Призрак мадам Кроул

Ее худое лицо с высокими скулами напоминало череп. Белки больших выпученных глаз, а также широкий ряд зубов ярко контрастировали с кожей. Она посмотрела через плечо прекрасной дамы и прошептала ей что-то на ухо.

– Да, мальчик с золотыми волосами, я уверена, – повторила леди.

Ее голос звучал в ушах детей сладко, как серебряный колокольчик. Улыбка очаровывала, словно свет волшебной лампы. Леди высунулась из окна и с невыразимой нежностью посмотрела на золотоволосого мальчика с большими голубыми глазами. Маленький Билли, глядя вверх, улыбнулся в ответ. И когда она наклонилась и протянула к нему украшенные драгоценностями руки, он протянул свои маленькие ручки ей навстречу. Другие дети увидели, как мальчик и женщина соприкоснулись ладонями. Леди со словами «Подойди и поцелуй меня, мой дорогой» подняла Билла. Казалось, она подхватила мальчика своими тонкими изящными ладонями легко, как перышко, и посадила к себе на колени, покрывая поцелуями.

Никто не испугался: другие дети были бы только рады поменяться местами с любимым младшим братом, которому так повезло. Только одно смущало и немного пугало их – чернокожая женщина, которая так и тянулась в их сторону из кареты. Она поднесла к губам роскошный шелковый с золотом носовой платок, который держала в пальцах, и, казалось, стала засовывать его все глубже, складку за складкой, в свой большой рот. Женщина как будто пыталась подавить смех, от которого содрогалась. Потому что ее все сильнее трясло, хотя глаза, остававшиеся открытыми, выглядели самыми злыми, какие малыши только видели.

Но леди была так красива, что они больше смотрели на нее. Незнакомка продолжала ласкать и целовать маленького мальчика, сидевшего у нее на коленях. Улыбнувшись другим детям, она протянула им большое красное яблоко. Экипаж начал медленно двигаться дальше, и дама кивком головы предложила малышам съесть фрукт, уронив его из окна на дорогу. Некоторое время яблоко катилось рядом с колесами, и дети побежали за ним. Она бросила еще одно, и еще, и еще. И, как это обычно бывает, детям почти удавалось поймать яблоки, но фрукты невероятным образом ускользали и скатывались в ямы или канавы. Малыши, подняв глаза, видели, как леди бросает из окна новые, и поэтому все бежали и бежали за каретой. Так они добрались, едва ли понимая, как далеко ушли, до старого перекрестка, который ведет к Оуни. Там лошадиные копыта и колеса кареты подняли пыль, и ее захватил один из тех вихрей, что порой даже в самый спокойный день закручивают песок в столб. Пелена на мгновение окутала детей и, кружась, понеслась к Лиснавуре, и карета, как им показалось, полетела в центре этого вихря. А потом внезапно все стихло, на землю опали поднятые ветром в воздух солома и листья. Пыль рассеялась сама собой, но белые лошади, лакеи, золоченая карета, леди и их маленький золотоволосый брат исчезли.

В тот же момент верхний край ясного заходящего солнца внезапно скрылся за холмом Нокдулах, и наступили сумерки. Оба ребенка ощутили этот переход как удар – и вид округлой вершины Лиснавуры, которая теперь нависала над ними вплотную, вызвал у них непреодолимый страх.

Дети выкрикивали имя брата вслед исчезнувшей карете, но их зов таял в пустом воздухе. В то же время им показалось, что глухой голос рядом с ними приказал: «Идите домой».

Оглядевшись и никого не увидев, они пришли в неописуемый ужас. Взявшись за руки – маленькая, отчаянно плачущая девочка и белый как пепел от страха мальчик, – дети со всех ног побежали домой. Там они и рассказали, как мы теперь знаем, эту странную историю.

Молли Райан больше никогда не видела своего любимого младшего сына. Но ходили слухи, что похожего на него маленького мальчика изредка встречали его бывшие товарищи по играм.

Это случалось, когда мать была в отъезде, чтобы заработать немного на заготовке сена, а Нелли мыла картошку им на обед или стирала одежду в маленьком ручейке, протекающем в лощине неподалеку. Тогда Пег и Кон замечали хорошенькое личико маленького Билли, лукаво заглядывающего в дверь и молча улыбающегося им. Но едва они, радостные, подбегали, чтобы обнять брата, он отступал, все еще хитро улыбаясь. А когда дети выскакивали на улицу, Билли исчезал, и нигде они не могли найти его следов.

