Дела репрессированных московских адвокатов

Почему и как я пригласил Бердяева Н.А. Его я знал лишь поверхностно, хотя встречался в Университете, на докладах в Юрид. о-ве, но близких отношений не было. На вечере Ильин, я слыхал, говорил между прочим, что ему и Бердяеву кем-то (кажется, тов. Каменевым) предложено организовать в Москве Дом Ученых (ныне Цекубу). Расспрашивать его подробно у меня не было времени. Но в то время я искал какой-нибудь службы или занятия по научной части помимо преподавания. Я запомнил это, заинтересовался и через несколько дней пошел к Ильину поговорить по этому поводу Он сказал, что детально этим делом занят Бердяев, что [мне] по этому вопросу необходимо обратиться к нему. Я зашел по этому вопросу к Бердяеву (он жил рядом со мной во Власьевском пер.). Раза два мы у него говорили по поводу Дома Ученых. Затем я пригласил его на второй вечер.

Професс. Силин и проф. Краснокутский были по одному разу в этот период времени, причем помню, что проф. Краснокутский еще спросил, не носит ли эта вечеринка какой-нибудь политический характер, на что я и ответил отрицательно.

Последняя вечеринка или вечер совсем уже не вышла. Я тогда, помню, позвал Бердяева и еще кого-то (но без Озерова) для того, чтобы составить окончательный план по Дому Ученых. Пришел только один Бердяев. После этого ни Бердяева, ни Ильина я никогда не видел, а в моем знакомстве с Озеровым произошел тоже очень значительный перерыв. Последнее время с Озеровым не встречался, его не видал.

Конечно, связь с крупной буржуазией, отношения знакомства с ней и деловые отношения не говорят в мою пользу. Я жалею, что у меня не хватило силы еще в то далекое время порвать всякую связь, но я буду [?] думать, что Коллегия ОГПУ примет во внимание, что все это было с лишком десять лет тому назад. В то время грани не так четко вырисовались, как они обозначились за последнее время. В то время все эти люди, бывавшие у меня, занимали общественное положение, некоторые даже видное, как, напр., Озеров, Ильин и Бердяев; почти все являлись советскими служащими. Моя связь с этой крупной буржуазией не была идеологической или родственной. Она явилась результатом деловых отношений, сложившихся незадолго до революции. Почти все время у меня была очень скромная юридическая практика как у адвоката. Моими клиентами были по преимуществу люди среднего достатка, и только в военный период 15–16 г. моя практика стала крупнее, так как в это время вообще появилось много дел и явилась нужда в адвокатах. Но ведь за это знакомство, за эту деловую связь с буржуазией, и именно той, которая была на инкриминируемых мне вечерах, я ведь уже поплатился, и поплатился очень серьезно. Я был в 20 г. под арестом, я был судим, я был приговорен к 5 годам условного наказания. Суть дела я уже объяснял. Некто Журинский, фабрикант, имевший фабрику в 17 и 18 годах, которого потом судили в 20 г. за целый ряд дел в связи с этой фабрикой, всюду размещал свои деньги. Между прочим, он давал свои деньги под векселя; дал их Коровину, Шереметьеву и Любимову; эти обратились ко мне за советом – будет ли законной сделка по векселю; ввиду того, что запрещения обмениваться векселями в то время не было, и вообще никогда не было запрещено, я ответил утвердительно. Помимо указанных лиц у него взяли по векселям очень многие лица (к которым я отношения не имел). Тогда вся эта буржуазия нуждалась в прямом смысле. Хотя в векселях значились и крупные суммы (десятки и сотни тысяч рублей), но в действительности реально это были незначительные суммы. Журинский объяснял, что векселя эти нужны ему и для учета под товары. Следствие вел уполномоч. ЧК О.М. Брик[196].

