Призрак мадам Кроул

К этому времени капитан Уолшоу возненавидел почти всех. Мой дядя, мистер Уотсон из Хадлстоуна, был двоюродным братом капитана и его законным наследником. Но дядя ссудил ему деньги под залог своего поместья, и они заключили договор о продаже. Причем условия и цена были согласованы в «статьях», которые, по словам юристов, все еще оставались в силе.

Думаю, неотесанный капитан затаил на дядю обиду за то, что тот богаче его, и хотел сделать ему что-то плохое. Но как-то навредить он был бессилен, по крайней мере, пока был жив.

Мой дядя Уотсон являлся методистом[18] и, как это у них называется, «классным руководителем», а кроме того, просто хорошим человеком. Сейчас дяде около пятидесяти, он серьезен, как и подобает представителю его профессии, несколько суховат и, возможно, даже суров, но справедлив.

В Хадлстоуне дядя получил письмо от врача из Пенлиндена, в котором сообщалось о смерти старого злобного капитана и предлагалось присутствовать на похоронах. А также его просили присмотреть за делами в Уолинге. Добрый Уотсон признал разумность этого, поэтому немедленно отправился в старый дом в Ланкашире, прибыв туда как раз к похоронам.

Моего дядю, имевшего представления о капитане Уолшоу по рассказам матери, помнившей его стройным, красивым юношей в шортах, треуголке и кружевах, поразили размеры гроба с бренными останками. Но крышка была уже завинчена, и Уотсон не видел ни тела капитана, ни одутловатого лица старого грешника.

Глава IV

В гостиной

То, что расскажу сейчас, я услышал из уст моего дяди – человека правдивого и не склонного к фантазиям.

День, когда хоронили капитана, выдался ужасно дождливым и ненастным, поэтому доктор с адвокатом убедили Уотсона остаться на ночь в Уолинге.

Никакого завещания не осталось – адвокат был в этом уверен. Враждебность капитана постоянно обрушивалась на новых людей, и он никак не мог окончательно решить, как лучше всего излить злобу, направление которой все время менялось. Юрист получал инструкции по составлению завещания множество раз, но процесс снова и снова останавливался завещателем.

Завещание искали, но так и не нашли. Остальные же документы были в порядке, за одним важным исключением: нигде не обнаружилось договоров аренды. При этом имелись особые обстоятельства, связанные с несколькими основными арендаторами в поместье – в подробности я вдаваться не буду, – которые сделали потерю этих документов очень опасной.

Поэтому мой дядя стал усиленно искать пропавшие бумаги. Адвокат все время находился рядом с ним, а доктор время от времени помогал советом. Старый же слуга оказался честным и абсолютно глухим и действительно ничего не знал.

Дядя Уотсон был очень встревожен. Ему показалось – хотя, возможно, это только игра его воображения, – что на лице адвоката на мгновение промелькнуло странное выражение. Но с этого момента в его сознании отложилось, что тот об аренде знает все. В первый же вечер дядя собрал в гостиной доктора, адвоката и глухого слугу и объяснил им возникшую проблему. Он много говорил об ужасной природе мошенничества и воровства, о простых правилах честности в вопросах, касающихся поместий, и так далее. Затем последовала долгая и напряженная молитва. В ней Уотсон с жаром умолял, чтобы жестокосердие грешника, расторгнувшего договоры аренды, смягчилось или вовсе нейтрализовалось решением проблемы с пропавшими документами. Или чтобы воля небес, по крайней мере, помогла ему добиться справедливости. Причем во время молитвы дядя смотрел на адвоката.

Когда эти религиозные упражнения закончились, все разошлись по комнатам, а Уотсон написал у камина два или три срочных письма. Закончил он уже довольно поздно: в подсвечниках догорали свечи, а люди в доме, кроме дяди, лежали в постелях и, полагаю, спали.

Огонь почти погас, стало холодно. Пламя свечей, пульсирующее на фитилях, отбрасывало блики и тени на деревянные панели стен и причудливую мебель. Снаружи раздавались дикие раскаты грома и завывание бури. По коридорам и лестнице разносилось дребезжание окон, будто в доме шумели рассерженные люди.