Это случалось часто, и всегда немного по-разному. Иногда Билл подглядывал дольше, иногда – пару мгновений. Порой он манил пальчиком Кона и Пег за собой. Но всегда улыбался с тем же лукавым взглядом в настороженном молчании – и каждый раз исчезал, когда дети подходили к двери. Постепенно эти визиты становились все реже и реже, а примерно через восемь месяцев и вовсе прекратились. И маленький Билли, безвозвратно потерянный, занял в их памяти место среди мертвых.

Однажды зимним утром, почти через полтора года после его исчезновения, Молл отправилась в Лимерик, чтобы продать на рынке немного домашней птицы. Проснувшаяся Пег лежала рядом со старшей сестрой, которая крепко спала. На рассвете она услышала, как тихо поднялась щеколда, и увидела, как вошел маленький Билли, осторожно закрыв за собой дверь. Света хватало, чтобы разглядеть, что мальчик босой, оборванный, бледный и голодный. Он направился прямо к очагу, склонился над тлеющими углями, медленно потер руки и, казалось, задрожал, вбирая в себя тепло тлеющего торфа.

Маленькая девочка в ужасе прижала к себе сестру и прошептала:

– Проснись, Нелли, проснись, Билли вернулся!

Нелли продолжала крепко спать. Но маленький мальчик, все еще державший руки над углями, повернулся и посмотрел на кровать, как показалось Пег, со страхом. Отблески углей отразились на его худой щеке. Билл встал, на цыпочках метнулся к двери и молча вышел – так же тихо, как и вошел.

После этого никто из родственников больше никогда его не видел.

В таких случаях обычно зовут «волшебных докторов» – так называют колдунов и торговцев магическими амулетами. Эти люди сделали все, что от них зависело, но тщетно. Отец Том приходил в хижину и попробовал проводить священные обряды, но также безрезультатно. Маленький Билли был мертв для матери, брата и сестер, однако ни одна могила не приняла его тела. Другие, кого некогда любили, лежат в святой земле на старом церковном кладбище Абингтона. Надгробный камень отмечает место, над которым оставшийся в живых может преклонить колени и произнести добрую молитву за упокой души усопшего. Но никакого ориентира не осталось, который указывал бы, где скрыт от любящих глаз семьи маленький Билли. Разве лишь старый холм Лиснавура, отбрасывающий длинную тень на закате перед дверью хижины, белый и призрачный в лунном свете. Многие годы спустя этот холм притянет порой взгляд повзрослевшего Кона, возвращающегося с ярмарки или рынка. И из груди его вырвется вздох и молитва за младшего брата, которого он потерял так давно и никогда больше не увидит.

Белая кошка Драмганниола

В детстве многие слышали историю о белой кошке. Однако то, что собираюсь рассказать о белой кошке я, сильно отличается от сказки о милой и очаровательной принцессе, которая на время приняла этот облик. Белая кошка, о которой я говорю, была гораздо более зловещим животным.

Путешественник из Лимерика в Дублин, миновав гряду Киллалоу слева, может лицезреть высокую гору с названием Кипер (Хранитель). Там он постепенно обнаруживает, что справа его окружает череда более низких холмов. Равнина плавно понижается, и несколько разбросанных тут и там живых изгородей смягчают ее немного дикий и мрачный характер.

Одно из немногих человеческих жилищ, которое вздымает над этой пустынной равниной клубы торфяного дыма, – это дом «крепкого фермера». Так называют в Мюнстере зажиточных фермеров-арендаторов. Дом этот находится в зарослях деревьев на берегу блуждающего ручья, примерно на полпути между горами и Дублинской дорогой. Уже несколько поколений арендует его семья по фамилии Донован.

В мои руки попали кое-какие ирландские записи. Желая прочесть их, я выискивал наставника, способного обучить меня ирландскому языку. В некоторых отдаленных местах мне порекомендовали обратиться к мистеру Доновану, мечтательному, доброму и образованному человеку.

Я узнал, что он получил образование в колледже Святой Троицы в Дублине. Теперь он зарабатывал на жизнь преподаванием. Полагаю, особое направление моих исследований льстило его национальной гордости. Донован раскрыл передо мной большую часть сокровенных мыслей и воспоминаний о своей стране и собственном детстве. Именно он рассказал мне эту историю, которую я собираюсь повторить, насколько смогу, с его слов.

