Призрак мадам Кроул

В зал проникало очень мало света, и его углы почти терялись в темноте на заднем плане. Он был очень большим, с высоким потолком и опоясывающей его галереей. Даже при открытой двери галерея просматривалась лишь местами. Почти в темноте мой новый знакомый провел меня через широкий холл в комнату. Она оказалась просторной, обшитой деревянными панелями до потолка и обставленной старомодной и неуклюжей мебелью. На окнах висели старые, давно вышедшие из моды занавески, а пол покрывал турецкий ковер. Два окна выходили на озеро, видневшееся сквозь просветы между стволами деревьев. Понадобилось зажечь все свечи, на которые так походил красный нос моего сопровождающего, чтобы разогнать унылый полумрак. Дверь в дальнем конце вела в другое помещение, тоже обшитое деревянными панелями. Там мне приготовили спальню. Обстановку разнообразила кровать с балдахином и тяжелыми гобеленовыми занавесками. В остальном же комната была обставлена в том же старомодном и тяжеловесном стиле, что и первая. Окно в ней также выходило на озеро.

Какими бы мрачными и печальными ни казались эти комнаты, они все же сияли безупречной чистотой. Мне не на что было жаловаться, хотя впечатление они производили довольно удручающее. Отдав кое-какие распоряжения насчет ужина – приятное событие, ожидаемое мною с нетерпением, – я быстро привел себя в порядок. А затем позвал своего красноносого друга в гетрах, Тома Уиндзора – он занимал должность управляющего имением, – сопровождать меня на прогулке по территории. У нас оставался еще час или около того до захода солнца и наступления сумерек.

Стоял чудесный осенний вечер. Мой проводник – удивительно выносливый старик – шагал в таком быстром темпе, что я с трудом поспевал за ним.

Среди группы деревьев на северной границе поместья показалась старинная приходская церковь. Очень маленькая. Разглядеть ее целиком мешала стена парка, но немного ниже в ней сделали проход к дороге. Мы приблизились к железным воротам церковного двора. Дверь церкви открылась, и появился могильщик, чтобы убрать кирку и лопату, которыми он только что копал могилу на церковном дворе, в маленькое хранилище под каменной лестницей башни. Вежливый маленький горбун с проницательным взглядом с удовольствием показал мне церковь. Среди памятников один заинтересовал меня: его установили в память о том самом сквайре Боузе, от которого две мои старые девы унаследовали дом и поместье Барвайк. На надгробии была вырезана высокопарная хвалебная речь о покойном и сообщалось, что он умер в лоне англиканской церкви в возрасте семидесяти одного года.

Я прочитал эту надпись в прощальных лучах заходящего солнца, которое исчезло за горизонтом как раз в тот момент, когда мы покинули кладбище.

– Двадцать лет прошло с тех пор, как умер сквайр, – констатировал я, размышляя и все еще слоняясь по церковному двору.

– Да, сэр, девятого числа прошлого месяца исполнилось двадцать лет, – согласился Том Уиндзор.

– Он, наверное, был хорошим человеком?

– Он был достаточно добродушным и приветливым джентльменом, сэр. Думаю, при жизни он и мухи не обидел. Однако не всегда можно сказать, что у человека на уме и кем он может стать потом. Некоторые, наверное, просто сходят с ума.

– Вы считаете, он был не в своем уме? – уточнил я.

– Он? Нет, сэр, он не был сумасшедшим. Может, немного ленивым, как и все старики, но он чертовски хорошо знал, что делал.

Рассказ Тома Уиндзора выглядел немного загадочным. Но, как и старый сквайр Боуз, я оказался «немного ленив» в тот вечер и больше не задавал вопросов.

Мы миновали ограду и выбрались на узкую дорогу, огибающую церковный двор. Над ним нависали столетние вязы, и в сгустившихся сумерках стало уже совсем темно. Бок о бок шли мы по этой дороге, окруженной двумя шаткими стенами, похожими на скалы. В это время мимо нас с дикой скоростью зигзагами пробежало какое-то существо, издавая дребезжащий звук, похожий на испуганный смех. Мне удалось лишь разглядеть, что это была человеческая фигура. Признаться, увиденное меня несколько поразило. Одеждой незнакомцу служило нечто вроде грязно-белого платья. Помню, что сначала принял его за белую лошадь, галопом несущуюся по дороге. Том Уиндзор обернулся и посмотрел вслед удаляющейся фигуре.