Дядя Уотсон принадлежал к секте, которая ни в коем случае не отвергает сверхъестественное. Ее основатель, напротив, самым решительным образом утверждал реальность существования призраков. Поэтому дядя с радостью вспомнил, что во время поисков документов в тот день видел в шкафу в гостиной восковую свечу длиной около шести дюймов. Он не хотел, чтобы темнота настигла его в такой страшный момент. Не теряя времени, дядя взял связку ключей, которой теперь владел, быстро отпер шкаф и забрал длинную свечу – сокровище на тот момент. Он вставил ее в подсвечник вместо одной из догорающих свечей и зажег, а потом оглядел комнату в ровном свете и успокоился. В тот же миг необычайно сильный порыв ветра, напугав дядю, с резким грохотом швырнул в окно гостиной горсть гравия. Пламя свечи затрепетало от колебаний воздуха.

Глава V

Спальня

Дядя подошел к кровати, прикрывая свечу рукой, потому что окна в вестибюле яростно дребезжали, и ему больше, чем когда-либо, не нравилась мысль остаться в темноте.

Спальня была удобной, хотя и старомодной. Он запер дверь. Напротив изножья кровати с балдахином, на туалетном столике между окнами стояло высокое зеркало. Дядя попытался скрыть зеркало за занавесками, зашторив их, но они не поддавались. Тогда дядя решил сколоть их булавкой, но у него, как у джентльмена, не было булавок при себе. Не нашлось ни одной и в огромной подушечке для булавок, лежавшей на столике под зеркалом.

Уотсон в конце концов сдвинул занавески и прислонил к ним стул, чтобы они не распахнулись. В камине горел яркий огонь, а у каминной решетки лежал хороший запас угля и дров. Уотсон подбросил топлива в камин, чтобы поддерживать ободряющий огонь в ночи. Потом придвинул к кровати маленький столик из красного дерева с ножками в виде ног сатира и водрузил на него свечу. После чего забрался под одеяло, положил голову в красном ночном колпаке на подушку и собрался спать.

Первым, что заставило его почувствовать себя неуютно, оказался звук в ногах кровати, совершенно отчетливый во время кратковременного затишья бури. Это был всего лишь тихий шелест занавесок, которые снова распахнулись. Дядя, открыв глаза, увидел, что они вновь свисают вертикально, открыв зеркало. Он сел в постели, почти ожидая увидеть нечто сверхъестественное между ними.

Однако в зеркале не отражалось ничего, кроме туалетного столика и другой темной мебели, а оконные занавески слегка колыхались от ярости бури. Огонь в камине горел ярко и весело. И дядя не захотел вставать, чтобы снова прижать занавески стулом. Возможно, порыв ветра, вырвавший дядю из подступающей дремоты, повторится вновь.

Он еще немного поспал, но теперь его потревожил звук, идущий, как показалось, со стороны стола, где стояла свеча. Уотсон не мог сказать, что это такое. Он знал только, что вздрогнул, проснулся и лежал в некотором изумлении. Затем отчетливо услышал звук, сильно его напугавший, хотя в нем не было ничего сверхъестественного – как будто громкий внезапный шлепок, от которого тяжелый подсвечник подпрыгнул. После чего все опять затихло. Минут десять дядя не мог задремать снова.

В следующий раз, когда он проснулся, это произошло само собой, странным, мирным образом, как иногда бывает. Мы открываем глаза, сами не знаем почему, совершенно спокойно, и тут же полностью просыпаемся. На этот раз Уотсон немного подремал, потому что пламя свечи трепетало и вспыхивало в серебряном подсвечнике. Огонь в камине все еще оставался ярким и бодрым, так что дядя закрыл свечу колпачком. Почти в тот же миг раздался стук в дверь и послышалось нечто вроде нарастающего шипения: «Тише-ш-ш!». И вновь мой дядя, нервный и встревоженный, сел в постели. Но он вспомнил, что запер дверь на засов. Все мы бываем такими закоренелыми материалистами в разгар встречи со сверхъестественным. Мысль о засове успокоила, Уотсон глубоко вздохнул и снова собрался спать. Но еще через минуту или две раздался более громкий и резкий стук в дверь, поэтому он инстинктивно крикнул строгим голосом: «Кто там?». Однако никакого ответа не последовало. Нервная реакция прошла. Думаю, дядя вспомнил, как часто, особенно в ненастные ночи, в домах можно услышать скрип или треск, напоминающий о гоблинах.

