь через день или два. А ты тем временем можешь снять для нас комнаты.

Я ожидал, что его намерение, очевидно, продиктованное страхом от ночного видения, исчезнет наутро вместе с сыростью и тенями ночи. Но я ошибся. На рассвете Том уехал в деревню. Мы договорились, что как только я найду подходящее жилье, то напишу письмо в дом моего дяди Ладлоу.

Но как бы мне ни хотелось сменить квартиру, случилось так, что из-за ряда мелких проволочек и случайностей прошла почти неделя, прежде чем мне удалось заключить сделку и отправить письмо Тому. За это время со мной произошли два небольших приключения, которые усугубили мое чувство одиночества и жажду съехать отсюда.

Через пару ночей после отъезда брата я сидел у камина в спальне. Дверь была заперта, и на столе передо мной лежали ингредиенты для стакана горячего пунша с виски, ибо это лучший способ защитить себя от:

Черных духов и белых,Синих духов и серых…

Из-за страха, в котором проходили мои ночи, я завел практику, популярную у предков, и «поддерживал свой дух, устраивая возлияния духам». Отложив в сторону учебник по анатомии, я стал лечить себя своим волшебным средством, готовясь ко сну. Прочитав полдюжины страниц журнала «Спектэйтор», я услышал шаги на лестнице, ведущей с чердака. Пробило два часа ночи, и на улицах стояла тишина, как на церковном кладбище, так что шаги звучали совершенно отчетливо. По узкой лестнице сверху кто-то спускался. Кто-то медленно шел тяжелой поступью, характерной для пожилых и неторопливых людей. И что делало звук еще более странным – ноги, издававшие его, явно были совершенно босыми. Они ступали по лестнице, очень неприятно шлепая.

Я прекрасно знал, что наша служанка ушла много часов назад и в доме нет никого, кроме меня. Человек, спускавшийся по лестнице, не имел ни малейшего намерения скрывать свое присутствие – напротив, он как будто желал производить шума больше, чем необходимо. Когда шаги достигли подножия лестницы возле моей комнаты, они, казалось, затихли. Каждую секунду я ожидал, что дверь самопроизвольно откроется и впустит оригинал ненавистного портрета из моих снов. Однако через несколько секунд пришло облегчение, потому что незнакомец точно так же продолжил спуск по лестнице, ведущей в гостиные. Оттуда после еще одной паузы он двинулся вниз по следующему пролету и прошел в холл. После чего шаги стихли, и наступила тишина.

Итак, к тому времени, когда эти звуки прекратились, я был взвинчен до предела. В болезненном возбуждении я прислушивался, но ничего не слышал. И тогда собрал все свое мужество для решительного эксперимента: открыл дверь и громовым голосом заорал через перила:

– Кто там?!

Не последовало никакого ответа, кроме эха в пустом старом доме. Ни одного движения, ничего, что дало бы повод бояться чего-то конкретного. При таких обстоятельствах звук собственного голоса, тщетно звенящего в тишине, вызывает гнетущее разочарование. Этот звук только удвоил чувство одиночества. А когда я увидел, что дверь, которую, кажется, оставил открытой, захлопнулась, мои опасения усилились. Боясь, что мне будет отрезан путь к отступлению, я поспешно вернулся в спальню и бодрствовал там, запершись, до самого утра.

Следующей ночью моего босоногого соседа по квартире не было слышно. Но через ночь, находясь в постели, в темноте – полагаю, примерно в тот же час, – я снова отчетливо услышал, как старик спускается с чердака.

Теперь я был к этому готов. Моральный дух моего внутреннего гарнизона взлетел до небес. Я вскочил с кровати, схватил кочергу возле остывающего камина и через мгновение оказался в холле. Звук шагов уже прекратился, и меня обескуражили темнота и холод. И представьте мой ужас, когда я увидел черное чудовище, силуэт то ли человека, то ли медведя. Оно стояло спиной к стене и лицом ко мне, тускло сияя парой больших зеленоватых глаз.

