Дела репрессированных московских адвокатов

л. д. 392

Выписка из протокола

Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 25 апреля 1931 г.

Слушали:

26. Пересмотр дела № 102749/102760 гр. Динесман Иосифа Юлиановича, приг. пост. Ос. Сов. от 13/12-30 г. к лиш. права прож. в 6 п., СКК, Дагестане и погран. окр. сроком на три года, считая срок с 11/8-30 г.

Постановили:

Во изменение прежнего постановления Динесман Иосифа Юлиановича лишить права проживания в Московской и Ленинградской обл. на оставшийся срок.

л. д. 440

Выписка из протокола

Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 23 августа 1931 г.

Слушали:

Пересмотр дела № 102749/102760 гр. Динесман Иосифа Юлиановича, приг. пост. Ос. Сов. от 13/12-30 г. к лиш. права прож. в 6 п., СКК, Дагестане и погран. окр. сроком на три года. Постан. Ос. Сов. от 24/4-31 г. во изм. прежн. пост. лиш. права прож. в Московской и Ленинградск. област. на оставшийся срок.

Постановили:

Прежнее постановление отменить. Динесман Иосифу Юлиановичу – разрешить свободное проживание по СССР.

Дело Владимира Юлиановича Короленко (1881–1937)

В.Ю. Короленко – выпускник Императорского Московского университета. 1904

Владимир Юлианович Короленко принадлежал к большой семье, самым известным представителем которой был его дядя, писатель В.Г. Короленко, но детство и юность Владимира Юлиановича были одинокими – он потерял мать четырехлетним ребенком, а братья и сестры отца были сосланы за революционную деятельность и жили в городе Глазове (нынешняя Удмуртия). В 1887 году отец и сын Короленко перебрались из Петербурга в Москву; в 1895 году Юлиан Галактионович перенес инсульт, оставивший его частично парализованным, а в 1904 году, когда его сын окончил Московский университет и стал помощником присяжного поверенного, скончался.

Особенной известностью присяжный поверенный (с 1909 года) Короленко не пользовался; с 1913 года он начал преподавать в коммерческом университете Зыбина, а после октября 1917 года целиком посвятил себя преподаванию. Этот период его жизни подробно освещен в приводимых ниже показаниях. В 1924 году Короленко вступил в МКЗ, совмещая адвокатуру с работой экономистом в государственном акционерном обществе «Комитет Северного пути». В 1928 году он был один из 16 защитников в «шахтинском» процессе. Короленко защищал четверых из более чем 50 обвиняемых; двое из них получили в итоге 8 лет, а двое – 5 лет лишения свободы. В апреле или начале мая 1930 года его самого арестовали по так называемому делу контрреволюционной монархической организации «Русский национальный союз» (РНС).

По версии ОГПУ, в конце 1920-х годов группа представителей технической интеллигенции «на почве общего недовольства политикой советской власти, в итоге неоднократных встреч для совместного обсуждения злободневных политических вопросов, пришла к мысли о необходимости создания подпольной организации для активной борьбы с советской властью»[166]. В деле (по нему проходили более 50 человек) имеются, например, такие показания:

«Обсуждая функции боевой части организации, Захаров, Чачин и я говорили о необходимости взрыва Большого театра в тот момент, когда в нем будет происходить какой-нибудь съезд или же заседание, на котором присутствует правительство. Поднимался вопрос о том, чтобы совершить теракт путем бросания бомбы. Захаров развивал перед нами план совершения тер-выступления при помощи сильнодействующих бактерийных бацилл».

«Изыскивая и продумывая меры и возможности совершения терактов, я высказывал мысль о том, что можно было бы в водопровод Кремля пустить какие-либо ядовитые вещества, бактерийные разводки, например, чумы и таким образом уничтожить почти всех представителей советской власти и партии, проживающих в Кремле»[167].