Глава VI

Вызов принят

Через некоторое время мистер Уотсон лег, повернувшись спиной к двери и лицом к столу с массивным старым подсвечником, закрытым колпаком, и в этом положении закрыл глаза. Но сон не хотел возвращаться. Дядю начали беспокоить всевозможные странные явления – я помню с его слов лишь некоторые.

Он почувствовал, как на кончик большого пальца надавил чужой палец – по его словам, это ощущение было очень отчетливым, словно под одеяло проникла чья-то рука, требуя внимания. Затем ему показалось, как что-то размером с крысу внезапно подпрыгнуло в середине подушки, прямо возле головы. Потом чей-то голос очень тихо произнес: «О!» – совсем рядом с затылком. Дядя был уверен, что все происходит на самом деле, но не мог понять, что это. Время от времени его охватывали странные судороги. И неожиданно средний палец на правой руке дяди легким игривым рывком оттянули назад, что ужасно его напугало.

Тем временем буря продолжала петь, выть и хрипло хохотать среди ветвей старых деревьев и дымовых труб. Дядя Уотсон молился и размышлял, как обычно делал, когда лежал без сна, но чувствовал, как взволнованно бьется сердце. Иногда ему мерещилось, что он окружен злыми духами, а иногда – что у него начинается лихорадка.

Однако он решительно держал глаза закрытыми и, подобно товарищам святого Павла, потерпевшим кораблекрушение, ждал наступления дня. Наконец его чувствами, похоже, овладела легкая дремота, потому что он проснулся – быстро и полностью, как и раньше. Внезапно открыл глаза, словно не спал ни минуты.

Огонь в камине все еще пылал красным светом – в его свете не было ничего странного. Массивный серебряный подсвечник, увенчанный высоким колпачком, как и прежде, стоял в центре стола из красного дерева. Однако, случайно взглянув на верхушку колпачка, дядя заметил нечто, заставившее его сильно засомневаться в своем рассудке.

Он увидел, как крошечная рука подняла колпачок, и из-под него выглянуло маленькое человеческое лицо – не больше ногтя большого пальца – с четкими пропорциональными чертами. На этом лилипутском лице застыла такая жуткая неподвижность, что мой дядя пришел в неописуемый ужас. Далее показалась пара крошечных ножек в коротких шелковых чулках и туфлях с пряжками, затем остальная часть фигуры… Ручки взялись за коленки, маленькие ножки начали вытягиваться и дотянулись до основания подсвечника. Ступни встали на столешницу и потянулись дальше, вниз, по ножке стола в виде ног сатира, пока не достигли пола. При этом они эластично расширялись и странно увеличивались во всех пропорциях. На полу ноги в обуви с пряжками уже приобрели обычный размер, как у хорошо сложенного взрослого мужчины. А кверху фигура сужалась, оставаясь в своих первоначальных сказочно маленьких размерах – как объект, отраженный в причудливо изогнутом зеркале.

Встав на пол, это существо увеличилось полностью – изумленный дядя не мог сказать, каким образом – до надлежащих пропорций. Существо стояло почти в профиль у кровати, превратившись в красивого и элегантного молодого человека в старинной военной форме, с маленькой кружевной треуголкой и плюмажем на голове. При этом вид у него был как у осужденного, которого собираются повесить – он пребывал в невыразимом отчаянии.

Мужчина с удрученным видом подошел к камину и на несколько секунд повернулся спиной к кровати и лицом к каминной полке. Дядя увидел, как в свете огня блеснула рукоять рапиры незнакомца. Затем, пройдя через комнату, человек приблизился к туалетному столику, видневшемуся через разделенные занавески в конце комнаты у изножья кровати. Огонь в камине пылал так ярко, что мой дядя видел странного мужчину довольно отчетливо, как если бы в комнате горел десяток свечей.

Глава VII

Ужас достигает кульминации

Под старинным зеркалом имелся выдвижной ящик. Дядя тщательно обыскал его днем в поисках бумаг. Но молчаливая фигура выдвинула ящик полностью, нажала на пружину сбоку, открыв в нем тайник, и вытащила оттуда пачку бумаг, перевязанных розовой лентой.