– Снова отправился на поиски ночлега, – тихо сказал он. – Этому парню легко найти постель: шесть футов сухого торфа, вереска или укромный уголок в сухой канаве. Он ни разу не ночевал в доме за эти двадцать лет и никогда не будет, пока растет трава.

– Он сумасшедший? – спросил я.

– Что-то в этом роде, сэр. Он идиот, слабоумный. Мы зовем его «Дьявол Дикон», потому что «дьявол» – это почти единственное слово, которое он произносит.

Мне пришло в голову, что этот слабоумный связан с историей старого сквайра Боуза.

– Наверняка о нем рассказывают странные вещи, я прав? – задал я новый вопрос.

– Более или менее, сэр, более или менее. Некоторые истории действительно странные.

– Он двадцать лет не спал в доме? Примерно в это время умер сквайр, – продолжил я.

– Так и есть, сэр. Он перестал ночевать в доме вскоре после этого.

– Вы должны рассказать мне все, что знаете, Том. Сегодня вечером. После ужина я смогу спокойно послушать вас.

Уиндзору, однако, не понравилась моя просьба, и, глядя прямо перед собой, пока мы тащились дальше, он произнес:

– Видите ли, сэр, уже много лет в нашем доме было тихо. Никто не беспокоил людей ни внутри дома, ни за его стенами, во всем лесу вокруг Барвайк-холла. И моя старуха явно будет против разговоров о таких вещах. Мы оба думаем, что лучше бы не будить призраков прошлого.

К концу последней фразы он понизил голос и многозначительно кивнул.

Вскоре мы дошли до калитки в стене парка, и Том отпер ее, после чего мы снова оказались на территории Барвайка.

Сумерки, сгустившиеся над окружающим пейзажем, огромные и торжественные деревья и далекие очертания дома с привидениями вызвали у меня мрачное настроение. Сказывалась усталость от долгого путешествия, а затем от быстрой прогулки, которую мы совершили. И я уже утратил желание прерывать молчание, в котором теперь пребывал мой спутник.

Атмосфера относительного комфорта в доме в значительной степени рассеяла мрак, охвативший меня. Хотя ночь была отнюдь не холодной, меня обрадовал вид горящих в камине дров. Пара свечей, дополняющих свет огня из камина, создавали в комнате уютную обстановку. Маленький столик с белоснежной скатертью и сервированным ужином также выглядел очень приятно.

При таких обстоятельствах я был бы не прочь послушать рассказ Тома Уиндзора. Однако после ужина мне слишком захотелось спать, и я опять поленился расспрашивать управляющего. Позевав некоторое время, я понял, что бороться с сонливостью бесполезно. Поэтому отправился в спальню – и к десяти часам уже крепко спал.

О том, что мне в ту ночь помешало, расскажу позже. Казалось бы, мелочь, но очень странная.

К следующей ночи мои дела в Барвайке были завершены. Напряженная работа с раннего утра и допоздна не оставляла времени подумать о странном происшествии, о котором только что упомянул. Но вот наконец я снова уютно устроился за маленьким столиком, завершая трапезу. Ночь была знойная, и я до конца поднял одну из оконных рам. Расположившись у окна со стаканом бренди, я смотрел во тьму. Луну затянуло тучами, а деревья, тесно обступившие дом, придавали темноте сверхъестественную глубину.

– Том, – начал я, как только кувшин с горячим пуншем, которым я его угостил, начал оказывать свое воздействие, располагая к добродушию и общению, – вы должны сказать, кто, кроме вашей жены, вас и меня, побывал в доме прошлой ночью.

Уиндзор, сидевший у двери, отставил стакан, искоса бросил взгляд на меня и несколько секунд помолчал.

– Кто еще побывал в доме? – повторил он с очень задумчивым видом. – Ни одна живая душа, сэр.

И вопросительно посмотрел на меня.

– Это очень странно, – продолжил я, отвечая на его испытующий взгляд и чувствуя себя несколько неуютно. – Вы уверены, что не были в моей комнате прошлой ночью?