РНС якобы устанавливал связи с другими монархическими организациями, рассматривая их как свои «филиалы». Одним из них была группа «крупнейшей московской буржуазной профессуры»: востоковеды А.Н. Петров[168], М.Г. Попов[169]и А.Е. Снесарев[170], инженер, в прошлом профессор-химик Ф.И. Кругликов[171] и экономист И.Х. Озеров. Отдельную, хотя и пересекавшуюся частично с остальными, группу в деле РНС составляли члены нелегальной масонской ложи «Гармония».

Вероятно, именно показания Озерова (его арестовали еще в январе) стали причиной ареста Короленко. Конкретные обвинения в его адрес на сегодняшний день неизвестны, но общее представление о них можно составить по показаниям Короленко – несколько его встреч и «вечеринок» с участием Озерова, а также высланных в 1922 году из России И.А. Ильина и Н.А. Бердяева, были расценены следствием как участие «в контрреволюционной организации, преследовавшей свержение советской власти и установление монархического строя». За день до вынесения приговора Короленко допросили и по «делу общественников» (его упоминает в своих показаниях агент ОГПУ И.Н. Гринберг).

13 августа 1930 года 15 обвиняемых по «делу РНС» (включая Озерова, Попова, Снесарева и Кругликова) были приговорены к расстрелу, но Озерову, Попову и Снесареву впоследствии заменили расстрел на 10 лет концлагеря. Еще пятеро, включая Короленко, – к расстрелу с одновременной заменой на 10 лет концлагеря, двенадцать – просто к 10 годам лишения свободы, остальные – к меньшим срокам. Короленко осудили по частям 4 (оказание помощи международной буржуазии), 8 (терроризм) и 11 (организационная контрреволюционная деятельность) ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР.

Для отбывания наказания Короленко был этапирован в Соловецкий лагерь особого назначения. В это время там уже около двух лет находился 24-летний Дмитрий Сергеевич Лихачев, впоследствии знаменитый филолог и искусствовед, осужденный на пять лет концлагерей за контрреволюционную деятельность. Короленко и Лихачев подружились, и через много лет Лихачев вспоминал о Короленко:

«Передо мной стоит лицо – чуть ироническое, готовое к общению, но далеко не полному. Характерный рот, который напоминал мне нос лодочки или горлышко сосуда, готового пролиться каким-нибудь интересным рассказом, – рассказом, но не беседой, не задушевными размышлениями. Была в нем какая-то невидимая стена, за которую он не пускал к себе собеседника… На левой руке у него не хватало безымянного пальца, и вся кисть левой руки от этого была очень выразительной: клешня? Когда он что-нибудь рассказывал из своего адвокатского опыта и, жестикулируя, опускал левую руку, – это означало, что он ставил окончательную точку в своем рассказе. А рассказы его всегда имели заключение: вероятно, подводить заключение – адвокатская привычка.

Камень Лихачева и Короленко на Соловках. Фото О. Бочкаревой

Мы решили увековечить свое пребывание на Соловках. Короленко достал молоток и зубило, и мы отправились в лес по Муксаломской дороге искать подходящий камень, чтобы выбить наши фамилии. Камень нашли направо от дороги. Местность была холмистой. Холмы были длинные, и между длинными холмами тянулось длинное узкое озеро. На самой высокой точке одного из холмов лежал валун. Помнится, в длину метра три-четыре (это очень приблизительно), а в высоту достигавший наших плеч (это уже более точно). Мы стали выбивать наши фамилии. Работа была тяжелой. Были мы там дважды. Успели выбить: "Корол" – сверху и "Лихач" снизу – величина букв примерно с ладонь…

Очень я жалел, что не удалось нам добить наших фамилий, и просил закончить работу Владимира Юльяновича. Впоследствии он сообщил мне через кого-то на Медвежью Гору, что надпись закончил.

А на Медвежьей Горе мне рассказали, почему у Владимира Юльяновича нет пальца. Он сам отрубил его, раскаиваясь в том, что на следствии кого-то оговорил, или что-то подписал, или как-то иначе вел себя недостойно. Вот почему он был замкнут и часто повторял, что по освобождении будет добиваться службы смотрителем на маяке вдали от людей…»[172]

Руководствуясь лаконичными (и, как выяснилось, не совсем верными) указаниями Лихачева, сотрудницы Соловецкого музея-заповедника М.А. Луговая и О.В. Бочкарева сумели в 2004 году найти тот самый камень, который остается одним из немногих «индивидуальных» материальных памятников советской лагерной жизни 1930-х.