Все это время Уотсон смотрел на призрака в ужасе, не моргая и не дыша. До этого момента тот ничем не показывал, что знает о присутствии в комнате живого человека. Теперь же незнакомец впервые обратил мертвенно-бледный взгляд прямо на моего дядю с многозначительной, полной ненависти улыбкой, поднимая маленький сверток с бумагами тонкими пальцами. Затем он хитро подмигнул Уотсону и, казалось, надул одну из щек в пародийной гримасе, которая при других обстоятельствах была бы смешной. Дядя не знал, преднамеренная это гримаса или одно из тех ужасных искажений, которые постоянно нарушали пропорции фигуры, видимой будто через кривое стекло.

Фигура приближалась к кровати, становясь все более измученной и злобной. В тот момент ужас моего дяди почти достиг апогея. Он уже думал, что призрак сейчас уничтожит его. Но этого не случилось. Фигура вдруг бросилась в большое мягкое кожаное кресло с высокой спинкой, стоявшее по другую сторону камина, и поставила пятки на каминную решетку. За это время призрачный человек странно изменился, словно для него прошло не меньше двадцати лет. Ступни и колени, теперь все в бинтах, раздулись и опухли. Верхняя часть туловища тоже пополнела и оплыла. Когда-то красивое лицо сделалось мертвенно-бледным и злобным, покрылось глубокими старческими морщинами, бесцветные стеклянные глаза слезились. Прекрасная военная форма тоже исчезла, сменившись свободной серой шерстяной одеждой. Тут же на ней появились пятна грязи и дыры, сквозь которые проступала гниющая плоть, где ползали черви, то забираясь внутрь, то снова вылезая наружу. Но изменения все не заканчивались. Фигура начала бледнеть.

Мой дядя так любил свою трубку, что часто использовал ее для сравнения. И он говорил потом, что призрак выцвел до оттенка табачного пепла, а скопления червей превратились в маленькие извивающиеся искры вроде тех, что видны на краях сгоревшего листа бумаги. И вот сильным потоком воздуха от дребезжавшего под ветром окна к печной трубе ноги привидения как будто втянулись в камин. Вся его фигура, легкая, как пепел, унеслась вслед за ними и исчезла, взметнувшись вверх по старому широкому дымоходу.

Дяде показалось, что огонь внезапно потемнел, а воздух стал ледяным. Ужасный рев еще сильнее разбушевавшейся бури сотряс старый дом сверху донизу, звуча, как вопли кровожадной толпы, получившей новую долгожданную жертву.

Добрый дядюшка Уотсон частенько говорил: «Я был во многих страшных и опасных ситуациях в течение жизни, но никогда не молился с таким усердием ни до, ни после той ночи. Потому что сразу понял и до сих пор уверен в том, что видел призрак злобного капитана Уолшоу».

Заключение

Теперь следует отметить две любопытные подробности в рассказе моего дяди, который, как я уже упоминал, был абсолютно правдивым человеком.

Во-первых, восковая свеча, которую он взял из шкафа в гостиной и зажег у кровати в ту ужасную ночь. Согласно показаниям старого глухого слуги, проработавшего пятьдесят лет в Уолинге, она, несомненно, была той самой «священной свечой», которую вставили в руки умершей много лет назад хозяйки. На эту свечу старая ирландская карга, тоже давно скончавшаяся, произнесла странное заклятие против капитана, о котором я рассказывал.

Во-вторых, за ящиком под зеркалом действительно обнаружился второй потайной ящик, где были спрятаны копии тех бумаг, в краже которых дядя сначала подозревал адвоката. А позже открылись некоторые обстоятельства, которые убедили дядю в том, что старик собирался их сжечь и лишь немного не успел.

Весьма примечательна в этой истории еще одна деталь. Насколько мог понять мой дядя, никогда в жизни не видевший капитана Уолшоу, призрак имел хоть и гротескное, но несомненное сходство с этим негодяем в разные периоды его долгой жизни.

Уолинг был продан в 1837 году. Старый дом вскоре после этого снесли, а новый построили ближе к реке. Я часто задаюсь вопросом, ходили ли там слухи о привидениях, и если да, какие именно. Ведь старый дом был просторным и прочным, к тому же довольно красивым, и снос его, конечно, казался нецелесообразным.

Сделка сэра Доминика. Легенда о Дюноране

Ранней осенью 1838 года дела призвали меня на юг Ирландии. Погода стояла восхитительная, здешние пейзажи и люди были для меня в новинку. Отправив багаж почтовой каретой под присмотром слуги, я нанял хорошую лошадь на почтовой станции. Чувствуя себя настоящим первооткрывателем, преисполненный любопытства, я отправился в неторопливое путешествие в двадцать миль верхом по пустынной дороге. Живописная тропа вела меня мимо болот и холмов, мимо равнин, извилистых ручьев и разрушенных старинных замков.