Теперь я должен откровенно признаться, что там находился шкаф с расставленными в нем тарелками и чашками. Но в тот момент это вылетело из моей памяти. Однако сколько я ни уговаривал себя, что это лишь игра воображения, поверить в это так никогда и не смог. Видение немного изменило форму, как будто начало некую трансформацию, но затем передумало. И стало, казалось, наступать на меня в своем первоначальном облике. Повинуясь скорее инстинкту самосохранения, чем храбрости, я со всей силы швырнул кочергу ему в голову, а затем под музыку ужасного грохота помчался в свою комнату и запер дверь на два замка. Затем, еще через минуту, я опять услышал, как ужасные босые ноги спускаются по лестнице, и этот звук, как и в прошлый раз, прекратился в холле.

Пусть видение этой ночи было порождением моего объятого ужасом разума, играющего с темными очертаниями нашего буфета. Пусть ужасные глаза существа – не что иное, как пара перевернутых чашек. Но я испытал удовлетворение от того, что запустил в него кочергой. Утром, конечно, я нашел там осколки чайного сервиза. И все же попытки извлечь утешение и мужество из этих свидетельств не помогали. Как тогда объяснить топот ужасных босых ног, которые прошагали по лестнице в пустом доме с привидениями, в час, когда человек наиболее беспомощен? Черт возьми! Все это было отвратительно. В мерзком настроении, со страхом я ожидал приближения ночи.

Она пришла, зловеще сопровождаемая грозой и унылыми потоками дождя. Улицы раньше обычного опустели. В полночь безмолвие нарушал лишь неуютный стук дождевых капель.

Я устроился поудобнее, насколько это было возможно. Зажег две свечи вместо одной. В постель ложиться не стал, приготовившись к вылазке со свечой в руке. Ибо исполнился решимости увидеть существо – если оно вообще бывает видимым, – которое нарушало ночную тишину особняка. Нервозный, охваченный страхом, я тщетно пытался отвлечься книгой. Затем принялся ходить взад-вперед по комнате, насвистывая то воинственную, то веселую мелодию и все время прислушиваясь – не раздадутся ли те ужасные звуки. Потом сел и уставился на квадратную этикетку торжественной и сдержанной на вид черной бутылки. В конце концов «Лучшее старое солодовое виски от „Flanagan & Co“» превратилось в некий приглушенный аккомпанемент к фантастическим и ужасным домыслам, теснившимся в моем мозгу.

Тишина тем временем становилась все пронзительнее, а тьма – все непроницаемее. Я тщетно прислушивался, надеясь уловить скрип колес экипажа или еще какой-нибудь глухой отдаленный шум на улице. Но там гулял лишь усиливающийся ветер, который последовал за грозой, прошедшей над дублинскими крышами. В центре большого города я начал чувствовать себя один на один с природой и неизвестностью. Мое мужество иссякало. Однако пунш, который некоторых превращает в зверей, из меня снова сделал человека. И как раз вовремя, чтобы позволить услышать с терпеливым спокойствием и твердостью, как шероховатые и дряблые босые ноги снова спускаются по лестнице.

Я взял свечу и не без дрожи пошел в холл, сумбурно пытаясь прочитать молитву, но потом остановился, чтобы прислушаться, и так и не закончил ее. Шаги продолжались. Признаюсь, несколько секунд я колебался у двери, прежде чем набрался смелости открыть ее. А когда выглянул, вестибюль оказался совершенно пуст – на лестнице не наблюдалось никакого призрака. Ненавистный звук прекратился, и я успокоился настолько, что рискнул приблизиться к перилам почти вплотную. Ужас из ужасов! – на ступеньку ниже того места, где я стоял, с шумом наступил кто-то тяжелый, хотя и почти невидимый. Мой взгляд уловил что-то движущееся размером с ногу Голиафа – серое, тяжелое, оно мертвым грузом перескакивало с одной ступени на другую. Это была самая чудовищная серая крыса, которую я когда-либо видел в своей жизни.

Шекспир говорил: «Один не любит поросячьей морды; другой при виде кошки прямо сходит с ума». Я чуть не сошел с ума при виде этой крысы! Потому что – можете смеяться надо мной – она уставилась на меня с совершенно человеческим выражением злобы на морде. И когда она посмотрела мне в лицо, я мог бы поклясться, что увидел – абсолютно уверен в этом! – адский взгляд и проклятое выражение моего старого друга на портрете.