19 августа 1937 года нарком государственной безопасности Ежов распорядился начать «операцию по репрессированию наиболее активных контрреволюционных элементов из числа содержащихся в тюрьмах ГУГБ, осужденных за шпионскую, диверсионную, террористическую, повстанческую и бандитскую деятельность, а также осужденных членов антисоветских партий… и прочих контрреволюционеров, ведущих в тюрьмах ГУГБ активную антисоветскую работу»[173]. Тем же распоряжением были установлены «лимиты» на каждое учреждение – для Соловецкого лагеря он составил 1200 человек. На каждого из таких «репрессируемых» начальники тюрем должны были составить справки, после формального рассмотрения которых «тройками при Ленинградском УНКВД» они подлежали расстрелу. 1111 заключенных были в октябре 1937 года перевезены на материк, в Медгору (нынешний Медвежьегорск), откуда их вывозили на грузовиках в лес и расстреливали из револьверов – примерно по 200 человек за ночь. Короленко был убит 3 ноября 1937 года. Место расстрелов и захоронений жертв этого «первого соловецкого этапа», урочище Сандармох, было обнаружено в 1990-е годы сотрудниками петербургского и петрозаводского отделений «Мемориала» под руководством Ю.А. Дмитриева.

В.Ю. Короленко был реабилитирован в 1991 году.

Следственное дело

Арх. № Р-40164[174], т. 18

[Надпись на обложке:]

К.-р. монархическая организация «Русский национальный союз» – 1930 г. (Следственные материалы)

л. д. 50—51

Протокол допроса

Короленко Владимира Юлиановича

О.Г.П.У.

ОТДЕЛ: К-Р-О

1930 г. мая мес. 10 дня я, пом. нач. 7 отд. Контрразведыва-тельн. отдела ГПУ Гирин А.М.[175] допрашивал… Короленко В.Ю.

<…>

4. Происхождение (откуда родом, кто родители, национальность, гражданство или подданство):

г. Ленинград, отец был литератором[176], русский, гр. СССР.

5. Местожительство: Сивцев Вражек д. № 9, кв. № 4

6. Род занятий: Гос. Акц. Об-во «Ком[итет] Северн[ого] пути»[177], экономист

7. Семейное положение:

В браке не состоит. Сестры: София Влад.[178] 40 лет – занимается изд. соч. Вл. Гал. Короленко (дяди), Наталия Влад. 37 л. – хранитель музея им. Короленко – обе живут в Полтаве.

8. Имущественное положение: недвижимости не имел.

9. Образовательный ценз (первонач. образование, средняя школа, специальн., где, когда и т. д.):

Среднее – 5 моск. гимназия, высш. – Моск. Университет по юридическому факул. – 1904, Институт Сов. права – 1923—5 г.

10. Беспартийный

11. Где жил, служил и чем занимался:

а) до войны 1914 г.: в Москве, адвокатурой и преподаванием в средн. школе.

б) с 1914 г. до Февральской революции 17 года: то же

в) где был, что делал в Февральскую революцию 17 г., принимал ли активное участие и в чем оно выразилось: то же, участия не принимал.

г) с Февральской революции 17 г. до Октябрьской революции 17 г.: то же

д) где был, что делал в Октябрьскую революцию 17 г.: то же

е) с Октябрьской революции 17 г. по настоящий день: то же до 1924 года, член кол. защитников до 1930 г. С 10.04.30 – «Комсеверпуть»

12. Сведения о прежней судимости (до Октябр. революции и после нее): был арестован в 1919 году в Москве 1 месяц, в связи с делом Журинского.