После приговора (20 г.) и по 28 г. моя судимость покрыта четырьмя амнистиями (4), разъяснением ВЦИКа и прямым указанием Угол. Кодекса, что лица, отбывшие условное наказание, считаются несудившимися. Закон нигде не говорит, что в последнем случае обвиняемый обязан для снятия судимости обращаться в суд или в какой-либо другой орган. Вскоре после приговора, месяца через три – пять, вышла первая амнистия (20 г.), по которой лица, приговоренные к условному осуждению, освобождаются от наказания. Затем кроме этой до 24 г. вышло еще две амнистии и закон о несудимости (Уг. Код.), в котором наше советское законодательство в противность законодательству западно-европейских держав порывает всякую связь с практиковавшейся в дореволюционное время и практикующейся сейчас на Западе системой т. н. «черных списков» и «волчьих паспортов». Вскоре после первой амнистии я обратился во ВЦИК за разъяснением и с просьбою о снятии судимости. Я получил разъяснение в том смысле, что я не лишен прав, могу всюду поступить на службу. (Это разъяснение, постановление должно быть у меня в моих бумагах.) Тем не менее, когда в 24 г. я хотел поступить в Коллегию защитников, я хотел еще что[-то] получить, иметь еще какое-то удостоверение об амнистии и несудимости. В Трибунал я не мог обратиться, т. к. его уже не было[197]. В архиве Губ. суда дела моего не было. Изложив обстоятельства дела, приложив справку об амнистии из ВЦИК, я обратился в МУУР[198] с просьбой выдать мне справку о моей судимости. Когда я пришел недели через две получить эту справку, то в справке значилось, что я несудим. Явилось ли это результатом моего заявления или вообще там не было сведений о судимости, но справка такая была выдана. Знаю, что когда Борис Дмитриевич Востряков, тоже судившийся по этому делу, пошел в МУУР взять справку о своей судимости, то он тоже получил такую же, как и я, справку. Востряков получил такую справку уже в 1927 или 28 году Такую же справку получил и Коровин Ив. Мих.

Несмотря на все это, я при поступлении в коллегию все-таки не скрыл о своей судимости. Полагая, что я имею право (формальное) писать, что я несудим, я написал это в анкете, с отдельным заявлением в президиум коллегии (это заявление находится в моем деле в Президиуме Коллегии, и еще недавно я его видел), подробно описал свое дело и меру наказания, наложенную тогда на меня судом. Мало того, я приложил к заявлению и копию справки бывш. след. О.М. Брика по моему делу. Почему я обратился к Брику и почему он мне дал ее? Насколько помнится, к нему обратилось по этому вопросу какое-то учреждение, где я служил и где я тоже не скрывал этого обстоятельства. Кажется, это был Совет Народных Судей (Совнарсуд), где в течение полугода я был консультантом. Ответ (он в копии находится в Президиуме, а в подлиннике или дома, или в каком-нибудь учреждении) приблизительно был тот, что я там не сделал никакого аморального или уголовного в общепринятом смысле поступка, что я дал советы, которые с формальной стороны были правильны, но что привлечь меня к ответственности он был вынужден ввиду моей прикосновенности к основной группе обвиняемых. Таким образом я имею основание думать, что приговор 20 г. был вызван именно моей прикосновенностью, моей деловой связью с представителями крупной буржуазии, которые были у меня на инкриминируемых двух вечерах. Еще тогда в Трибунале поднимался этот вопрос, мое знакомство с ними и деловые сношения были рассмотрены судом, и мне был вынесен приговор. То, что мое участие в этом деле было несерьезное, доказывает и самый приговор (условный), вынесенный в самое острое революционное время не судом, а Трибуналом.

Сейчас мне предъявлено обвинение по 58-й ст. У. К. Я лично позвал знакомых совсем не для организации какого-либо политического о-ва. Вмешиваться активно или организационно в политику я всегда избегал. О существовании какой-либо организации в настоящее время я не слыхал. Круг моих знакомых начиная с 20 г., все сокращаясь, свелся почти на нет. Последние годы я почти никуда не ходил в гости и никаких знакомств не заводил, лишь изредка приглашал своих сослуживцев по коллегии и пр. Никого никогда я не приглашал в целях организовать к/р сообщество. Все последние годы я хотел, искренне старался быть вполне советским работником, и мне думается, что я был таковым и надеюсь им остаться.

Сведения о моей работе могли бы дать [текст обрывается]

Владимир Короленко [подпись] 7/7-30 г.

л. д. 59

Постановление о привлечении в качестве обвиняемого

1930 года июня 14 дня Уп. 9 отд. К.Р. Отд. ОГПУ Ключарев, рассмотрев следственный материал по делу № 85569, нашел, что Короленко Владимир Юлианович состоял в контрреволюционной организации, преследовавшей свержение советской власти и установление монархического строя. Кроме того, предоставлял свою квартиру для контрреволюционных собраний.