Я снова ворвался в свою комнату с чувством неописуемого отвращения и ужаса и запер дверь, как будто за мной гнался лев. Будь проклята она или он, будь проклят портрет и его оригинал! Я чувствовал в глубине души, что крыса – да, крыса, КРЫСА, только что встреченная мной, – была тем злым замаскированным существом, которое бродило по дому в адской ночной забаве.

Рано утром я уже шагал по грязным улицам города. Среди прочих дел отправил Тому настойчивое письмо с просьбой вернуться. Однако придя домой, нашел записку от отсутствующего кузена, в которой сообщалось, что он приедет на следующий день. Я ликовал – потому что мне удалось-таки найти нам новое жилье. И еще потому, что смена обстановки и возвращение товарища особенно радовали меня после одновременно смешного и ужасного приключения прошлой ночи.

Ночь я провел на импровизированном спальном месте в нашем новом жилище на Диггес-стрит. А к завтраку вернулся в особняк с привидениями, будучи уверен, что Том сразу же по прибытии в город направится туда.

И не ошибся – он пришел. И почти первым делом спросил о смене нашего места жительства.

– Слава богу, – отозвался Том с искренним облегчением, услышав, что все устроено. – От одной мысли, что мы отсюда съезжаем, я в восторге. Уверяю, никакие земные соображения не смогли бы заставить меня снова провести ночь в этом ужасном старом доме.

– К черту этот дом! – воскликнул я с неподдельной смесью страха и отвращения. – У нас не было ни одного приятного часа с тех пор, как мы здесь поселились.

Я рассказал ему о своем приключении с гигантской серой крысой.

– Ну, если бы дело было только в этом, – протянул кузен нарочито легкомысленным тоном, – не думаю, что меня бы это сильно напугало.

– Да, но ее глаза… ее морда… лицо! Мой дорогой Том! – настаивал я. – Если бы ты видел это, ты бы понял: та крыса может быть чем угодно, но только не тем, чем кажется.

– По-моему, лучшим экзорцистом в таком случае был бы здоровенный кот, – ответил брат с вызывающим смешком.

– Но мне хотелось бы услышать о твоем приключении! – едко возразил я.

Уловив в моих словах вызов, Том беспокойно огляделся вокруг. Ему явно неприятно было об этом вспоминать.

– Ты услышишь это, Дик, я расскажу, – наконец согласился он. – Но уж простите, сэр, я чувствую себя довольно странно, рассказывая это здесь, пусть даже и днем, когда призраки спят.

Хотя он произнес это как шутку, думаю, они имел определенный расчет. Служанка Геба стояла в углу комнаты, складывая в корзину осколки от дельфийского чайного и обеденного сервизов. Вскоре она остановилась и стала прислушиваться к нашему разговору с широко открытым ртом и глазами. О своем приключении Том рассказал примерно так:

– Я видел это три раза, Дик – три отчетливых раза – и совершенно уверен, что это причинило мне какой-то адский вред. Я был в опасности – в крайней опасности! И если бы не сбежал так быстро, наверняка потерял бы рассудок. Слава богу, что сбежал! В первую ночь этого отвратительного действа я лежал на неуклюжей старой кровати, приняв удобную позу для сна. Мне неприятно вспоминать об этом. Я погасил свечу и лежал очень тихо, но не спал. Мои мысли, хоть и беспокойные, текли в веселом и приятном русле. Думаю, было по меньшей мере два часа, когда послышался звук в той мерзкой темной нише в дальнем конце спальни. Словно кто-то медленно тащил кусок шнура по полу, поднимая его и опуская обратно, а потом закручивая его в витки. Пару раз я садился в постели, но ничего не мог разглядеть, и поэтому решил, что это мыши скребутся под обшивкой стены. Я не испытывал ничего особенного, разве что любопытство, и уже через несколько минут перестал прислушиваться. Ни малейшего намека на что-либо сверхъестественное не возникало в моем сознании. И тут внезапно я увидел пожилого человека, довольно полного и угловатого, одетого в нечто вроде красного халата и с темно-красной шапочкой на голове. Медленно и неуклюже он пересек комнату по диагонали, выйдя из ниши, пройдя мимо кровати и скрывшись в шкафу слева. Под мышкой он что-то держал. Его голова немного склонилась набок, и… Боже милостивый! Когда я увидел его лицо…