Записано с моих слов верно, записанное мне прочитано

В.Короленко [подпись]

Показания по существу дела

С Ив. Христ. Озеровым[179] я знаком еще со времени моего пребывания студентом Моск. Университета. После окончания Университета, предполагая заниматься науками финансовыми и экономическими, я бывал несколько раз у Озерова, так же как и у других профессоров политико-экономистов. Затем, занявшись адвокатской деятельностью, связь с ним прекратилась. Во время импер. войны, когда я стал преподавателем ком. училища Зыбина, я стал иногда заходить за справками и советами к Озерову и другим профессорам. В 1918 и 1919 годах Озеров несколько раз бывал у меня, а я бывал несколько раз у него. Особенно близким знакомым я с Озеровым не был, и посещения наши друг друга носили случайный характер. Никаких встреч у меня на квартире, у пр. Озерова с другими профессорами не было, за исключением одной вечеринки, на которой было много народа, человек 15, и среди которых присутствовали: Ильин Иван Александрович[180] (кажется, как участник тактического центра выслан за границу, за что именно, твердо не знаю), Хвостов Вениамин Михайлович (покончил самоубийством в 24 году)[181], Силин Ник. Дмитриевич (экономист Госплана)[182], Краснокутский[183], имени отчества не знаю (где находится в данное время, мне неизвестно). На этой у меня вечеринке разговоров политического характера я не слыхал, никаких мероприятий политического характера не вырабатывалось и не предлагалось, т. к. вечеринка носила характер не деловой, а семейный. У меня на квартире Озеров с пр. Бердяевым Николаем Александровичем[184] (место пребывания его не известно, он уехал за границу, по-видимому, одновременно с высылкой ряда профессоров) не встречались.

В 1919 или в 1920 году ко мне обратился граф Борис Сергеевич Шереметьев[185] с просьбой разъяснить ему, может ли он подписать вексель на сумму денег, которая ему дается взаймы, имеют ли векселя хождение и законны ли выдача и прием векселей, я дал ему справку о законности подобной сделки, и на этом мое участие в деле было кончено.

С подобной справкой ко мне обращался Ив. Мих. Коровин[186], получив то же разъяснение. Кто им предлагал деньги под вексель, не помню, деньги они получали от б. маленького фабрикантика Журинского (позднее расстрелянного за какие-то преступления).

Векселя Шереметьевым и Коровиным выдавались в советской валюте.

Кому давал я подобные разъяснения о законности вексельных обязательств, не помню.

Подобную справку давал я также Ивану Мих. Любимову (б. крупный купец)[187], причем о Журинском он узнал от Коровина.

От Шереметьева, Коровина и Любимова я за юридический совет получил тогда гонорар, суммы которого не помню. Эти векселя я видал, не помню, писались ли они при мне или показывались позже, но, как я помню, они были написаны в советской валюте.

Записано с моих слов верно, прочитано.

Вл. Короленко [подпись] 10 апреля 1930 г.

л. д. 52

Протокол допроса Короленко Владимира Юлиановича

от 10.5.1930 г.

Будучи дополнительно допрошен, показываю:

После октябрьской Революции у меня на квартире бывали уже названные мною: Озеров, Бердяев, Ильин, Силин, Шереметьевский и Краснокутский, причем встречались они между собой у меня раза два и максимум три. Их политические настроения того времени, как и большинства интеллигентов, были неопределенные. В частности, Озеров, Ильин и Бердяев были настроены антисоветски. Характер разговоров, который тогда происходил у меня на квартире, я не помню. Никаких постановлений или решений не было.

Одновременно в тот период времени у меня на квартире бывали и другие лица, не имеющие отношения к профессуре, как, например, присяжн. поверен. Сон (имени отчества не помню)[188] и другие, коих назвать сейчас не могу.

Никаких политических разговоров бывавших у меня профессоров я не слыхал. Был простой обмен мнений о текущих фактах, обычный разговор собравшихся гостей. Когда я созывал к себе кого-либо, я предупреждал, что собираемся мы не для политических разговоров.

