Проклятие Ильича

Дукуна подошла поближе, потрогала лежавшего и скорбно покачала головой:

— Не жилец.

А в соседней камере навстречу открывающейся двери вскочил щуплый подросток. Удивлённо замерев, пленники несколько мгновений сверлили друг друга взглядами.

— Ты каких будешь? — спросила наконец Дукуна.

— Целитель я. Дхок. Из Десы, — сипло проговорил парнишка.

— А кандалы где?

— Ну… снял… они ж на взрослого… стащил кое-как…

— Хвалю! — веско сказала целительница.

На вид Дхоку было лет десять, но глаза… глаза смотрели по-взрослому. С болью и недоверием маленького побитого жизнью зверёныша. Волосы Дхока торчали в разные стороны, одет он был примерно как и остальные узники застенков — в грязные лохмотья. Драные штаны пузырились на коленях, а у рубахи не хватало половины рукава. Или половины хватало. Тут как посмотреть, конечно.

Других узников в каземате не обнаружилось. Троица беглецов переглянулась и синхронно посмотрела на единственную дверь, что вела наружу. Левина в задумчивости закусила губу. Да, войско из них, как из навоза завтрак — ребёнок, крошечная девушка и старуха. Старуха, правда, двужильная, ребёнок озлобленный, а она сама — огненная колдунья, но как-то это оптимизма всё равно не внушало.

— Надо энтих сюды заманить, — озвучила очевидное старуха. — И особливо хорошо, коли поодиночке.

Особливо хорошо было бы, если бы их всех внезапно инсульт разбил. Или инфаркт. Марьяна Ильиничная неоднократно слышала в новостях, что болезни эти молодеют. Но интуиция подсказывала, что пышущие здоровьем детины с лоснящимися рожами даже от запора вряд ли страдают, что уж говорить о сердечных недугах или недостаточностях. Недостаточность там налицо только одна — интеллектуальная.

Но и примитивность соперника можно обратить себе на пользу. И хотя Левина понимала, что стражники, возможно, и не глупы, но думать о них хорошо не получалось. Разум оценил опасность и разделил весь мир на своих и чужих. Свои, как известно, хорошие и умные. А чужие — плохие и глупые. Прописная истина.

— У меня есть идея, как их можно приманить сюда. Но уж по одному они пойдут или всем скопом… уже как повезёт, — тяжело вздохнула Марьяна. — Нужна камера свободная. А вам — затаиться.

Дукуна поставила Дхока к стене, а сама встала у самого входа возле открытой двери.

Марьяна снова тяжело вздохнула и нехотя простонала:

— О да!.. Ещё, ещё! — и принялась тяжело и громко дышать, хлопая себя по ляжкам. — О, какой он большой и твёрдый!

Лица целителей сначала вытянулись, а потом Дукуна широко и одобрительно оскалилась. Марьяна с придыханием продолжила:

— О, не останавливайся!

Ритмичные хлопки по ногам поддержал ошарашенный парнишка.

— Да-да! Вот так!

В коридоре тихо скрипнула дверь, раздались шаги. Естественно, не на сдохшую бабку надо было молодых парней приманивать, запоздало сообразила Марьяна.

— Гнеш, ты, что ли? Она ж колдунья, мало ли чего выйдет? — раздался неуверенный бас из коридора.

— Ещё! Ещё!!! — артистично простонала Марьяна Ильинична, нахлопывая себя по ногам, и молодой мелодичный голос Оры для таких стонов подходил как нельзя лучше.

Стоило в дверном проёме появиться щекастому лицу, как старуха жахнула по нему колдовством. В общем, стражник получил несколько не то удовольствие, которое планировал, но и с пустыми руками не ушёл. Использовав инерцию падающего тела, старуха впихнула бессознательного стражника в камеру. И тот с размаха приложился головой об пол.

— О да! — испуганно взвыла Левина, отпрыгивая в сторону, чтобы её не пришибло падающей тушей.

Надо сказать, силёнок в теле Оры было мало, но ловкость имелась — и при необходимости Марьяна Ильинична если не горной ланью, то резвым козликом отскакивала от опасности.

— Ах, не прекращай! Мой жеребец! — громко восхитилась Левина лежащим на полу детиной.

— Непс? — позвали издалека.