Прибыв к нему, я увидел старый фермерский дом с садом из огромных яблонь, обросших мхом. Передо мной развернулась удивительная панорама. Башня без крыши в углу двора, увитая плющом, которая двести лет назад служила укрытием от вражеских и разбойничьих набегов. Заросли кустарников едва ли в ста пятидесяти шагах от меня. Одинокая гряда поросших дроком и вереском холмов, словно образующих некий защитный барьер вместе с множеством серых скал и скоплений деревьев, карликовых дубов и берез. Всепроникающее чувство одиночества сделало эту сцену весьма подходящей для дикой и странной истории. В серости зимнего утра, окутанный снегом, или в меланхолическом очаровании осеннего заката, или в холодном великолепии лунной ночи, – этот пейзаж выглядел поистине мистическим. И я вполне мог представить, как он настроил мечтательный ум, присущий почтенному Дэну Доновану, на суеверия и склонность к иллюзиям и фантазии. Несомненно, однако, что я никогда и нигде не встречал более простодушного существа, на чью добросовестность я мог бы полагаться полностью.

«Будучи мальчиком, – рассказывал он, – я жил в Драмганниоле. Там я обычно брал в руки „Римскую историю“[8], мою драгоценность, и спускался к своему излюбленному месту. Это был плоский камень, укрытый боярышником, рядом с Литтл-лох, большим и глубоким прудом. Находился он в пологой ложбине поля, над которым с севера склоняются деревья старого фруктового сада. Столь пустынное место идеально подходило для моего прилежного занятия.

Однажды, погрузившись в чтение, как обычно, я в конце концов устал и начал оглядываться вокруг, все еще думая о героических сценах из книги. Я оставался так же трезв в мыслях, как и сейчас, когда увидел, как из глубины сада появилась и спустилась по склону женщина. Ее светло-серое платье было таким длинным, что подол его скользил по траве позади нее. И настолько необычным выглядело ее появление в той части мира, где женская одежда жестко регламентировалась обычаем, что я не мог отвести от нее глаз. Ее путь, похоже, лежал по диагонали из одного угла большого поля в другой, и женщина четко следовала по этой линии, не сворачивая.

Когда она подошла ближе, я увидел, что ее ноги босы. Незнакомка, казалось, пристально смотрела на некий удаленный объект в качестве ориентира. Прямая ее маршрута прошла бы через место моего уединения – если бы не мешал пруд – примерно в десяти или двенадцати ярдах ниже камня, где я сидел. Но вместо того чтобы остановиться на краю пруда, как я ожидал, она продолжила движение, по всей вероятности, не замечая водоема. Я видел ее так же ясно, как вас, сэр. Она прошла по поверхности воды, не зная о моем присутствии, и поравнялась со мной примерно на таком расстоянии, как я и рассчитал.

Я чуть не упал в обморок от ужаса. Мне тогда было всего тринадцать лет, но и сейчас в памяти жива каждая деталь, как будто это произошло только что.

Незнакомка прошла через брешь в деревьях в дальнем углу поля и там пропала из виду. У меня едва хватило сил дойти домой. Я так перенервничал, что в итоге заболел. В течение трех недель я лежал дома и ни минуты не мог оставаться один. К тому полю я никогда больше не ходил. Каждая травинка в тех местах вселяла в меня ужас. Даже теперь, спустя столько времени, мне не хотелось бы оказаться там.

Думаю, это явление связано с таинственными событиями, а также с особым предзнаменованием, которое множество лет сопровождало и немало тревожило нашу семью. Это не фантазия. Все в нашем краю знают о нем. И все соглашались в одном: то, что я видел, как-то связано с ним.

Постараюсь рассказать вам обо всем как можно подробнее.

Однажды ночью, когда мне было около четырнадцати лет – то есть примерно через год после видения у пруда, – мы ждали отца домой с ярмарки в Киллалоу. Мать встала, чтобы поприветствовать его. Братья с сестрами и слуги – за исключением мужчин, которые вместе с отцом гнали домой скот с ярмарки, – спали в своих постелях. Мы с мамой сидели в уголке у камина, болтали и смотрели, как подогревается на огне ужин для отца. Мы знали, что он вернется раньше людей, которые гонят скот, потому что едет верхом. Он предупредил нас, что подождет, пока они пройдут подальше по дороге, а затем отправится домой.