Так как я занимался в то время преподавательской деятельностью и все означенные лица были профессора и занимались научной деятельностью, то естественно, что мне хотелось иметь их своими знакомыми, так как я хотел войти в профессорский круг. Услыхав от кого-то, что Каменев хочет через Бердяева организовать Дом Ученых[189], заинтересовавшись этим, я пошел к Бердяеву, говорил с ним на эту тему. Потом пригласил его к себе на вечер. На вечере он, может быть, и был. Но отчетливо помню, что когда я сговаривался с ним, чтобы он пришел ко мне перетолковать об этом деле, он был через несколько дней, но никого не было еще. После этого никаких отношений с Бердяевым у меня не было.

10 апреля 30 г.

В.Короленко [подпись]

л. д. 53—58

Заявление

Уполномоченному ОГПУ тов. Ключареву содержащегося под стражей в Бутырской тюрьме

О.Г.П.У. в МОК [?] кам. 22 Владимира Юлиановича Короленко

В дополнение и разъяснение данных мною показаний сообщаю.

Родился я в семье литературного работника Юлиана Галактионовича Короленко, в 1881 г., в г. Ленинграде. Отец мой был литературный работник, мать из мелкой чиновной семьи. Прочие родственники тоже занимались литературным и газетным трудом. Брат отца, Владимир Галактионович Короленко, был известный литератор и общественный деятель. В разной мере, но все родственники, среди которых я вырос, во времена царского режима подвергались административным репрессиям (тюрьма, ссылка). Отец подвергался тюремному заключению по политическим делам в бытность его в Ленинграде (Петроград); дядя мой В.Г. Короленко, другой И.Г. Короленко[190], подвергались высылке в Сибирь; тетка М.Г. Короленко была сослана в Сибирь; муж ее – Ник. Александр. Лошкарев был полит. ссыльным за участие в убийстве Александра II (1881[191] г.); и т. д. Таково было семейное родственное окружение, та среда, среди которой я вырос и воспитался. Все знакомые были такого же образа мыслей и круга. Поэтому, хотя я никогда активно не проявлял себя в общественной и политической жизни, однако помню, что в бытность мою в Моск. 5-ой гимназии я принимал участие в гимназическом московском революционном кружке. Совместно со мной в нем принимал участие Василий Иванович Орлов, политкаторжанин, ныне работающий в издательск. отделе Высшей арбитражной комиссии при СТО[192] (Варварка, Москва). Это приводится мною здесь для того, чтобы показать, что ни имущественное положение моих родителей и родных, ни их социальное положение, ни окружавшая меня родственная и товарищеская среда не могли привить мне каких-либо монархических мыслей, чувств и т. д. К этому надо добавить, что ни отец мой, ни родственники, ни сам я не обладали недвижимостью. В 1904/5 г. я окончил Университет, поступил в адвокатуру и занимался ею до революции[193]. Одновременно в 1913/14 г. я стал заниматься преподавательской деятельностью, причем с 1917 г. по 1924 г. включительно занимался преподавательской деятельностью. С 1924 г. по 1930 г. – член коллегии защитников. До 1917 г. (и, конечно, впоследствии) никаких административных должностей в банках или торгово-промышленных предприятиях не занимал, даже не был постоянным юрисконсультом каких-либо крупных торгово-промышленных предприятий.

Озерова знал как профессора финансового права в Моск. Университете. Слушал его лекции. Вместе с другими студентами ходил к нему тогда на дом несколько раз за советами, разъяснениями и пр. Во время студенчества на дому у Озерова был раза два-три. По окончании Университета всякую связь с Озеровым потерял, и лишь в 1919 г. (в конце) я зашел к нему, как его бывший ученик, ввиду того, что мне были нужны разного рода справки (библиографического, научного и пр. [характера]), так [как] я в это время был преподавателем политэкономии, а у Озерова в то время (да и раньше, я помнил) была одна из лучших экономических библиотек. Затем я не только пользовался его библиотекой, но даже и купил у него ряд книг («Промышленные конфликты», книги о забастовках и другие). Разговоры наши носили обывательский характер, мои посещения были кратковременны. У меня такое впечатление, что Озеров как собеседник с глазу на глаз неинтересен. Вопросы и ответы его всегда в таких случаях были обрывисты, и видно было, что человек был занят более своими мыслями, чем собеседником. Для Озерова как интересного собеседника нужна аудитория, слушатели. В то время, т. е. 19 г. и ближайшие последующие года, Озеров был где-то консультантом. Я лично никогда не слыхал от Озерова предположений, что советская власть кратковременна или непрочна. Наоборот, он всегда жаловался, что советская власть его как финансиста не признает, что его не зовут на настоящую работу, не дают читать лекций, отвергают все его «проекты», и что он поэтому «конченный человек», и ему остается только умереть и т. д. Поэтому-то все личные мои разговоры с Оз. через очень короткое время становились тягостными, и я старался сделать их кратковременными.