– Нет, пока не пришел будить вас, сэр, сегодня утром. Могу в этом поклясться.

– И все же, – заметил я, – здесь кто-то был, в этом я могу поклясться. Вчера я так устал, что не мог найти в себе силы встать. Но меня разбудил звук: мне показалось, кто-то с силой швырнул на пол две жестяные коробки с моими бумагами. Потом послышались медленные шаги по полу, и в комнате стало светло, хотя я помнил, что погасил свечу. Мне подумалось, что это, наверно, вы пришли за моей одеждой и случайно смахнули на пол коробки. Кто бы это ни был, он ушел, и свет после этого погас. Я уже собирался снова заснуть, когда занавеска в ногах кровати слегка приоткрылась, и на противоположной стене появился отблеск – такой, какой отбрасывала бы свеча снаружи, если бы очень осторожно открывалась дверь. Я подскочил на постели, отдернул занавеску и увидел, что дверь открывается и впускает свет. Дверь, как вы знаете, находится близко к изголовью кровати. Чья-то рука держалась за край двери и открывала ее – совсем не похожая на вашу, очень необычная рука. Позвольте взглянуть.

Он протянул мне обе ладони.

– О, нет, с вашими руками все в порядке. Та имела другую форму, толще. Средний палец на ней короче остальных и выглядел так, словно когда-то был сломан, и ноготь кривой, как коготь. Я крикнул: «Кто там?», после чего свет и рука исчезли, и я больше не видел и не слышал этого посетителя.

– Это был он! Я так же уверен в этом, как и в том, что вы живой человек! – воскликнул Том Уиндзор, и у него побледнел даже нос, а глаза чуть не вылезли из орбит.

– Кто? – спросил я.

– Старый сквайр Боуз. Вы видели его руку, пусть Господь смилостивится над нами! – ответил Том. – Сломанный палец и ноготь, согнутый дугой. Что ж, сэр, хорошо, что он в этот раз не вернулся, когда вы его окликнули. Вы ведь приехали сюда по поводу дела двух мисс Даймок, а он очень не хотел, чтобы им досталась хоть пядь земли в Барвайке. Сквайр как раз составлял завещание, чтобы распорядиться наследством совсем по-другому, но смерть помешала ему. Старик никогда никому слова худого не сказал, но этих дам терпеть не мог. Я сразу почуял неладное, когда услышал, что вы приедете по поводу их дела. Теперь видите, как это бывает: он снова принялся за прежние штучки!

С некоторым трудом я заставил Тома Уиндзора объяснить эти таинственные намеки и рассказать о событиях, последовавших за смертью старого сквайра.