Выехал я поздно и, проделав чуть больше половины пути, начал подумывать о том, чтобы сделать короткую остановку. Лошади требовалось отдохнуть и подкрепиться, так же как и ее всаднику.

Было около четырех часов вечера. Дорога, постепенно поднимаясь по крутому склону, превратилась в проход через скалистое ущелье между обрывистой горной грядой слева и каменистым холмом справа. В долине внизу расположилась маленькая деревушка. Крытые соломой домики прятались в тени гигантских буков. Сквозь их ветви из маленьких труб вился тонкий дымок горящего в печах торфа. Слева от меня на многие мили простирался, поднимаясь к горной гряде, заброшенный парк. Среди травы и папоротников вздымались изъеденные временем каменистые утесы, покрытые пятнами лишайника. Редкие деревья давали скудную тень этому парку. Вдали, за деревней, к которой я приближался, начинался лес, золотившийся яркой осенней листвой.

На спуске с холма тропа слегка петляла. Слева от нее возвышалась серая парковая стена, сложенная из рыхлого камня и увитая кое-где плющом. Неглубокий ручей, пересекавший дорогу, я перешел вброд. Приближаясь к деревне, на полпути к живописному горному склону я увидел мельком через просветы среди деревьев длинный фронтон старого разрушенного дома.

Печальная меланхолия этих руин пробудила мое любопытство. Добравшись до трактира с грубой соломенной крышей и с эмблемой святого Колумкилле[19] в мантии, с митрой и посохом, прибитой над притолокой, я передал лошадь на попечение слуги, а себе заказал хороший обед. Мои мысли вернулись к лесистому парку и разрушенному дому, и я решился на получасовую прогулку среди лесного уединения.

Называлось это место, как я выяснил, Дюноран. За воротами было несколько ступенек, далее тропа вела сквозь парк к полуразрушенному особняку. По ней я и отправился, наслаждаясь тишиной.

Длинная, поросшая травой дорога вела, петляя среди деревьев, к старому дому, укрытому в тени леса. Приближаясь к развалинам, она огибала край обрывистой долины, поросшей орешником, карликовым дубом и терновником. Безмолвный дом стоял впереди с широко открытой входной дверью, обращенной к темному ущелью, дальний край которого венчали высокие деревья. Такие же деревья росли и за домом, захватывая заброшенный двор и конюшни.

Я вошел в особняк и огляделся по сторонам, осматривая заросшие крапивой и сорняками коридоры. В комнатах с прогнившими потолками тут и там виднелась проходящая сквозь весь этаж длинная балка, темная и изношенная, с вьющимися по ней усиками плюща. Высокие стены с гнилой штукатуркой покрывали пятна и плесень, а в некоторых комнатах покачивались полуоторвавшиеся обветшалые деревянные панели. Почти лишенные стекол окна тоже были затемнены плющом. Над высокими печными трубами кружились галки, а с огромных деревьев, которые мрачными кронами нависали над расщелиной, оживленно галдели грачи.

Проходя по унылым коридорам, я заглянул только в несколько комнат, другие же исследовать не рискнул, потому что пол в них прогнил и обвалился. Мне стало любопытно, почему такому величественному особняку, расположенному посреди столь живописного пейзажа, позволили прийти в упадок. Я представил, каким гостеприимным местом он некогда был и какие шумные ночные застолья в нем могли устраивать.

Усевшись на ступеньки отлично сохранившейся большой дубовой лестницы, я смутно размышлял о бренности всего сущего под солнцем.

За исключением отдаленного хриплого крика грачей, ни один звук не нарушал глубокой тишины этого места. Я редко испытывал раньше такое всепоглощающее чувство одиночества. Воздух был неподвижен, не раздавалось даже шороха увядшего листа, падающего с ветки в коридор. Это безмолвие действовало угнетающе. Высокие раскидистые деревья вблизи здания погружали его в полумрак, добавляя этой меланхолии оттенок суровой торжественности.

В таком настроении я вдруг с неприятным удивлением услышал рядом с собой протяжный голос. Насмешливо и, как мне показалось, с издевкой он повторял: «Пища для червей гниль и мертвечина! Все в руках божьих».