Что касается моего знакомства с И.А. Ильиным, то могу сообщить следующее. Вместе со мной в Моск. 5 гимназии учились и братья Ильины, их было несколько. И.А. Ильин был моложе меня классами, потому я его знал, но, конечно, не как своего одноклассника. В 19 году И.А. Ильин был профессором. После окончания гимназии и до 19 года (конца 19-го или начала 20-го) я Ильина не встречал. А в это время я встретился с ним несколько раз на его докладе в аудитории Моск. Университета, а потом на его же докладе в Юридическом о-ве[194]. Здесь наше знакомство возобновилось. Как всегда бывает в таких случаях, люди, обменявшись приветствиями, общими воспоминаниями (5-ая гимназия), стали просить друг друга зайти к себе. Встреча с Ильиным произошла после встречи с Озеровым. Тут у меня впервые возникла мысль: «очень интересно и хорошо было бы устроить у себя как-нибудь "профессорский вечер"».

Теперь, кстати, о времени, когда произошли все инкриминируемые мне вечера. На первом своем допросе я указал приблизительную дату – 19-ый год. На это товар. уполномоченный заметил мне, что это было позже. Конечно, за давностью времени очень трудно установить точную дату событий, но во всяком случае по некоторым хронологическим данным полагаю, что моя первая встреча (после 1905 г.) с Озеровым и Ильиным (после гимназии), а также и те вечера, где вместе были Озеров и Ильин и друг., могли быть в период времени от конца 1919 г. – сентября и никак не позднее мая 20 г.

В тот период времени (19 и 20 г.) у меня вообще нередко бывали гости, причем не имеющие ничего общего с профессорским или преподавательским кругом. После моей женитьбы (20 год) какие бы то ни было гости и вечеринки у меня прекратились (почти), с тех пор происходили вообще крайне редко. Несколько раз были товарищи – члены коллегии защитников, сослуживцы, вот и все. После женитьбы и потом смерти жены[195] жизнь замкнулась. Я почти не поддерживал ни с кем знакомства и очень редко у кого бывал.

Возвращаясь к прежнему, скажу. После того как у меня явилась мысль позвать к себе и устроить «профессорский чай», вечер, я его устроил. Я позвал Ильина, Озерова, Краснокутского, Коровина и других лиц. Было от 10 до 12 человек. В то время я был холост. По хозяйству должен был хлопотать главным образом сам; поэтому в разговорах, естественно, не мог принимать активного участия. Как уже сообщал, разговоры носили обывательский характер. После блинов решили даже заняться столоверчением, но эта попытка тотчас же и была оставлена. Бердяева в первый вечер не было. Некоторым понравилось, просили меня еще как-нибудь позвать. Кто-то предложил, высказал пожелание устраивать такие вечеринки чаще, еженедельно, друг у друга. Дело было после ужина, блинов. Польщенный как хозяин тем, что у меня гостям понравилось, я тут же сказал, что приглашаю всех на какой-то определенный день (недели через две). Устраивать вторую вечеринку мне уже не так хотелось, все-таки это было довольно хлопотливо, но выполнить свое обещание нужно было. Таким образом, состоялся второй и последний «профессорский вечер». На этот второй вечер мною был приглашен Бердяев. Народу было уже меньше. Да и я приглашал на этот вечер уже с меньшей охотой, чем в первый раз. Припомнить точно не могу, но состав гостей был несколько другой. Краснокутский или не пришел, или я его не позвал. Некоторые, которых я приглашал, не пришли.