Наконец мы услышали голос отца и стук его хлыста в дверь, и мать впустила его. Я никогда не видел отца пьяным, хотя мало кто из парней моего возраста в наших краях мог похвастаться тем же. Тем не менее он пропускал иногда стаканчик виски, как и любой другой мужчина. И с ярмарки или рынка обычно возвращался домой немного навеселе, но бодрый и с радостным румянцем на щеках.

Однако тем вечером он выглядел осунувшимся, бледным и печальным. Он вошел с седлом и уздечкой в руке, бросил их у стены возле двери, обнял маму и нежно поцеловал ее.

– Добро пожаловать домой, Мик, – сказала она, сердечно целуя его в ответ.

– Да благословит тебя бог, родная, – отозвался он.

И, снова обняв ее, повернулся ко мне, так как я дергал его за рукав, требуя внимания. Росту во мне было немного для моих лет, поэтому он поднял меня на руки и поцеловал и, когда мои руки обвились вокруг его шеи, сказал матери:

– Задвинь засов, дорогая.

Она так и сделала. Опустив меня на пол с весьма удрученным видом, отец подошел к огню, сел на табурет и вытянул ноги к пылающему торфу, опираясь руками на колени.

– Очнись, Мик, дорогой, – попросила мама. Беспокойство ее росло. – Расскажи мне, как продавался скот и все ли прошло удачно на ярмарке. Или что-то не так с хозяином? Или что, черт возьми, тебя беспокоит, Мик, драгоценный мой?

– Ничего, Молли. Коровы, слава богу, продались лучше, чем раньше. И между мной и хозяином ничего не случилось, и все осталось по-прежнему. Все хорошо.

– Ну тогда, Микки, раз так, поужинай и поделись с нами какими-нибудь новостями.

– Меня уже накормили таким ужином, Молли, что я теперь не смогу съесть ни кусочка!

– Ты поужинал по дороге, хотя знаешь, что твоя жена не спит и греет твой ужин! – с упреком воскликнула мать.

– Ты неправильно поняла меня, – возразил отец. – Случилось кое-что, из-за чего мне кусок в горло не лезет. Не буду темнить с тобой, Молли, потому что мне, похоже, осталось недолго. На самом деле вот что произошло: я видел белую кошку.

– Господь между нами и бедой! – воскликнула мать, внезапно побледнев. Но затем, пытаясь взять себя в руки, со смехом добавила: – Ха! Ты меня просто разыгрываешь. Конечно, ведь в прошлое воскресенье в Грейдис-вуд поймали белого кролика, а вчера Тейг видел большую белую крысу во дворе.

– Это была не крыса и не кролик. Или ты думаешь, что я не отличу крысу или кролика от большой белой кошки? С зелеными глазами размером с полпенни? С выгнутой, как мост, спиной, когда она прыгала вокруг меня? И когда она готова, если я осмелюсь остановиться, то ли потереться боками о мои ноги, то ли наоборот – наброситься и вцепиться мне в горло… Если это вообще кошка, а не что-нибудь похуже…

Закончив рассказ тихим голосом и глядя прямо в огонь, отец провел большой ладонью по лбу. На его лице выступили капельки пота, а из груди вырвался тяжелый то ли вздох, то ли стон.

Мать, охваченная паникой, в страхе начала молиться. Я тоже ужасно испугался и готов был заплакать, потому что знал истории о белой кошке.

Похлопав отца по плечу, чтобы подбодрить, мать склонилась над ним и поцеловала. По ее щекам потекли слезы. Он сжал ее руки в своих, казалось, пребывая в большом замешательстве.

– Со мной в дом ничего не вошло? – спросил он очень тихо, поворачиваясь ко мне.

– Никого и ничего не было, отец, – заверил я, – кроме седла и уздечки, которые ты держал в руках.

– Ничто белое не входило в дверь со мной? – повторил он.

– Ничто не входило, – подтвердил я.

– Уже лучше, – кивнул отец и, осенив себя крестным знамением, начал бормотать что-то себе под нос. Я понял, что он тоже произносит молитвы.

Подождав некоторое время, чтобы дать ему дочитать их, мать спросила, где он впервые увидел кошку.