Том замолчал на некоторое время, а затем добавил:

– Это ужасное выражение лица, которое я никогда не смогу забыть, раскрыло, кем он был. На всем его облике лежала печать смерти и вины. Не глядя по сторонам, этот страшный и неописуемый тип прошел мимо меня и вошел в шкаф у изголовья кровати. У меня не было сил говорить или двигаться, словно я сам стал трупом. В течение нескольких часов после его исчезновения страх и слабость не давали мне сдвинуться с места. Как только рассвело, я набрался смелости и осмотрел комнату, особенно путь, которым прошел ужасный незваный гость. Но никаких следов не нашлось. И никаких признаков вторжения кого бы то ни было в шкаф, полный хлама. Понемногу я начал приходить в себя. Измотанного и измученного, меня в конце концов сморил лихорадочный сон. Встал я поздно и застал тебя самого не в духе из-за твоих снов о портрете, оригинал которого, теперь я уверен, открылся мне. Но у меня не было никакого желания говорить об этом адском видении. На самом деле я пытался убедить себя, что все это просто иллюзия. Мне не хотелось ворошить ненавистные ночные впечатления и рассказывать о моих страданиях. Я ведь всегда был скептиком. Надо сказать, мне понадобилось немало смелости, чтобы пойти в свою комнату с привидениями следующей ночью и лечь в ту же кровать. Я сделал это с таким содроганием, что, признаться, любая мелочь могла вызвать у меня настоящую панику. Эта ночь, однако, прошла достаточно мирно, как и следующая, и так же было еще две или три ночи. Я становился все более уверенным в себе и начал воображать себя сторонником теории призрачных иллюзий[12], с помощью которой пытался объяснить себе произошедшее. Но тщетно. Это явление действительно было совершенно аномальным. Некто пересек комнату, не заметив моего присутствия. Я не потревожил его, и ему не было никакого дела до меня. Тогда каков вообще смысл его шествия по комнате в видимой форме? Ведь он мог попасть в шкаф сразу так же легко, как появился в нише, а не идти туда. Кроме того, как, черт возьми, я его увидел? Стояла темная ночь, у меня не было ни свечи, ни огня. И все же я видел его совершенно отчетливо, в цвете и очертаниях! Сон в состоянии каталепсии объяснил бы это, а я решил твердо верить, что это лишь сон. В искусстве лгать есть одно замечательное явление: самая большая ложь исходит от того, от кого мы меньше всего ожидаем обмана, – от нас самих. Едва ли нужно объяснять тебе, Дик, – я просто лгал самому себе и не верил ни единому слову этого жалкого обманщика. И все же я продолжал, как все упертые шарлатаны и самозванцы, убеждающие людей лишь одной силой повторения. Я надеялся выработать у себя устойчивый скептицизм по отношению к призраку. Он не появился во второй раз – вот и отлично! Какое, в конце концов, мне дело до него, до его странной старой одежды и нелепого вида? Да никакого! Оттого, что я увидел его, ничего не изменилось. Зато будет что вспомнить! Итак, я рухнул в постель, потушил свечу и, приободренный звуками громкой пьяной ссоры в переулке, крепко уснул. И от этого глубокого сна, вздрогнув, проснулся. Я знал, что мне приснился ужасный сон, но не мог вспомнить какой. Сердце бешено колотилось. В лихорадке, растерянный, я сел в постели и оглядел комнату. Широкий поток лунного света проникал в окно без занавесок. Все выглядело как обычно. И хотя ссора в переулке, к несчастью для меня, утихла, я все же слышал, как какой-то парень поет по дороге домой пьяным голосом популярную комическую песенку под названием «Мерфи Делани». Ухватившись за этот шанс, я снова лег лицом к камину и, закрыв глаза, изо всех сил постарался думать только о песне, которая с каждым мгновением звучала все тише:

Ох уж этот Мерфи Делани, ох уж эти его забавы:Он зашел в пивную лавку набить морду хозяину,Шатаясь, полный виски до краев,Молодой, как трилистник, горячий, как бык.