В толстой стене находилось маленькое заделанное окно. В его темном углублении, глубоко в тени, я увидел человека с резкими чертами лица, который сидел там, свесив ноги. Его проницательный взгляд был прикован ко мне, он цинично улыбался и, прежде чем я оправился от удивления, заговорил снова:

– Если бы жизнь продавалась за деньги, остались бы жить лишь богатые.

– В свое время это был великолепный дом, сэр, – продолжил он, – Дюноран-Хаус, родовое имение Сарсфилдов. Сэр Доминик Сарсфилд был последним в роду. Он расстался с жизнью менее чем в шести футах от того места, где вы сидите.

Незнакомец легким прыжком опустился на землю.

Это был маленький горбун с резкими чертами темного лица. В руке он держал трость, концом которой указал на ржавое пятно на штукатурке стены.

– Вы видите эту метку, сэр? – спросил он.

– Вижу, – сказал я, вставая и глядя на него с любопытством в предвкушении чего-то стоящего.

– До нее примерно семь или восемь футов от земли, сэр, и вы не догадаетесь, что это такое.

– Думаю, что нет, – ответил я, – если только это не пятно от непогоды.

– Вы даже близко не угадали, сэр, – заявил странный человек с той же циничной улыбкой, покачивая головой и продолжая тыкать в отметину палкой. – Это брызги мозгов и крови. Они там уже лет сто и никуда не денутся, пока стоит стена.

– Значит, этот Доминик был убит?

– Хуже, чем убит, сэр.

– Неужели покончил с собой?

– Еще хуже, это дело рук воплощенного зла! Я старше, чем выгляжу, сэр, вы и представить не можете, сколько мне лет.

Незнакомец замолчал и посмотрел на меня, явно предлагая определить его возраст.

– Ну, я бы предположил, что вам около пятидесяти пяти.

Он засмеялся, взял щепотку табаку и сказал:

– Почти, Ваша честь, вы чуть-чуть промахнулись… В прошлое Сретение мне стукнуло семьдесят. Вы бы так не подумали, глядя на меня, правда?

– Честное слово, никогда бы не подумал! Мне и сейчас с трудом в это верится. Но даже и в этом случае вы можете не помнить, как умер сэр Доминик Сарсфилд, – заметил я, взглянув на зловещее пятно на стене.

– Нет, конечно, сэр, это случилось задолго до моего рождения. Но давным-давно здесь служил дворецким мой дед, и я много раз слышал от него, как сэр Доминик встретил свою смерть. После этого у имения не осталось хозяев, но за домом присматривали двое слуг, и моя тетя была одной из них. А я жил здесь с ней, пока мне не исполнилось девять лет и она не купила дом в Дублине. С тех пор здесь все пошло прахом. Ветер разрушил крышу, а доски прогнили из-за дождя. Мало-помалу за шестьдесят лет особняк стал тем, что вы видите. Но мне он все равно дорог – в память о прежних временах. Я редко хожу этим путем, но иногда все же заглядываю сюда. Не думаю, однако, что долго смогу навещать это древнее место. Мне и самому уже пора на покой.

– Вы переживете людей помоложе, – возразил я и, оставив эту банальную тему, вернулся к разговору о доме: – Не удивляюсь, что вам по душе это старое место. Здесь красиво, деревья такие величавые…

– Если бы вы увидели, какие орехи созревают в нашей долине! Думаю, это самые сладкие орехи во всей Ирландии, – с чувством ответил мой собеседник. – Вы бы оглянуться не успели, как набили бы ими карманы.

– А леса вековые! – продолжил я. – Во всей Ирландии я не видел ничего подобного!

– Э, Ваша честь, от тех вековых лесов мало что осталось! Когда-то, во времена моего отца, все горы здесь были покрыты лесами, а лес Мурроу был самым величественным. Огромные дубы, сэр, теперь таких не встретишь. Все вырублено и стало таким же голым, как дорога. Не осталось ничего, что могло бы сравниться с теми лесами. А вы, сэр, откуда ехали сюда? Из Лимерика?

– Нет. Из Киллалоу.

– Ну тогда вы проезжали как раз те места, где в прежние времена был лес Мурроу. Сразу за Лиснавурой, в миле от нее, где вздымается крутой утес. Именно там, в лесу Мурроу, сэр Доминик Сарсфилд и встретился с дьяволом, спаси господь его бедную душу! И встреча эта принесла ему только несчастье.