Из вышеизложенного устанавливается, что гр. Короленко Владимир Юлианович достаточно изобличается в контрреволюционной деятельности, а потому на основании 128 ст. Уголовно-Процессуального Кодекса постановил:

арестованного Короленко Владимира Юлиановича привлечь в качестве обвиняемого по 58–11[199] статье Уголовного Кодекса…

Согласен: Нач. 9 отд КРО ОГПУ [подпись нрзб] Утверждаю: Нач. КРО ОГПУ [подпись нрзб]

Настоящее постановление мне объявлено:

В. Короленко [подпись]

л. д. 60—61

Протокол допроса Короленко Владимира Юлиановича

23 июня 1930 года

В 1919 году я устраивал у себя товарищеские вечера (раза три, не более), на которые мною приглашались профессора Озеров, Ильин, Бердяев (последние два высланы за границу в 1923 году [нрзб]), Силин и Краснокутский, б. крупный домовладелец Коровин, б. прис. поверенный Шереметьевский (тесть б. в. к. Кирилла Александровича[200]), Иван Иванович Троицкий (преподаватель [нрзб] шк. II ступ. и проживавший вместе со мной в одной квартире), некто Найденов (с. быв. торговца) и другие лица, фамилии которых я в настоящее время вспомнить не могу

Организация мною приведенных встреч не носила политического характера. В этом я преследовал цель завязать и поддерживать знакомство среди профессорского круга лиц, т. к. я сам был в то время тоже преподавателем – то считал это знакомство для меня необходимым.

Присутствие вышеуказанных лиц у меня на квартире во время встреч или вечеринок я не старался использовать в политическом смысле. Что же касается остальных – то я не обнаруживал с чьей бы то ни было стороны даже попыток к использованию созданной обстановки в организационном отношении (подразумевая политическую организацию в контрреволюционном смысле), это находит свое подтверждение в том, что никакие разговоры в то время – за исключением чисто обывательского характера – не имели места.

Проф. Озеров принимал в этих разговорах энергичное участие, на что было обращено внимание всех присутствовавших – в особенности в части рассказов о спиритических явлениях. Последнее явилось в один из вечеров основанием к тому, чтобы практически заняться спиритизмом, но это было мною прекращено.

Озерова я знаю начиная с 1900 г., т. е. со времени моего поступления в Университет. Будучи еще студентом, я бывал у Озерова несколько раз на квартире. Посещения эти были связаны с ведением не только мной, но и прочими студентами семинарской работы. С 1905 г. и по 1919 г. я с Озеровым нигде не встречался. Состоя преподавателем вечерних курсов по финансовому праву и политэкономии (с [нрзб] по 1921 г.), в 1919 г. я встретил надобность в указании необходимой мне для работы литературы, с каковой целью обратился к Озерову. С этого момента, можно считать, мое знакомство с Озеровым восстанавливается и продолжалось до 1925–1926 г., к тому же с большими перерывами.

Касательно знакомства с Бердяевым и Ильиным могу сказать следующее.

С проф. Ильиным я учился в одной гимназии, откуда и знали друг друга, через посредство которого я познакомился с проф. Бердяевым. Последнее совпало с предложением, данным им, как мне помнится, т. Каменевым – организовать «Дом Ученых». Меня лично Ильин направил по этому вопросу для переговоров к проф. Бердяеву, с которым до того времени, т. е. до организации «Дома Ученых», не имел близкого знакомства. О личных финансовых вопросах, связанных с прошлым Озерова (он, как мне известно, был участником многих акционерных обществ), мне с ним разговаривать не приходилось. После революции, примерно в 1925–1926 г., Озеров состоял вкладчиком в Москов. О-ве Взаимного Кредита, но с ликвидацией последнего Озеров ничего не получил, потеряв от 10 до 20 тысяч рублей. Это мне известно из дела названного Общества, в каковое я был приглашен 7-й группой вкладчиков – для ведения их дела в судебном порядке. В названную же группу и был отнесен Озеров. Назначенная мне денежная компенсация Р. 100 (сто рублей) до сих пор не получена. В судебном процессе я никакого участия не принимал.

Имел ли Озеров акции на хранении в каких-либо иностранных банках, я точно не знаю, но в то же время можно предположить, что поскольку Озеров являлся в мирное время акционером в ряде торгово-промышленных предприятий, владельцы которых после Октябрьского переворота бежали за границу, то если акции оставались в распоряжении владельцев, то, следовательно, они могли быть ими захвачены.