Певец, чье состояние, кстати, напоминало состояние героя его песни, вскоре ушел слишком далеко, к сожалению, – продолжал мой кузен. – И когда его пение затихло, я погрузился в дремоту, душную и тяжелую. Песня и правда привязалась ко мне. Я продолжил прокручивать в голове приключения моего достойного соотечественника. Выйдя из пивной лавки, он упал в реку… Оттуда его выловили, собрали присяжных и коронера, которые, узнав от врача-коновала, что он «мертв, как кривой дверной гвоздь», вынесли соответствующий вердикт… После чего он пришел в себя… И драка между «мертвецом» и коронером завершила это дело ко всеобщей радости. Так я монотонно тащился в муторном полусне через эту балладу вплоть до самой последней строки, а затем через припев и так далее. Уж не знаю, сколько это длилось. Однако в конце концов я обнаружил, что бормочу: «Мертв, как кривой дверной гвоздь». И какой-то другой голос, казалось, произнес очень тихо, но резко: «Мертв! Мертв! Мертв! Да помилует господь твою душу!» Мгновенно я полностью проснулся, уставившись перед собой. И тогда – поверишь ли, Дик? – я увидел ту же самую проклятую фигуру с дьявольским лицом, стоящую прямо передо мной и смотрящую на меня, меньше чем в двух ярдах от кровати…

На этом Том остановился и вытер пот с лица. Мне стало не по себе. Служанка побледнела не меньше рассказчика. И каждый из нас троих, уверен, порадовался тому, что сейчас улицы полны людей, а в окно светит солнце.