– Сквайр Боуз из Барвайка умер, не оставив завещания, как вы знаете, – поведал мне Том. – И весь народ вокруг жалел его. То есть, сэр, настолько, насколько люди могут жалеть старика, который прожил долгую жизнь и не имеет права роптать, что смерть постучалась в его дверь часом раньше, чем нужно. Сквайра все любили, он никогда не злился и не сказал грубого слова. Он и мухи не обидел, и тем более удивительно то, что произошло после его смерти. Первое, что сделали эти дамы, когда получили наследство – купили скот, а из парка сделали пастбище. Решили, что неразумно содержать столько земли и не получать с нее прибыли. Но они не знали, с чем придется столкнуться. Вскоре что-то пошло не так со скотом: сначала одно, затем другое животное заболевало и умирало, и так далее, пока потери не стали слишком обременительными. Затем мало-помалу люди начали рассказывать странные истории. Сначала один, потом другой говорил, что видел вечером сквайра Боуза, который ходил среди старых деревьев, как обычно при жизни, опираясь на палку. Иногда он приближался к скоту, останавливался и ласково клал руку на спину коровы или овцы, и на следующий день это животное обязательно заболевало и вскоре умирало. Никто никогда не встречал сквайра в парке или в лесу, и никто не видел его на близком расстоянии. Но все хорошо знали его походку и фигуру, а также одежду, которую он обычно носил. Корову, на которую он клал руку, легко было определить по масти – белая, рыжая или черная. И все знали наверняка, что теперь именно эта корова заболеет и умрет. Соседи стали бояться ходить по тропинке через парк, не решались гулять по лесу или заходить в пределы Барвайка. А скот, как и раньше, продолжал болеть и умирать. В то время здесь жил некто Томас Пайк. Он служил конюхом у старого сквайра, следил за имением и был единственным, кто спал в доме. Тома раздосадовали все эти истории, которым он и наполовину не верил. Особенно его это злило потому, что он не мог заставить никого, ни взрослого, ни мальчишку, пасти скот – все боялись. Поэтому он написал в Дербишир своему брату Дикону Пайку, смышленому парню, который ничего не знал об этой истории с появлениями умершего сквайра. Дикон приехал, и скот стал болеть меньше. Люди говорили, что по-прежнему встречали старого сквайра, прогуливающегося между деревьями с палкой в руке. Но с тех пор, как приехал Дикон Пайк, Боуз по неизвестным причинам стеснялся приближаться к скоту. Сквайр, рассказывали, частенько подолгу стоял в стороне, глядя на пастуха и животных, застыв, словно еще одно дерево. Он стоял так по часу кряду, а потом его очертания таяли, как дым от догорающего костра. Том Пайк и его брат Дикон, будучи единственными живыми душами в доме, спали на большой кровати в комнате для прислуги. Однажды ноябрьской ночью в запертом доме Том лежал у стены и, как рассказывал потом, был бодр, словно в полдень. А его брат Дикон на своем месте с краю крепко спал. И пока Том лежал и думал о своем, повернувшись к двери, она стала медленно открываться. Вошел не кто иной, как старый сквайр Боуз, лицо которого выглядело таким же мертвым, каким было в гробу. У Тома перехватило дыхание. Он не мог отвести от него глаз и чувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Сквайр же подошел к краю кровати, просунул руки под Дикона, поднял парня – который все это время спал мертвым сном, – и понес к двери. Том Пайк был готов поклясться чем угодно, что именно так все и происходило. После этого свет, откуда бы он ни исходил, внезапно потух, и Том не мог разглядеть даже собственную руку. Ни жив ни мертв он пролежал до рассвета. И конечно же, его брат Дикон исчез. Том с большим трудом уговорил пару соседей помочь ему обыскать лес и остальную территорию. Нигде не было ни следа Дикона. Наконец кто-то вспомнил об острове на озере. Там есть маленькая лодка, пришвартованная к старому столбу у кромки воды. Они поплыли на остров в последней надежде найти Дикона там. И они обнаружили его – сидящим под большим ясенем, совершенно не в своем уме. На все расспросы он отвечал лишь возгласами: «Боуз – дьявол! Посмотрите на него, посмотрите на него, Боуз – дьявол!» Парня нашли сошедшим с ума – и таким он и остается до сих пор. Никто и никогда больше не мог заставить его спать под крышей дома. Дикон бродит от жилища к жилищу, пока на улице светло. Ни у кого нет желания запирать это безобидное существо в работном доме. Люди предпочитают не встречаться с ним после наступления темноты, считают, что рядом с ним могут случаться вещи и похуже.

После рассказа Тома последовало молчание. Мы были одни с ним в этой большой комнате. Я сидел у открытого окна, глядя в ночную тьму. Мне показалось, будто нечто белое движется по улице. Я услышал звук, похожий на тихое бормотание, которое затем переросло в нестройный визг:

– Ху-у-у-у! Боуз – дьявол! За твоей спиной… Ого-о-о-о! Ха! Ха! Ха!

Я вздрогнул и при свете свечи, с которой Том подошел к окну, увидел дикие глаза и искаженное лицо безумца. В тот момент настроение ночного гостя внезапно изменилось, и он отошел, что-то шепча и хихикая под нос, подняв длинные пальцы и глядя на их кончики.

Том опустил окно. Такова моя история и ее эпилог. Признаюсь, я был рад, когда несколько минут спустя услышал стук лошадиных копыт во дворе. И вздохнул с еще большим облегчением, когда, любезно попрощавшись с Томом, оставил заброшенный дом Барвайка в миле позади себя.

Ребенок, похищенный феями

Горный хребет, известный как холмы Слайвилим, знаменит тем, что среди скал и впадин предоставил когда-то убежище Сарсфилду[6], пока он совершал доблестный военный поход против короля Вильгельма. Примерно в десяти ирландских милях под этим хребтом, к востоку от города Лимерик, проходит очень старая и узкая дорога. Она соединяет Лимерикский путь в Типперери с другой старой дорогой – ведущей из Лимерика в Дублин. Около двадцати миль тянется она мимо болот и пастбищ, холмов и лощин, минуя деревню с соломенными кровлями и замок без крыши.