Марьяна Ильинична томно застонала в ответ. Даже голос снова прорезался от испуга. Пожалев свои ляжки, она уселась на лежащего послушника спиной к двери и принялась ритмично хлопать детину по толстым щекам. Аудиоэффект получался что надо. Дхок завороженно наблюдал за спектаклем. Дукуна довольно щерилась в засаде у двери.

Левина попыталась изобразить утробный мужской рык, получилось не очень похоже, но общей звуковой картины это не испортило. Появление последнего стражника Марьяна не видела. Специально сидела так, чтобы тому потребовалась пара мгновений на понимание происходящего. Этого и хватило, чтобы пятый громила навзничь свалился у прохода.

— Готов! — довольно рявкнула старуха и тут же принялась обыскивать карманы коротких ряс.

Добычу упрятала за пазуху и скомандовала:

— За мной!

Не теряя ни секунды, узники подкрались к выходу и приоткрыли дверь. Караульная была пуста, а на столе остались следы прерванного пиршества: пара надкусанных краюх и здоровенный шмат сала. Руки Марьяны Ильиничны сами завернули его в тряпицу, спрятали за пазуху и затянули пояс на платье потуже, а несколько отрезанных ломтиков запихали в рот. Надкусанная кем-то корка тоже пошла в дело, тут уже не до брезгливости, живот сводило от голода так, что аж темнело в глазах. А силы-то нужны.

Обчистив караульную и подкрепившись найденной в ящиках стола снедью, троица двинулась по ступеням вверх.

— Там обычно ещё пара стражников есть. Знамо, придётся выжидать, пока уснут или отойдут, — прошептала Дукуна.

— А дверь разве не на ключ запирается? — спросила Левина.

— Дык он у нас есть! — старуха порылась у себя за пазухой и показала неровный кованый ключ на коротком кожаном шнурке. — Так, всем тихо, я проверю, что к чему. А ты, малец, пока сбегай поищи, мож, ещё чего ценного найдёшь.

Левина повиновалась. Смутных воспоминаний Оры было недостаточно, чтобы хорошо ориентироваться в ситуации, а целительница до сих пор неплохо справлялась с ролью предводительницы. В итоге пока Дхок перепроверял карманы валяющихся без сознания послушников, а Дукуна проводила разведку, Марьяна Ильинична тоже занялась делом — вдоволь напилась воды, поела сала и закусила похожими на яблоки фруктами. «А то вдруг война, а мы не жрамши?», — говаривала покойная бабушка, и была в её словах вековая народная мудрость. 

Событие пятнадцатое

Свобода — всего лишь красивое слово, означающее, что терять уже нечего.

Дженис Джоплин

— А почему у инквизиции кандалы такие некачественные? — тихо спросила Марьяна Ильинична, глядя на висящий на стене набор.

Тяжёлые металлические браслеты действительно размерами подошли бы скорее коню, чем подростку или девушке. Оттого-то и получилось их стянуть с себя.

— А с чего им годными-то быть? — соблюдая осторожность, едва слышно прошептала в ответ целительница, чтобы звуки отсюда не долетели до второй караульной. — Чего кузнецы намахали — то и есть. Вскорости и таких-то будет днём с огнём не сыскать. По перво́й-то кузнецы, у коих дар есть, кандалы-то и делали. Против своих же. Деньги им, видать, не пахли. А как их самих, голубчиков, стали в оковы засовывать, тут-то и пришло разумение. Да поздно. Больше-то подобных дуростей не делают, а толку? На наш век и тех, что успели выковать, хватит, — проворчала старуха, закусывая кусочком сала.

Дхок по приказу целительницы дежурил наверху, у выхода. Следил осторожно за двумя наружными часовыми через щёлочку. В двери было и смотровое окошко, но показываться в нём — смерти подобно. Так что приходилось изворачиваться.

Тех двоих караульных вот так по-простому лишить сознания не получилось бы. Одарённые. И такие были на службе инквизиции. Их, понятное дело, обычные колдуны ненавидели во сто крат сильнее, чем церковников. Когда к ненависти примешивается ещё и толика зависти, с презрением смешанной, то она куда сильнее становится.

Вот и Левина двух стоящих на внешнем карауле колдунов ненавидела. Сказывались отголоски эмоций Оры. Один из них её и гнал по болотам. А потом и догнал. Дальше в эти воспоминания лезть желания не возникло. И так понятно, что ничего хорошего в них не было.