– Около трех секунд я видел его ясно, а затем силуэт потерял четкость, – продолжил кузен. – Но еще долго на этом месте между мной и стеной колебалось что-то вроде столба темного пара. И я был уверен, что призрак все еще тут. Через некоторое время эта дымка тоже исчезла. Я спустился по лестнице в холл, там оделся, а затем вышел на улицу. До утра бродил по городу, после чего, устав, вернулся домой в ужасном состоянии. Я казался себе таким дураком, Дик, что мне было стыдно рассказывать тебе о причинах своего расстройства. Я думал, ты будешь смеяться надо мной, особенно из-за того, что я всегда философствовал и высмеивал тебя и твоих призраков. Я решил, что ты не дашь мне пощады, и поэтому оставил свою ужасную историю при себе. Веришь ли, Дик, – в течение многих ночей после этого случая я вообще не заходил к себе в комнату. Некоторое время после того, как ты уходил спать, я оставался в гостиной. Потом тихонько прокрадывался к двери, выходил из дома и сидел в таверне «Робин Гуд», пока оттуда не уходил последний гость. Остаток ночи проводил, расхаживая, как часовой, по улицам до утра. Больше недели я не спал в постели. Иногда дремал за столом в «Робин Гуде», а иногда в кресле в течение дня, но нормального сна у меня не было абсолютно. Я считал, что мы должны переехать в другой дом, но не мог придумать причину и медлил, изо дня в день откладывая разговор. Хотя с каждым часом мне становилось все хуже, как преступнику, которого вот-вот настигнет правосудие. Такой образ жизни сделал меня абсолютно больным. Однажды днем я решил насладиться часовым сном на твоей кровати, так как собственную теперь ненавидел и в свою комнату почти не входил. Утром лишь заскакивал ненадолго – смять постель, чтобы скрыть от Гебы мое ночное отсутствие. Как назло, в тот день ты запер свою спальню и унес с собой ключ. Я пошел к себе, намереваясь, как обычно, развернуть одеяло и придать кровати вид, будто на ней спали. Итак, совпало множество обстоятельств, и я буквально угодил в западню, в результате мне пришлось пережить ту поистине ужасную ночь. Во-первых, я был буквально измотан усталостью и жаждал сна. Во-вторых, крайнее истощение притупило мою бдительность. Страх стал для меня привычным состоянием. Окно было приоткрыто, и в спальню проникала приятная свежесть. А веселое дневное солнце делало комнату довольно приятной. Что могло помешать мне вздремнуть здесь часок? С улицы доносился жизнерадостный гул жизни. Яркий дневной свет заполнял каждый уголок комнаты. Я поддался – заглушив сомнения – почти непреодолимому искушению. Сбросив сюртук и ослабив галстук, я лег, решив ограничиться получасовым сном в непривычном наслаждении пуховой периной, покрывалом и подушкой. Это было ужасно коварное искушение, и демон, без сомнения, аплодировал моим безумным действиям. Каким болваном я был, полагая, что получасовой сон в такой ситуации возможен… Ведь разум и тело были измучены из-за недостатка сна – целая неделя без отдыха! Мой сон походил на смерть – долгий и без сновидений. Проснулся я мягко, но полностью, без всякого страха. Это было, как ты помнишь, далеко за полночь – полагаю, около двух часов. Когда сон глубок и достаточно долог, чтобы полностью удовлетворить организм, человек часто просыпается вот так – внезапно, спокойно и полностью. И на неуклюжем старом раскладном кресле возле камина расположилась эта фигура. Незнакомец сидел скорее спиной ко мне, но я не мог ошибиться. Он медленно повернулся, и – милосердные небеса! – это было все то же каменное лицо с адским выражением злобы и отчаяния на лице. Теперь не оставалось никаких сомнений: призрак знал о моем присутствии и его ужасная злоба реальна, потому что он встал и приблизился к кровати. На его шею была накинута веревка, а другой ее конец, свернутый, старик крепко держал в руке. Мой добрый ангел помог мне справиться с волной ужаса. Несколько секунд я лежал, прикованный к месту взглядом огромного призрака. Он подошел вплотную к кровати и, казалось, собирался взобраться на нее. В следующее мгновение я оказался на полу в дальнем конце комнаты, а еще через мгновение, не знаю как, обнаружил себя в холле. Но чары еще не разрушились, долина смерти еще не была пройдена. Отвратительный призрак и там оказался передо мной. Он стоял у перил, слегка наклонившись. Накинув один конец веревки себе на шею, он делал петлю на другом, как будто хотел набросить ее на меня. И эту зловещую пантомиму сопровождала такая невыразимо ужасная, сладострастная улыбка, что мои чувства почти отключились. Я больше ничего не видел и ничего не помню до того момента, когда оказался в твоей комнате. Это была отличная пробежка, Дик, – с этим не поспоришь! Пробежка, за которую, пока жив, я буду благословлять милосердие небес. Никто не может представить, что значит оказаться лицом к лицу с таким существом, если только сам не испытал подобное. Дик, Дик, смерть коснулась меня – ее холод проник в мою кровь и мозг. Я уже никогда не буду прежним… Никогда, Дик, никогда!

Наша служанка, старая дева пятидесяти двух лет, обхватила себя руками, пока Том говорил, и мало-помалу приближалась к нам, разинув рот. Ее брови над маленькими черными глазками хмурились. Время от времени я украдкой бросал на нее взгляд. Под конец рассказа Геба, ссутулившись, оказалась совсем рядом с нами. Иногда она тихонько вскрикивала и что-то говорила, но ее слова и восклицания я для краткости и простоты опустил в повествовании.

– Я слышала об этом, – призналась служанка, – но до сих пор не верила по-настоящему. Хотя, в самом деле, – почему бы и нет? Ведь моя мать часто рассказывала мне историю про него… Господи помилуй нас!.. Да, вам не следовало ночевать в задней спальне. Мать не хотела, чтобы я заходила в эту комнату даже днем. Не говоря уже о том, чтобы провести в ней ночь… Мать говорила – это была его спальня.

– Чья спальня? – спросили мы с кузеном, затаив дыхание.

– Ну, его – старого судьи, судьи Хоррока, конечно, упокой господь его душу, – и женщина испуганно оглянулась.

– Аминь! – пробормотал я. – И что, он умер именно там?