Когда шагаешь по этой дороге, огибая вересковые горы, на одном участке она становится особенно уединенной. На протяжении трех ирландских миль путь идет через пустынную местность. Если отправиться на север, слева будет расстилаться широкое черное болото, окруженное рощицей – ровное, как озеро. А справа вытянется длинная зубчатая линия одетых в вереск гор. Изломанные серые скалы напоминают смелые и неправильные очертания укреплений, расколотых множеством оврагов, расширяющихся тут и там в скалистые и лесистые лощины.

Скудное пастбище, на котором пасутся несколько редких овец или коров, сопровождает эту уединенную дорогу. Некоторое время назад под прикрытием холма и двух-трех больших ясеней стояла там маленькая, крытая соломой хижина вдовы по имени Молли Райан.

Эта вдова жила в нищей местности, и сама была очень бедной. Соломенная крыша ее дома приобрела серый оттенок и вогнутые очертания – так сказалось на этом бренном укрытии постоянное чередование дождя и солнца.

Но какие бы опасности ни угрожали этой хижине, от одной из них она была хорошо защищена с давних времен. Вокруг росло полдюжины рябин – деревьев, враждебных ведьмам. К истертым доскам двери были прибиты две подковы. А над перекладиной и вдоль соломенной крыши пышно разрослись пучки древнего лекарства от многих болезней и надежного средства против козней злых духов – домашнего лука-порея. Заглянув в дверной проем и дав глазам достаточно привыкнуть к тусклому освещению, можно было заметить, что внутри в изголовье кровати с деревянным балдахином, на которой спит вдова, висят четки и стоит флакон со святой водой.

В хижине, несомненно, имелись укрепления и бастионы против вторжения злой потусторонней силы. А ведь о ее близости этой одинокой семье постоянно напоминали очертания Лиснавуры – горного пристанища «добрых человечков», как еще называют фей. Странная куполообразная вершина, словно надстройка над сплошной линией гор, возвышалась в миле оттуда.

Это случилось во время листопада. Осенний закат отбрасывал удлиняющуюся тень Лиснавуры на волнистые склоны Слайвилима прямо возле одинокой маленькой хижины. Среди теряющих листья ветвей печальных ясеней, стоявших на обочине дороги перед дверью, пели птицы. Трое младших детей вдовы играли на дороге, и их голоса сливались с вечерним щебетанием. Старшая сестра Нелл «работала по дому», как они выражались. Она следила за тем, как варится картошка на ужин.

Мать семейства спустилась к болоту, чтобы принести оттуда на спине корзину с торфом. Существует или, по крайней мере, существовал раньше один благотворительный обычай – и если он не исчез, пусть продлится как можно дольше. Более состоятельные люди, когда разрезали себе торф, складывали часть на краю болота, чтобы его могли забрать бедные. Если бы не эта добродушная щедрость, в зимние месяцы очаг вдовы оставался бы холодным. Но теперь в нем горел огонь и кипела в горшке картошка.

Молл Райан с трудом поднялась по крутой тропке, по обеим сторонам поросшей колючками и ежевикой, и, сгибаясь под тяжестью ноши, вернулась к дому. Нелл, ее темноволосая дочь, заботливо встретила мать и помогла снять со спины корзину.

Молл огляделась со вздохом облегчения и, вытирая лоб, воскликнула по-мюнстерски[7]:

– Эйя, ухх! Как я устала, помилуй меня бог! А где малыши, Нелл?

– Играли на дороге, мама. Разве ты не видела их, когда шла сюда?

– Нет, на дороге никого не было, – сказала женщина обеспокоенно. – Ни души, Нелл. Почему ты не присмотрела за ними?

– Ну значит, они во дворе или играют за домом. Мне позвать их?

– Сделай это, милая девочка, ради бога. Куры уже на насест забираются, моя дорогая, и солнце вот-вот скроется за холмом Нокдулах.