И ведь очевидно, что как только переловят всех свободных колдунов, тут же примутся за тех, кто ещё вчера службу в инквизиции нёс. Но то дело будущего. А жить и жрать хочется уже сейчас, вот и ловили одни колдуны других.

— Допустим, выберемся мы отсюда. Дальше что? — тихо спросила Марьяна Ильинична, нервно почесывая затылок.

Кожа головы неприятно зудела. Хотелось помыться и постирать одежду — избавиться поскорее от тошнотворного запаха темницы и своего немытого тела.

— Из города ежели выберемся, то лесом пойдём в Танганское княжество, — ответила Дукуна, пожевав морщинистыми губами.

— Там же мор!

— Коли там мор, то везде он скоро разойдётся. А там целители нужны будут как никогда.

— Так наоборот, говорят же, что колдуны в море виноваты!

— Так-то много чевой говорят, — поджала губы целительница. — Но когда людя́м лечение надобно, враз целители из плохих хорошими становятся и даже церковников пользовать начинают. Пересидим там, пока мор. А далее — посмотрим. Как лучшать станет, так и мы с места и снимемся. Мор-то пойдёт теперь по княжествам. А мы следом за ним. Мож, деньжат подкопим да осядем потом в диком месте.

Такая перспектива Марьяну Ильиничну не обрадовала. Она и сам мор видеть не особо желала, а уж тем более — ходить за ним следом. Но и отделяться от целительницы было страшно. Что она вообще в этом мире сделать сможет? Тем более одна? Ох, найти бы Владимира Ильича!

— Ты ляг поспи, — сказала вдруг целительница. — Тебе силы нужны. Ежели отбиваться от инквизиторов будем, то ты жахни да покуражься. Силёнок-то тебе не занимать. Вот и подпали супостатов этих. Не жалко. А пока — спи. Незнамо, когда удастся-то впредь отдохнуть.

Несмотря на правоту сокамерницы, спать Левиной не хотелось. Страшно было то ли не проснуться, то ли проснуться от нападения.

— Перепужала я тебя, — вздохнула старуха и тронула Марьяну за руку. — А ну спи, кому говорят!

Перед глазами вдруг поплыло, и Левина упала головой на сложенные на столе руки. Тело расслабилось, веки смежились, напряжение ушло. Девушка мерно засопела, а старуха лишь хитро улыбнулась и сделала большой глоток воды. Сама Дукуна в сне не особо нуждалась — силы у неё было столько, что спать она могла и раз в неделю. Могла, но старалась всё же так не поступать. Иначе не дожила бы до своих лет.

Обидно, конечно, большую часть жизни старухой проходить. Молодость её настолько давно ушла, что помнилась одним лишь настроением. Любила когда-то… А как его звали? Имя-то уже истёрлось из памяти. Последние десятки лет Дукуна жила одним лишь даром. И чем дальше — тем труднее жила, нет смысла этого отрицать. Уже полтора века мир катился в пропасть, и сколь бы сильной ни была целительница, остановить этого не могла никак.

Когда за ней пришла инквизиция — даже толком сопротивляться не стала. Решила, что пришло её время, кончился отпущенный ей срок. А потом — чудо. Блеющая трясущаяся Ора внезапно на глазах преобразилась в пылающую огнём и жаждой деятельности Марьяну.

Искра изменилась. Потухла и вспыхнула вновь.

О таком Дукуна даже не слышала, но в предназначение верила. И в Господа верила, а что имя его делами грязными выпачкала церковь, то её злило до яростной дрожи.

И если послал Господь эту Марьяну старухе под бок, то сначала надобно разобраться почему, а уж потом помирать. Да и мальчишка… Это ж какой силы его дар, что его, мальца, в застенки упекли в этом возрасте? Незрелый-то дар, как ни крути. А уж если дар незрелый, но проявляется в таком возрасте, то малец — настоящий самородок. Интересная компания подобралась, и старуха улыбалась вполне искренне. Ощутила, наконец, вместо тлена вкус к жизни. И да, цель узрела. Кто их, голубчиков, выведет, если не она?