– Умер там? Нет, не совсем так, – ответила Геба. – Он вроде как повесился на перилах, старый грешник, да помилует нас господь! И вроде как в алькове нашли отрезанные ручки от скакалки и нож, которым он, благослови нас бог, закреплял веревку, чтобы повеситься. Мать рассказывала мне, что скакалка принадлежала дочери его экономки. И та девочка ужасно жила после смерти судьи, постоянно просыпалась и визжала по ночам от страха. Говорили, что это призрак судьи ее мучил. Она обычно плакала и кричала, пытаясь оттолкнуть большого старого мужчину с кривой шеей, а потом визжала: «О, господин! Господин! Он приходит ко мне и зовет за собой в ад! Мама, дорогая, не отпускай меня!» В конце концов бедный ребенок умер. Врачи сказали, что у нее была водянка, потому что ничего другого они не могли сказать.

– Как давно это произошло? – поинтересовался я.

– О, откуда же мне знать? – отозвалась Геба. – Но, наверно, очень давно. Когда моя мать выходила замуж, экономке было далеко за восемьдесят. Старуха курила трубку, у нее не осталось ни одного зуба. Говорили, что в молодости она была привлекательна и хорошо одевалась. А сейчас и моей матери скоро восемьдесят будет. Но про старого злодея, упокой господь его душу, рассказывали кое-что похуже, чем запугивание маленькой девочки… В это верят почти все: в то, что бедная малышка – его собственный ребенок. Так говорит моя мать. По общему мнению, он был злодеем во всех отношениях и «самым большим любителем виселиц из всех судей, которого когда-либо знали в Ирландии».

– Судя по вашим словам, люди откуда-то узнали, что ночевать в этой спальне опасно, – заметил я, – полагаю, есть и другие подобные истории. Призрак являлся кому-то еще?

– Ну, кое-что рассказывали – конечно, да, – ответила Геба, как мне показалось, с некоторой неохотой. – А почему бы и нет? Конечно, ведь в этой комнате судья спал более двадцати лет. И в этом самом алькове соорудил веревку, которая, наконец, привела в исполнение его собственный приговор – такой же, какой он выносил многим другим людям. И тело старика лежало в той же постели после его смерти, пока коронер не закончил расследование. Затем судью положили в гроб и перенесли в могилу на кладбище Петер. Но было несколько историй – моя мать знает их все – о том, как некий Николас Спейт попал в беду из-за этой комнаты.

– И что рассказывают об этом Николасе Спейте? – спросил я.

– О, если уж на то пошло, об этом рассказать недолго, – согласилась служанка.

И она поведала очень странную историю, которая возбудила мое любопытство. Я воспользовался случаем навестить старую хозяйку лавки, мать Гебы, и узнал от нее много весьма любопытных подробностей. На самом деле я испытываю искушение рассказать и вам эту историю, но мои пальцы устали, и мне необходимо дать им отдых. Но если вы все же хотите прочесть ее, в другой раз я сделаю все, что в моих силах.

Услышав странную историю, которую я вам не рассказал, мы задали Гебе еще пару вопросов о предполагаемых призраках, которые осаждали этот особняк с момента смерти старого судьи.