И вот высокая темноволосая Нелл выбежала на дорогу и огляделась по сторонам, но не увидела ни двух своих младших братьев, Кона и Билла, ни младшей сестры Пег. Девочка позвала их, но из маленького дворика, огороженного редкими кустами, ответа не последовало. Она прислушалась, но так и не услышала их голосов. И тогда она перемахнула через ограду и побежала за дом, но здесь тоже было пусто.

Нелл спустилась вниз, к болоту, однако детей не оказалось и там. Девочка снова и снова напрягла слух – все тщетно. Сначала она рассердилась, но затем ей пришла в голову мысль, от которой она побледнела. С неясным предчувствием старшая сестра посмотрела на вересковые заросли Лиснавуры, которые теперь стали темно-фиолетовыми и все больше темнели на фоне пылающего закатного неба.

С замиранием сердца дочь Молл прислушалась опять – и не услышала ничего, кроме прощального щебета и свиста птиц в кустах вокруг. Сколько историй она выслушала у зимнего очага о детях, похищенных феями в сумерках уединенных мест! Она знала, что ее мать одержима этим страхом.

Никто в округе не собирал вокруг себя свою маленькую паству так рано, как эта испуганная вдова, и никто кроме нее в тех местах не запирал дом так рано.

Все молодые люди здесь боялись страшных и коварных существ. Но Нелл боялась больше прочих, потому что ее страхи были внушены и удвоены страхами ее матери. Оцепенев от ужаса, девочка смотрела на Лиснавуру, крестилась и шептала одну молитву за другой. Ее прервал голос матери, громко зовущий назад. Нелл крикнула в ответ и побежала ко входу в хижину.

– И где, черт возьми, детки? Ты их где-нибудь видела? – воскликнула миссис Райан, когда девушка перелезла через ограду.

– Ах! Мама, они всего лишь убежали немного дальше по дороге. Вот увидишь, они сию минуту вернутся. Они как козлята – все время скачут и норовят куда-нибудь забраться. Пусть только попадутся мне, я бы им показала, как прятаться!

– Господь с тобой, Нелл! Дети исчезли! Их забрали, а рядом с нами ни души, и отец Том в трех милях отсюда! Что же мне делать? Кто поможет нам в такой час? О ужас, ужас! Наши малыши исчезли!

– Тише, мама, не надо так! Разве ты не видишь – они уже идут!

И Нелл громко закричала, размахивая рукой и подзывая детей. Ребятишки и вправду приближались к дому по дороге, которая немного поодаль делала небольшой уклон, из-за чего их и не было видно. Они шли с запада, со стороны страшного холма Лиснавура.

Но детей оказалось только двое, и одна из них, маленькая девочка, плакала. Мать и старшая сестра поспешили им навстречу, встревоженные больше, чем когда-либо.

– Где Билли? Где он? – прокричала Молл, едва переводя дыхание, как только дети подошли поближе.

– Он ушел – его забрали! Но они сказали, что он вернется снова, – ответил Кон, маленький мальчик с темно-каштановыми волосами.

– Он ушел с чудесной леди, – всхлипнула маленькая девочка.

– С какой леди?.. Куда? О боже! Где он сейчас? Кто его похитил? О какой леди ты говоришь? В какую сторону он пошел?! – запричитала мать в отчаянии.

– Я не видел, куда он пошел, мама. Кажется, в Лиснавуру.

С диким восклицанием обезумевшая женщина помчалась к холму, хлопая в ладоши и громко выкрикивая имя своего потерянного ребенка.

Испуганная и дрожащая Нелл, не смея бежать за ней, посмотрела ей вслед и разрыдалась. Другие дети тоже заревели во весь голос.

Сгущались сумерки. Давно прошел тот час, когда вся семья надежно запиралась в хижине. Нелл завела младших детей в дом и усадила возле огня, в котором горел торф. Сама же встала в открытой двери, в большой тревоге ожидая мать.

Спустя долгое время они увидели возвращающуюся Молли. Она вошла, села у огня и заплакала так, словно ее сердце вот-вот разорвется.

– Мне закрыть дверь, мама? – спросила Нелл.