В 1919 году я привлекался к судебной ответственности Московским Трибуналом за содействие, оказанное Коровину, Любимову и Шереметьевскому[201], в получении ими денег по векселям от фабриканта Журинского. Последний Трибуналом приговорен к высшей мере наказания (расстрелян), я же получил условно пять лет.

Ни с кем из чиновников иностранных посольств, находящихся в СССР, – связи никакой не имел. Денег я из-за границы ни от кого не получал. Частной переписки ни с кем не вел, за исключением деловой переписки, связанной с делом английской фирмы «Норзерн Азиатик Компани» [?], что было поручено мне Президиумом Московской Коллегии Защитников.

Среди моего круга знакомых фамилии Никитина нет.

Виновным себя в принадлежности к какой-либо контрреволюционной организации, а также в предоставлении своей квартиры для собраний с контрреволюционными целями не признаю.

Больше добавить ничего не могу. Показания мне прочитаны (записано с моих слов верно) —

В. Короленко [подпись]

Считаю необходимым добавить, что с Бердяевым и Ильиным после вышеуказанных вечеров я не встречался.

В. Короленко [подпись]

Арх. № Р-40164, т. 2

л. д. 118

Выписка из протокола заседания Коллегии ОГПУ (судебное)

от 13 августа 1930 года

Слушали:

Дело № 85569 по обвин. гр. гр.[202]

<…>

Короленко Владимира Юлиановича по ст. 58/11, 58/4, 58/8.

<…>

Постановили:

<…>

20. Короленко Владимира Юлиановича, – приговорить к расстрелу, с заменой заключением в концлагерь, сроком на десять лет.

<…>

Имущество всех вышеупомянутых осужденных конфисковать.

<…>

Секретарь Коллегии ОГПУ: [подпись нрзб]

Дело Альфонса Эрнестовича Вормса (1868–1939)

Альфонс Эрнестович Вормс происходил из старого рода балтийских немцев; его отец получил в конце 1860-х годов место управляющего большой усадьбой в Тульской губернии, где и родились Альфонс Эрнестович и его младшие сестры, Берта и Альма. Альфонс закончил немецкую гимназию в Риге и в 1886 году поступил на юридический факультет Императорского Московского университета – где, впрочем, интересовался «главным образом вопросами истории и филологии»[203]. Проработав после окончания около года кандидатом на судебные должности в Риге, Вормс, оставленный при Московском университете «для приготовления к профессорскому званию по кафедре римского права сроком на два года», оказался вынужден «позаботиться о дополнительном заработке и записаться в адвокатуру», став помощником присяжного поверенного – в течение трех лет его патроном был С.А. Муромцев[204]; Вормс принимал участие в работе «консультации помощников присяжных поверенных при съезде мировых судей» – одного из проектов «бродячего клуба», возникшего в начале 1890-х годов по инициативе В.А. Маклакова[205] (друга Вормса еще по университету), Н.К. Муравьева, П.Н. Малянтовича и других.

А.Э. Вормс. 1930

В начале 1900-х Вормс продолжил свое юридическое образование в университетах Парижа, Рима и Берлина, а вскоре начал преподавать сам – сначала в Санкт-Петербургском политехническом институте, с 1906 по 1911 год – в ИМУ, затем в Университете Шанявского и других частных учебных заведениях. В 1909 или 1910 году он получил статус присяжного поверенного – к 1916 году под его началом работали уже 11 помощников. В это время Вормс много писал (в том числе для либеральной газеты «Русские ведомости» – с 1912 года он вошел в состав ее редакции). Научная библиография Вормса весьма обширна; пожалуй, наиболее авторитетным его трудом был комментарий к гражданскому законодательству 1913–1914 годов. (Вормс был одним из двух соредакторов), а также статья «Реформа крестьянского землевладения и гражданское право» (1910). Вормс считается основоположником и теоретиком целой правовой дисциплины, или отрасли, которую он назвал «крестьянским правом».

После октября 1917 года Вормс совмещал преподавание множества курсов в МГУ (система римского права, гражданское, международное частное, земельное и банковское право) с консультированием целого ряда ведомств, включая Наркомат торговли и Госбанк СССР. Он много публиковался в специализированных правовых изданиях и входил в редколлегии некоторых из них. Наконец, в 1925 году Вормс вступил в Московскую коллегию защитников.