– Когда я ехал вверх по боэрину[9], то подумал: наши люди идут по дороге со скотом, а за лошадью некому присмотреть. Поэтому решил, что с таким же успехом мог бы проехать по скошенному полю внизу. Я свернул туда. Лошадь была спокойна и всю дорогу ни на волос не отклонилась от пути. А потом я отпустил ее отдохнуть – седло и уздечка оставались в руках. Я огляделся и увидел это существо, выбирающееся из высокой травы на обочине тропинки. Глядя на меня блестящими глазами, оно пробежало передо мной в одну сторону, а затем обратно, и так множество раз. Мне казалось, оно рычало, когда пробегало мимо меня – причем настолько близко, насколько это вообще возможно. Так продолжалось, пока я не подошел сюда, к двери, и не постучал, чтобы вы меня впустили.

Итак, что же такого было в этом простом происшествии? Что заставило мучиться отца, мать, меня и, наконец, каждого члена нашего деревенского дома ужасным предчувствием? Мы все до единого верили, что, столкнувшись с белой кошкой, отец получил предупреждение о своей приближающейся смерти.

До сих пор это предзнаменование никогда не подводило. Не подвело оно и теперь. Через неделю отец заболел лихорадкой, и не прошло и месяца, как умер».

На этом мой честный друг Дэн Донован замолчал. Я увидел, что он молится про себя, потому что его губы шевелились. Думаю, это была молитва за упокой души его отца.

Через некоторое время он продолжил.

«Прошло восемьдесят лет с тех пор, как это предзнаменование впервые появилось в моей семье. Восемьдесят лет? Да, не меньше… Скорее даже девяносто. В те давние времена я разговаривал со многими пожилыми людьми, которые отчетливо помнили обо всем, что с ним связано.

Произошло это таким образом.

В свое время мой двоюродный дедушка, Коннор Донован, владел старой фермой Драмганниол. Он был богаче, чем мой отец или отец моего отца, потому что взял в краткосрочную аренду Балраган и заработал на этом деньги. Но деньги не смягчат жестокое сердце, а этот мой дед, боюсь, являлся жестоким человеком. И расточительным, конечно, тоже, но в первую очередь – жестоким. Вероятно, он еще и много пил, а разозлившись, ругался, сквернословил и богохульствовал, нисколько не заботясь о спасении своей души.

В то время в горах, недалеко от Капперкаллена, жила красивая девушка из рода Коулманов. Мне говорили, что сейчас там вообще нет Коулманов, их род прервался. Голодные годы многое изменили.

Ее звали Эллен Коулман, и ее семья не отличалась богатством. Но, будучи красавицей, она могла бы удачно выйти замуж. Однако она сделала наихудший для себя выбор, бедняжка.

Кон Донован – мой двоюродный дедушка, прости его господи! – во время своих прогулок иногда видел ее на ярмарках и влюбился. А кто бы не влюбился?

Но он поступил с Эллен очень плохо. Пообещал жениться на ней, убедил уехать с ним и в конце концов нарушил слово. Обычная история. Она ему надоела, и он захотел улучшить материальное положение. И взял в жены девушку из рода Коллопи с большим состоянием – двадцать четыре коровы, семьдесят овец и сто двадцать коз.

Он женился на этой Мэри Коллопи и стал богаче, чем раньше, а Эллен Коулман умерла с разбитым сердцем. Но это не особенно беспокоило крепкого фермера.

Он хотел бы иметь детей, но они не рождались. И это единственная неудача, которая выпала на его долю, потому что все остальное шло так, как он хотел.

Однажды ночью он возвращался с ярмарки в Ненаге. В то время дорогу пересекал мелкий ручей – мне говорили, что с некоторых пор через него перекинули мост. Русло ручья часто пересыхало в летнюю жару. Когда это случалось, то русло, не сильно петлявшее вблизи от старой фермы Драмганниола, служило дорогой, по которой люди срезали путь домой. В этот сухой канал, освещенный ярким светом луны, мой двоюродный дед и направил свою лошадь. Когда он достиг двух ясеней на границе фермы, то резко повернул к полю, намереваясь проехать через проем в изгороди на другом его конце под дубом. Оттуда оставалось несколько сотен ярдов до двери дома.

Когда он приблизился к бреши в зарослях, увидел медленно и мягко скользящий по земле белый предмет, который, по его словам, был не больше шляпы. Предмет кружил, время от времени возвращаясь в одно и то же место. Но что это такое, Кон разглядеть не мог. В конце концов белое пятно проскользнуло вдоль изгороди и исчезло в том месте, к которому он сам направлялся.