– Конечно закрой. Разве я не потеряла сегодня достаточно, чтобы еще кто-то из моих детей пропал? Но сначала окропи себя святой водой и принеси ее сюда, чтобы я окропила себя и малышей. Удивляюсь, Нелл, как ты сама могла забыть сделать это, выпустив малышей на улицу так близко к ночи. Подойдите сюда и сядьте ко мне на колени, маленькие мои, и обнимите меня, ради бога. А я обниму вас – крепко, так, чтобы никто не смог отнять вас у меня. И расскажите мне обо всем, что было – Господь между нами и злом! – что произошло и кто похитил нашего мальчика.

Вскоре дверь была заперта. Двое младших детей, то поодиночке, то перебивая друг друга, то часто прерываемые матерью, сумели рассказать эту странную историю. Мне же лучше передать ее вам связно и на моем родном языке.

Трое детей вдовы Райан играли, как я уже говорил, на узкой старой дороге неподалеку от дома. Билл, малыш лет пяти с золотистыми волосами и большими голубыми глазами, был очень симпатичным мальчиком. Весь его облик носил явные признаки здорового детства, а взгляд был полон искренней простоты, который не присущ городским детям того же возраста. С ним находились сестра Пег, примерно на год старше его, и брат Кон, чуть более чем на год старше девочки.

Под огромными старыми ясенями, последние листья которых падали к их ногам, в свете октябрьского заката они играли с веселостью и непосредственностью деревенских детей. Они громко кричали, поглядывая, впрочем, украдкой на запад, в сторону пользовавшегося дурной славой холма Лиснавура.

Внезапно пронзительный, визгливый голос окликнул их сзади, приказывая убраться с дороги. Обернувшись, они увидели карету, запряженную четверкой лошадей, которые нетерпеливо били копытами и фыркали. Дети оказались почти у них под ногами и сразу же отбежали на обочину.

Сама карета и все ее убранство выглядели старомодными и удивительными. До сих пор перед глазами детей никогда не появлялось ничего прекраснее повозки с торфом да старого фаэтона, проезжавшего однажды мимо из Киллалоу. И теперь это великолепие ушедших времен казалось им поистине ослепительным. Алая сбруя сверкала золотом. Огромные белоснежные лошади покачивали головами. Их пышные гривы струились и развевались, становясь то длиннее, то короче, подобно дыму. На роскошных хвостах были завязаны банты из широких алых и золотых лент. Сама карета, позолоченная и украшенная эмблемами, сияла всеми цветами радуги. А еще там находились лакеи в ярких ливреях и треуголках, и такой же кучер в пышном, как у судьи, парике. Их волосы были завиты и напудрены, а сзади у каждого свисала длинная толстая косичка с бантом.

Слуги выглядели миниатюрными и до смешного несоразмерными по сравнению с огромными лошадьми, запряженными в экипаж. Лица этих людей с резкими чертами, желтоватой кожей, маленькими, хитрыми, беспокойными глазками горели злобой. У детей по спине пробежали мурашки. Невысокий кучер хмурился из-под треуголки и скалил белые клыки, а его крошечные бусинки глаз сверкали от ярости. Он так крутил кнутом над их головами, что кнут походил на огненную полосу в лучах вечернего солнца и свистел, подобно крику неведомой птицы.

– Вы помешали принцессе ехать по большой дороге! – крикнул кучер пронзительным дискантом.

– Помешали принцессе на дороге! – пропищал каждый лакей по очереди, хмуро глядя через плечо на детей и скрежеща острыми зубами.

Малыши были так напуганы, что могли только застыть, разинув рты и побелев от ужаса. Но тут же необычайно приятный голос из открытого окна кареты остановил нападки лакеев, сразу успокоив ребятишек.

Красивая и «очень величественная», как рассказали дети, леди улыбнулась им оттуда. И все они почувствовали себя счастливыми, настолько очаровала их эта пленительная улыбка.

– Мальчик с золотыми волосами, я думаю, – сказала леди кому-то и взглянула большими и удивительно ясными глазами на маленького Билла.

Окна и дверцы кареты были сделаны из стекла, так что дети увидели внутри еще одну женщину, которая им не очень понравилась.

Это была чернокожая женщина с удивительно длинной шеей, обвитой множеством нитей крупных разноцветных бус. На голове у нее находилось что-то вроде тюрбана из шелка, переливающегося всеми цветами радуги и заколотого брошью в виде золотой звезды спереди.