Вормс, высококвалифицированный юрист, владеющий несколькими языками (с родным немецким), пользовался большим спросом во времена НЭПа и расцвета иностранных концессий. Он консультировал предприятия «друга Советской России» Арманда Хаммера, шведскую компанию АСЕА, ас 1932 года – «Лабораторию Лео» (она же «Лео Дрезден» и «Хлородонт»), концессию немецкой компании, в то время крупнейшего производителя зубной пасты в Европе. В мае 1928 года Вормс был одним из 16 защитников по «Шахтинскому делу». Среди 53 обвиняемых в этом показательном процессе было четверо германских подданных. Посольство Германии требовало допустить к делу немецких адвокатов; когда посольству в этом было отказано, Московская коллегия защитников выделила, по согласованию с властями, знающих немецкий советских защитников. Вормс защищал, по официальным сведениям, одного, а согласно его показаниям – двоих монтеров, командированных в «Донуголь» для установки и наладки оборудования фирмы AEG (один был оправдан, а второй получил год лишения свободы! условно). Еще до процесса Вормс написал заявление об увольнении из МГУ, ссылаясь на свой преклонный возраст (ему исполнилось 60 лет). Вскоре его уволили и с большей части постов в государственных учреждениях.

После Шахтинского процесса Вормса пригласил на должность постоянного (хотя и внештатного) консультанта консульский отдел германского посольства, который он и раньше время от времени консультировал по разным правовым вопросам. Остался он на этой работе и после прихода к власти в Германии Гитлера в 1933 году, когда отношения между СССР и Германией быстро испортились. В 1936 году он стал подумывать об уходе и замечать за собой слежку, но найти другую работу не успел – 4 ноября 1936 года Вормса арестовали.

А.Э. Вормс с сыном Георгием на даче в Ухтомской. Сер. 1920-х гг.

Все обвинения были, судя по всему, основаны на агентурных сведениях: ни одного свидетеля следствие не допросило, а обвинительное заключение и приговор основаны исключительно на показаниях самого Вормса, который, однако, виновным себя не признал, последовательно отстаивая позицию, согласно которой он консультировал германское посольство как юрист, пользуясь открытыми источниками, а закрытыми не мог бы воспользоваться даже при желании, так как не имел к ним доступа. 4 мая 1937 года Военный трибунал Московского военного округа признал его виновным, но не по первой, как просило обвинение, а по второй части статьи 58-6 УК РСФСР – за передачу сведений, «не составляющих по своему содержанию специально охраняемой государственной тайны, но не подлежащих оглашению», назначив минимально возможное наказание – три года лишения свободы, причем, «учитывая его преклонный возраст», с отбыванием наказания «в общих местах заключения». Кассационная жалоба Вормса была оставлена Военной Коллегией Верховного Суда без удовлетворения.

«Общие места заключения» из приговора оказались абстракцией – для отбывания наказания Вормс был этапирован в Сиблаг. Мы знаем об этом из его писем, сохранившихся в семейном архиве. Первое из них датировано 12 августа 1937 года, то есть еще до рассмотрения кассационной жалобы, – Альфонс Эрнестович в нем выражает надежду на «ликвидацию» своего дела. В качестве обратного адреса указан Ново-Ивановский лагпункт недалеко от города Мариинска (тогда Западно-Сибирского края, а сейчас Кемеровской области). В начале сентября состояние здоровья Вормса ухудшается, и его помещают в лагерный стационар, а еще через неделю – в больницу в Мариинске. После этого семья в течение года по неизвестным причинам не получала от него писем. А 2 октября 1938 года Вормс отправил жене письмо, написанное на больничном бланке, в котором сообщал: «Дорогая Аня, я попал в сложное положение… меня в этапном порядке отправили из Мариинска в Москву в Бутырки. Но в Новосибирске нашли, что я слишком слаб для дальнейшего следования, и меня поместили в больницу».

Ровно в этот день особая тройка при Управлении НКВД по Новосибирской области приговорила Вормса к расстрелу. В чем состояло обвинение – неизвестно, кроме того, что он обвинялся по ст. 58-6-11, то есть за «всякого рода организационную деятельность, направленную к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе контрреволюционных преступлений». Но именно в это время по всему ГУЛАГу были развернуты так называемые «национальные кампании» – то есть планомерное уничтожение заключенных (осужденных и подследственных) определенного этнического происхождения. 15 сентября 1938 года было принято постановление Политбюро ЦК ВКП(б) о создании с этой целью «особых троек». В подлежащие репрессированию «национальные контингенты» входили и немцы. Только в этот день, 2 октября 1938 года, тройка при УНКВД по Новосибирской области вынесла приговоры в отношении почти сотни человек (многие из них – немцы по национальности); большинство приговорили к высшей мере наказания, часто по той же статье, что и Вормса.