Дукуна расслабленно откинулась на стену и прикрыла глаза. Нет, не спать. Подремать немного, обдумать шаги дальнейшие. Денег у них было — куры начихали, но на крепкую одежду с чужого плеча хватило бы. Шкуру бы купить, желательно не шибко тяжёлую, да одеяло, чтоб в лесу спать.

А план у старухи был. И мор — на руку. Люди — дурачье, конечно, но целителя в мор не сжигают. Сжигают после.

Значит, и идти надо туда, где она ценнее всего. А там — видно будет. Может, Господь ещё какой знак подаст. Но что помирать ей рано пока, Дукуна вдруг осознала со всей ясностью. И даже словно скинула пару десятков лет. Мелочь, конечно, в сравнении с почти тремя веками, но уж лучше так.

— Сюда идите! — позвал вдруг подросток.

Дукуна толкнула Марьяну и вскочила на ноги. Снаружи за дверью похрапывали оба конвоира. Ночь давно вступила в свои права, и слабого света во второй караульной не хватало, чтобы разглядеть лица. Да и ракурс был неудобный — сквозь маленькое окошко в двери много не насмотришь.

— Коли спят, проходим мимо, никого не трогаем, — едва слышно проговорила Дукуна.

Смазав ключ салом, она очень медленно и осторожно, будто впервые купая младенца, принялась отпирать массивную дверь. Древний замок недовольно заскрипел, но уверенный храп снаружи не прекратился. Бравые стражники спали. Не ожидали прыти от мальчишки, дряхлой старухи и крохотной девицы с глазами зашуганного зверька. Не знали, что глаза эти теперь иначе на мир смотрят, а безобидный ведуний дар сменился разрушительным огненным. Не понимали, какая сила таится в неказистых телах двух целителей.

Когда дверь поддалась, Марьяна Ильинична даже дышать перестала от волнения. Трое узников вышли, бесшумно ступая по грязному камню второй караульной. Стражники, спящие возле двери, носили другие рясы, бордовые и подлиннее. Видимо, рангом были повыше.

Дхок, шедший последним, внезапно притормозил и посмотрел на одного из спящих. И вдруг положил тому руку на лицо, и небольшое помещение озарила ярчайшая вспышка. Не медля ни секунды, старуха кинулась ко второму, что уже успел широко распахнуть глаза, и накрыла того такой же вспышкой.

— Ты чевой творишь? — зашипела на парнишку Дукуна.

— Предатели, — коротко ответил Дхок и ссутулился, явно ожидая взбучки.

Но ругаться целительница не стала. Наоборот, обняла мальчишку за плечи и сказала:

— Коли прикончить кого решил, говори наперёд, а не вот так. Предатели — это не то слово. Сволочи продажные, но сил на них жалко. А коли уж прибивать, то завсегда двоих зараз и единым мигом. Ежели ты хочешь с нами дальше идти — завсегда уговор соблюдай и меня слушай. А коли не согласен — заранее говори.

Старуха споро обыскала два трупа — а в том, что эти двое мертвы, Левина не сомневалась, и на душе у неё стало тяжело и горько — и сняла с них всё ценное, даже пропитанную потом рубашку с того, что похудее был.

— Всё, на выход! — тихо скомандовала целительница и приоткрыла дверь на улицу.

Из темноты пахнуло свежим дерьмом, холодом и чем-то кислым.

От запаха свободы Марьяна Ильинична недовольно поморщилась и скользнула прочь из каземата вслед за старухой и мальчишкой.

Глава 7

Владимир Ильич

Событие шестнадцатое

Хороший план сегодня лучше отличного плана завтра.

Закон Паттона

Да, живьём брать демонов!