Когда дед достиг проема, лошадь резко остановилась. Напрасно он уговаривал ее идти дальше. Тогда он спешился, чтобы повести ее, но кобыла отшатнулась, зафыркала и забилась, дико дрожа. Кон снова взобрался в седло. Но лошадь продолжала упрямиться, сопротивляясь и ласкам, и кнуту. Местность заливал яркий лунный свет. Мой двоюродный дедушка был сильно раздражен, потому что не находил никакого объяснения строптивости лошади. Кон находился так близко от дома, что даже то небольшое терпение, которым он обладал, покинуло его. Он начал всерьез орудовать кнутом и шпорами, разразившись ругательствами и проклятиями.

Внезапно лошадь рванулась вперед, и Кон Донован, проехав под широкой ветвью дуба, ясно увидел женщину, стоявшую на берегу пруда. Когда он мчался мимо, она вытянула руку и нанесла ему удар по плечу. Его отбросило вперед, на шею лошади, которая в диком ужасе галопом добежала до двери и остановилась, дрожа и вся в испарине.

Мой двоюродный дед был ни жив, ни мертв. Он рассказал свою историю – по крайней мере, ее часть, кое о чем умолчав. Его жена не знала, что и думать. Но в том, что случилось нечто очень плохое, она не сомневалась. Кон выглядел слабым и больным и умолял, чтобы немедленно послали за священником. Когда домочадцы укладывали его в постель, они отчетливо увидели следы пяти пальцев на коже его плеча, куда пришелся призрачный удар. Эти странные отметины, напоминавшие, по их словам, ожоги от разряда молнии, так и остались на его плоти до самой кончины.

Кон выглядел как человек на пороге смерти, чья беспокойная совесть отягощена грехом. Когда дед достаточно оправился, чтобы разговаривать, он повторил свою историю, но уверял, будто не разглядел или не узнал лица женщины, стоявшей перед проходом. Однако никто ему не поверил. Священнику он открыл больше, чем другим, хотя мог бы и не утаивать секрет. Все соседи отлично поняли: он видел лицо мертвой Эллен Коулман.

С этого момента мой двоюродный дедушка стал быстро чахнуть. Он стал испуганным, молчаливым, сломленным человеком. Лето в тот год наступило рано. А когда опали листья с веток деревьев, Кон Донован умер.

Конечно, поминки устроили щедрые, как и полагалось крепкому фермеру. Но по какой-то причине организация церемонии отличалась от обычного распорядка.

Тело, как правило, помещают в большой комнате или на кухне в доме. Но в тот раз, как я уже говорил, почему-то все делалось иначе. Мертвеца поместили в маленькую комнату, смежную с большой. Ее дверь во время поминок оставалась открытой. У кровати зажгли свечи, на стол выложили трубки и табак, рядом поставили табуреты для тех гостей, которые захотели бы войти к покойному.

Уложив тело, его оставили в покое в этой маленькой комнате, а сами начали приготовления к поминкам. После наступления темноты одна из женщин, подойдя к кровати, чтобы забрать понадобившийся стул, с криком выбежала за дверь. Забившись в дальний конец кухни, окруженная разинувшей рты толпой, она обрела наконец дар речи и с трудом проговорила:

– Не видать мне вечного Спасения, если я вру… Покойник приподнялся и сел, прислонившись к спинке кровати! И уставился на меня глазами, большими, как оловянные тарелки, и сверкающими, как две луны!

– Пфф, женщина! Ты что, рехнулась? – воскликнул один из парней, как называют на ферме работников любого возраста.

– Ах, Молли, ну что ты несешь? Тебе показалось! Ты просто вошла в темную комнату из светлой. Непутевая, почему ты не взяла с собой свечу? – спросила одна из ее подруг.

– Со свечой или без, но я это видела! – настаивала Молли. – И более того – могу почти поклясться: его рука вытянулась из кровати и достала до пола! И она была в три раза длиннее, чем должна быть! Он чуть за ногу меня не схватил!

– Да брось ты, дурочка, зачем ему твоя нога? – презрительно фыркнул еще один из гостей.

– Дайте-ка мне какую-нибудь свечку, ради бога, – велела старая Сэл Дулан, прямая и худощавая женщина, умевшая читать молитвы не хуже священника.

– Дайте ей свечку, – подхватили остальные.