Эта история чрезвычайно заинтересовала меня, тем более что она связана с такими удивительными местами. Долго упрашивать моего нового знакомого не пришлось. Едва мы снова уселись, маленький горбун начал рассказывать:

«Поместье было в прекрасном состоянии, когда его унаследовал сэр Доминик. Он устраивал замечательные пирушки. Гуляли в этом доме от души, каждому гостю были рады! Всегда звучала музыка – любой волынщик находил здесь крышу над головой. Вино – отличного качества, из бочек! – лилось рекой, а пива и сидра хватило бы, чтобы пустить вплавь корабли. Свечей горело столько, что можно целый город спалить. Пиры продолжались все лето, пока погода не портилась и земля не размокала от дождя. Это было время, когда приближалась ярмарка Аллибал-Киллудин, и местным жителям приходилось забывать о развлечениях и заниматься свиньями и коровами. Но сэр Доминик и тогда продолжал веселиться. Нет ни одного способа избавиться от денег и поместий, которые он бы ни испробовал – выпивка, игра в кости, карты, скачки… И прошло не так много лет, когда поместье оказались заложенным, а сэр Доминик – в бедственном положении. На людях он храбрился, пока мог, распродавая собак и большую часть лошадей, затем объявил, что собирается отбыть во Францию. И действительно уехал на некоторое время, и в течение двух или трех лет о нем не было никаких вестей. Но однажды ночью в большое кухонное окно неожиданно раздался стук. Был одиннадцатый час вечера, и старый дворецкий Коннор Хэнлон, мой дедушка, сидел в одиночестве у камина, грея ноги. В ту ночь с гор дул пронзительный восточный ветер, он глухо свистел в верхушках деревьев и одиноко завывал в печных трубах».

Рассказчик взглянул на ближайшую трубу, видимую с его места, и продолжил:

«Поэтому дворецкий не сразу понял, что кто-то стучит в окно. Но вот он встал и разглядел лицо своего хозяина. Мой дедушка был рад видеть его живым и здоровым, потому что уже давно о нем ничего не слышал. Но к радости примешивалось сожаление: особняк за время отсутствия хозяина сильно изменился. Ведь только дворецкий и старый Джагги Бродрик присматривали за домом, да еще конюх. Больно было смотреть, как бедняга-хозяин возвращается в разоренное жилище.

Сэр Доминик пожал Кону руку и сразу заговорил:

– Мне нужно сказать тебе пару слов. Моя лошадь осталась у Дика в конюшне – возможно, она мне снова понадобится этой ночью, а может, уже никогда не понадобится.

И с этими словами он зашел в просторную кухню, взял табурет и сел, чтобы согреться у огня.

– Садись, Коннор, напротив меня, и послушай. И не бойся высказывать все, что думаешь.

Он задумчиво смотрел на огонь, протягивая руки к теплу, и выглядел очень усталым.

– А чего мне бояться, мастер Доминик? – отозвался мой дедушка. – Вы были хорошим хозяином для меня, и ваш отец тоже, упокой господи его душу. Честно вам признаюсь – и черт меня побери, если солгу, – я горой встал бы за любого Сарсфилда из Дюнорана, а тем более за вас, и у меня есть для этого все основания.

– Со мной все кончено, Кон, – возразил сэр Доминик.

– Боже упаси! – выдохнул мой дедушка.

– Поздно обо мне молиться, – продолжал его хозяин. – Последняя гинея ушла, и это старое поместье последует за ней. Его придется продать, и я сам не знаю, зачем приехал сюда – словно призрак, который в последний раз оглядывается, перед тем как уйти в темноту.

Потом сэр Доминик попросил дворецкого в случае его кончины передать кое-что его двоюродному брату Пэту Сарсфилду в Дублин. Это были дубовая шкатулка, стоявшая в чулане рядом с его комнатой, шпага и пистолеты, с которыми их дед воевал в Огриме, и еще две или три сохранившиеся вещи подобного рода.

– Кон, говорят, если дьявол ночью даст тебе денег, утром в кошельке ты не найдешь ничего, кроме камешков, щепок и ореховой скорлупы, – добавил он затем. – Будь я уверен, что нечистый играет честно, я заключил бы с ним сделку.

– Боже упаси! – испугался мой дедушка, вздрогнув, затем встал и перекрестился.