– Никому никогда не везло в этом доме, – поведала нам женщина. – Здесь всегда происходили несчастные случаи, внезапные смерти. Никто не жил в нем долго. Первой после судьи сюда въехала одна семья. Я забыла их имена, но, во всяком случае, там были две молодые леди и их отец. В свои шестьдесят этот джентльмен обладал крепким здоровьем – дай бог каждому в этом возрасте. Ну, он спал в той злополучной задней спальне – да помилует нас господь! Однажды утром мужчину нашли мертвым, наполовину вставшим с кровати, с головой, черной, как терн, и раздутой, как пудинг, свисающей почти до пола. Сказали, что случился припадок. Джентльмен был мертв, как выловленная рыба, и поэтому не мог рассказать, что случилось. Однако все пожилые люди считали, что виной всему старый судья, благослови нас бог! Призрак напугал его до безумия и отнял жизнь… Некоторое время спустя дом купила богатая старая дева. Не знаю, в какой комнате она спала, но жила эта женщина одна. Однажды утром слуги, придя на работу, нашли ее сидевшей на лестнице в коридоре. Она дрожала и разговаривала сама с собой, совершенно обезумев. И больше никто из них не говорил об этом ни слова. Но друзья всегда потом слышали от нее: «Не просите меня прийти, потому что я обещала дождаться его». Они так и не поняли, кого она имела в виду. Однако те, кто знал все об этом доме, понимали, что с ней произошло… Потом, когда дом сдали в аренду, в той же комнате жил Микки Бирн, въехавший туда с женой и тремя маленькими детьми. Я сама слышала, как миссис Бирн рассказывала, что дети вскакивали по ночам. Она ничего не видела, но ребятишки вздрагивали и визжали все как один – всегда в тот самый час, когда умерла маленькая девочка экономки. В конце концов однажды ночью у бедного Микки случился приступ, такое состояние бывало у него иногда. И что вы думаете, посреди ночи он вроде бы услышал шум на лестнице и, будучи пьяным, не придумал ничего лучше, чем пойти туда. Решил, что должен пойти сам посмотреть, что случилось. Ну, после этого его жена услышала только возглас «О боже!» и падение, от которого содрогнулся весь дом. И конечно же, когда она выбежала из спальни, Микки лежал под лестницей в холле – со сломанной шеей. Его швырнули через перила… – Служанка сделала паузу и добавила: – Я спущусь в переулок и пошлю Джо Гэвви упаковать ваши вещи и перевезти к вам в новое жилье.

И вот мы все вместе вышли на улицу. Не сомневаюсь, что каждый из нас вздохнул свободнее, когда мы в последний раз пересекли порог этого зловещего дома.

Я, конечно, мог бы многое добавить – как это принято в фантастических произведениях, которые описывают не только приключения героя, но и всю его жизнь. Для обычного писателя главным героем является личность из плоти и крови. Но, как вы, наверное, поняли, для скромного автора этой правдивой истории таким героем стал старый дом из кирпича, дерева и известкового раствора. Поэтому я, как и положено писателю, расскажу о катастрофе, которая в конечном итоге постигла моего персонажа. Заключалась она в следующем: примерно через два года после нашего с кузеном отъезда дом приобрел врач-шарлатан, который называл себя бароном Дульстерфом. Он заполнил витрины гостиной бутылками с неописуемыми ужасами, законсервированными в спирту, а газеты – высокопарными и лживыми рекламными объявлениями. Трезвость среди достоинств этого джентльмена не числилась. Однажды ночью, сильно перебрав вина, он случайно поджег полог кровати, чуть не сгорел сам и полностью уничтожил дом. Позже особняк был заново отстроен, и на какое-то время в нем обосновался владелец похоронного бюро.

Теперь, рассказав вам о наших с Томом приключениях во всех леденящих душу подробностях и сдержав свое обязательство, я желаю вам спокойной ночи и приятных снов.

Истории о привидениях Чапелизода

Поверьте мне на слово, нет ни одного старинного городка без страшных легенд. Особенно если он знавал лучшие дни. Вы скорее можете надеяться, что в сгнившем сыре не заведутся черви, а в старом доме – крысы, чем обнаружить древний обветшалый городишко без следов обитания гоблинов. И хотя эта разновидность жителей ни в коей мере не подчиняется полицейским властям, их поведение тем не менее напрямую влияет на благополучие подданных Ее Величества. И я считаю серьезным упущением тот факт, что общественность до сих пор остается без каких-либо статистических данных о численности этого народца, его занятиях и прочем. Убежден, что изучение сверхъестественных существ, проживающих в Ирландии, их привычек, мест обитания и тому подобного – гораздо более полезное и интересное дело, чем половина государственных дел, которые оплачивает страна. И уж точно не менее поучительное.

Я говорю это больше из чувства долга, пытаясь донести до сознания читателей суровую правду, а не надеясь, что мое предложение будет принято. Но уверен: читатели поддержат меня. Неисчерпаемое доверие и, по-видимому, безграничный досуг, которыми обладают парламентские комиссии по расследованию, никогда не применялись к вышеназванному делу. Сбор такого рода информации доверен отдельным людям, не всегда прилежным, у которых, как и у меня, есть другие занятия, требующие внимания.