Но как бы они ни храбрились, среди них не нашлось никого, кто бы не побледнел. Все едва сдерживали страх, следуя за миссис Дулан. А она шептала молитвы так быстро, как только могла, возглавляя шествие с сальной свечой, зажатой в пальцах, словно с факелом.

Дверь в маленькую комнату была полуоткрыта, какой оставила ее охваченная паникой гостья. Сэл, подняв свечу повыше, чтобы лучше все рассмотреть, сделала полшага внутрь.

Если рука двоюродного дедушки и была вытянута в сторону двери описанным Молли неестественным образом, теперь он снова спрятал ее под простыней. Поэтому высокой миссис Дулан не грозила опасность наткнуться на нее. Но не успела она сделать и двух шагов с высоко поднятой свечой, как вдруг изменилась в лице и резко остановилась, уставившись на кровать, которая была теперь хорошо видна.

– Господи благослови нас! Миссис Дулан, мэм, вернитесь! – вскричала шедшая за ней женщина. Она крепко схватила ее за платье – то есть за „капот“, как здесь называли такую одежду – и испуганно дернула. Все остальные тоже отшатнулись назад, встревоженные ее реакцией.

– Что? Что такое? – властно осадила ее Сэл. – Я ничего не слышу из-за шума, который вы подняли! И кто из вас впустил сюда кошку? Чья она? – изумилась она, подозрительно глядя на белую кошку, которая сидела на груди мертвеца. – Уберите ее, ну же! – продолжала Сэл, ужасаясь всеобщему бездействию. – Я повидала много покойников, которые вытягивались или скрючивались в постели, но такого не видела никогда. Хозяин дома – и с этой наглой тварью на груди, прости меня господи за такие слова! Прогоните ее, кто-нибудь! Сию же минуту, говорю вам!

Присутствующие повторяли друг другу этот приказ, но никто, казалось, не собирался его выполнять. Люди крестились и шепотом делились догадками и опасениями по поводу появления зверя. Такой кошки не водилось ни среди обитавших в доме, ни среди других кошачьих в округе. А сама белая кошка, устроившись на подушке над головой покойника, внезапно одарила свирепым взглядом гостей, а потом тихо поползла по его телу в их сторону, издав глухое злобное рычание.

В ужасном смятении все выскочили из комнаты, быстро захлопнув за собой дверь. И некоторое время даже самые смелые не решались снова заглянуть внутрь.

Когда они все-таки сделали это, белая кошка сидела на том же месте, на груди мертвеца, но вскоре бесшумно прокралась к краю кровати и исчезла под ней. Простыня, которой кровать и мертвец были накрыты, свисала почти до пола, спрятав кошку от посторонних глаз.

Молясь, крестясь и не забывая окроплять себя святой водой, гости и домочадцы некоторое время поглядывали в приоткрытую дверь. В конце концов они осмелели и попытались добраться до кошки, приподнимая простыню и засовывая под кровать лопаты, вилы и прочие приспособления. Но кошки нигде не оказалось. Люди пришли к выводу, что та незаметно прошмыгнула у них под ногами, пока все толпились у порога. Они тщательно заперли дверь комнаты на засов и висячий замок, чтобы животное не вернулось туда. Но когда на следующее утро дверь открыли, белая кошка опять сидела на груди мертвеца, как будто и не исчезала.

Снова повторилась почти та же сцена с похожим результатом. Правда, некоторые потом говорили, будто видели, как кошка пряталась под большим ящиком в углу соседней комнаты. Там двоюродный дедушка хранил договоры аренды и документы, а также молитвенник и четки.

Миссис Дулан, куда бы ни пошла, слышала рычание кошки за спиной. Животное она не видела, но слышала, как оно прыгает на спинку стула, когда она садится, и глухо ворчит в самое ухо. Женщина буквально подскакивала с криком и принималась читать молитвы: ей казалось, что зверь вот-вот вцепится ей в горло.

А еще один мальчик, сын священника, увидел под ветвями старого дерева в саду белую кошку. Та сидела под окном комнаты, где лежал двоюродный дедушка, и пялилась в окно так, как обычные кошки наблюдают за птицами.

Каждый раз, заходя в комнату, кошку снова и снова находили на трупе. И как ни пытались ее выгнать, как только тело оставляли в покое, кошка опять оказывалась рядом с мертвецом. И так продолжалось, к ужасу соседей, уже начинавших ругаться из-за нее, пока наконец не состоялись похороны.