Плохо работающие репрессивно-бюрократические каналы и «сложное положение», благодаря которому он оказался в новосибирской тюремной больнице, спасли Вормса от расстрела: несмотря на то что «особая тройка» заседала, скорее всего, в нескольких километрах от тюрьмы № 1, в больнице которой (то есть в ведении того же НКВД) Альфонс Эрнестович находился как минимум до начала ноября, о его местонахождении почему-то никому не было известно. Между тем из последующей переписки по делу (хранится в УФСБ России по Кемеровской области) известно, что Вормса этапировали в Москву из Мариинска еще 23 сентября 1938 года.

По какой причине это произошло – точно не известно, но можно предположить, что «вызов» в Москву был связан с так называемым «делом о контрреволюционной (кадетской) фашистской группе в среде научно-юридических работников города Москвы», разработкой которого НКВД занимался с начала 1938 года. Одним из фигурантов дела был Сергей Андреевич Котляревский, один из основателей кадетской партии и профессор юридического факультета ИМУ с 1910 года. Котляревский дал показания против нескольких десятков человек, а 2 сентября (за три недели до распоряжения об этапировании Альфонса Эрнестовича в Москву) – против Вормса[206], прямо назвав его «резидентом немецкой разведки».

Каких-либо протоколов допросов или очных ставок с участием Вормса в 1938 году на сегодняшний день обнаружить не удалось. Видимо, это связано с тем, что после этапа из Новосибирска состояние здоровья Вормса не позволяло его допрашивать. Когда именно происходило это этапирование, мы не знаем. Последнее сохранившееся письмо Вормса из Новосибирска датировано 4 ноября 1938 года. А согласно выданной его жене Анне Дмитриевне справке, Альфонс Эрнестович скончался в больнице Бутырской тюрьмы 23 марта 1939 года; в качестве причины смерти указан «артериосклероз».

Анна Дмитриевна вместе с двумя старшими дочерями и сестрой мужа Бертой Эрнестовной были в конце 1942 года высланы в Среднюю Азию как лица немецкой национальности и вернулись в Москву только в 1956 году. Единственным членом семьи, не подвергшимся репрессиям, была младшая дочь Анна – в момент высылки матери и сестер она находилась на студенческой практике в Московской области.

В 1943 году Научная библиотека МГУ приобрела у Анны Альфонсовны огромную библиотеку А.Э. Вормса (около 11 тысяч томов). Под названием «Личная библиотека Вормса» это собрание хранится в Отделе редких книг и рукописей.

Дело № Р-39320[207]по обвинению Вормса Альфонса Эрнестовича

л. д. 5

Анкета арестованного

<…>

6. Профессия и специальность: юрист и экономист

7. Место службы и должность или род занятий: Германская концессия «Лаборатория Лео»[208], Москва, Ольховская 16

<…>

9. Социальное происхождение, род занятий родителей и их имущественное положение: служащий страхового общества

10. Социальное положение: служащий

а) до революции: преподаватель высших учебных заведений

б) после революции: с 1917–1929 – профессор 1 Моск.

Госуд. Университета, затем с 1929 – служащий в концессии <…>

16. Каким репрессиям подвергался при Соввласти: судимость, арест и др. (когда, каким органом и за что): не было

17. Состав семьи:

жена – Анна Дмитриевна, дом. хоз.

сын Георгий – студент;

дочь Ирина – студентка;

дочь Елена – студентка;

дочь Анна – ученица 9 класса десятилетки – все прожив. в моей квартире

Подпись арестованного А. Вормс [подпись] [подпись нрзб] 5.XI.1936

л. д. 8

Постановление

об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения

<…>

Город Москва, 1936 г. ноября 21 дня. Я, Самсонов, пом. нач. 12 отделения Особого отдела Главного Управления Государственной безопасности НКВД,

рассмотрев следственный материал по делу № 10923 и приняв во внимание, что гражданин Вормс Альфонс Эрнестович, 1868 год. рожд., русский гражданин СССР, достаточно изобличается в том, что