Команда эта работала на стороне Владимира Ильича с Еркимом только первую минуту, даже половину этой минуты. Левин успел одного шустрика свалить подсечкой и пнуть босой чёрной ногой в горло, может, даже и убил, так как этот блондин, первым рванувший к нему, больше не встал — повредил, возможно, ему гортань Владимир Ильич. Краем глаза при этом тренер видел, что Еркин приличным таким хуком свалил на землю и своего шустрика. Даже второго поединщика Ильич повалил, тот схватил его за ветхий пиджачок кургузый, что был на Левине надет, и приём сам собой получился, бросок через плечо из стойки. Улетел нечёсаный по красивой параболе. Чистая победа и в дзюдо, и в самбо. Только есть «но». Повернулся Владимир Ильич спиной к остальным блондинам, и те, побросав пики, навалились на него всей гурьбой. Это только в кино могутные богатыри встают при этом и раскидывают, как Балу шакалов, нависших на себе супротивников. Могутным богатырём реципиент не был, а знания самбо в таком деле точно помочь не могут. Завалили Левина, руки заломили и даже связали их за спиной. Всё, неравный бой окончен. Его вздёрнули на ноги. Командир нечёсаных врезал Левину кулаком в солнечное сплетение, и когда Владимир Ильич согнулся, коленом в нос закрепил победу силы над соломой. Добра над злом. Правды над кривдой. Света над тьмой. После этого Левина повалили на пол и попинали немного, но без энтузиазма, так, для порядка. В лицо даже ни разу не пнули. Скука. Не бей меня мама, мокрыми трусами.

У Еркима дела не многим лучше обстояли. Он тоже двоих уложил, а потом массой задавили Робин Гуда местного местные. А что, было бы блондинов не два десятка, а шестеро, скажем, могли бы до магической академии добежать. Знай наших!

Левин закашлялся. Умело ему меченосец врезал под дых.

— Подняли их, — спокойно бросил как раз этот товарищ, засовывая гладий в кожаные ножны. — Пора на площадь. Князь прибыл уже, вон, флаг подняли.

Владимира Ильича снова на ноги вздыбили, воротник пиджачка оторвав, и он и сам узрел, что на колокольне не сильно высокой, в районе купола на флагштоке развевается жёлто-зелёный стяг. Ветер присутствовал, а полотнище, очевидно, было из шёлка, и силы у ветра хватило, чтобы поднять ткань и представить зрителям во всей красе. Флаг княжеский был по диагонали поделён. Снизу был зелёный треугольник, сверху — жёлтый, по центру — красный круг. Может, это они так Луну изображают? Жёлтый цвет означает бескрайние нивы, а зелёный — бесконечные леса.

По дороге удалось и с местным архитектурным стилем познакомиться. Площадь недалеко была, и прошли мимо всего пяти или шести домов по довольно широкой улице. Ну, не барокко. И даже не готика. Так, раннее средневековье. Тёмные века. Двухэтажные дома, и первый этаж цокольный. Сложены стены из кое-как обтёсанного природного камня серо-зелёного оттенка. Великим геологом Владимир Ильич не был, но МИСИС закончил и геологию с кристаллографией всё же учил. Скорее всего, это зелёный сланец.

Тьфу, ерунда какая в голову лезет. Тут на костёр ведут, а товарищ Левин породы горные классифицирует. Улица была замощена крупной галькой. Ниже среднего должно быть удовольствие на телеге по этим камням скакать. Опять тьфу. О душе пора думать.

Не осталось времени. Их привели на не очень и большую площадь, окружённую настоящими двухэтажными домами. Даже трёх, если цокольный этаж считать. С третьей стороны стояла этакая церковка, на армянские похожая, с колокольней. Посреди площади была виселица и три… Как эта штука называется? Или нет для неё названия? Стоял столб деревянный, а под ним набросаны поленья и солома насыпана. Тут его и будут сжигать, понял Левин. А как эта хрень называется, не так и важно. Народу на площади было с избытком. Бедно люди живут. Свинина по праздникам. Или посты по праздникам, а мясо вообще дефицит. Не поесть, так хоть шашлычка понюхать.

Стоп. Три… Блин, как эта ерунда всё же называется? Аутодафе? Не, это процесс, а сам столб? Ладно, три места казни. Одно для него, и что-то говорил Фоня или Эркин про то, что его ведьму должны тоже сжечь. Это когда он про Марьяну спросил. Ну, нет. Так нельзя! Ладно его, но Дюймовочку? Сссссуки. Точно всех проклясть их надо.

Между тем нечёсаные блондины привели его к среднему столбу и сноровисто — опыт чувствовался — привязали руки сзади, а после и ноги. И не успокоились — и третью точку опоры соорудили, за шею прихватив колючей конопляной верёвкой, не туго, правда. Ну, что, сынку, помогли тебе твои ляхи? Это про дзюдо. Эх, надо было в карате в детстве записываться. Так запрещены те подпольные секции были. Может, и не зря. Ботаники в них не ходили, а ходили хулюганы всякие. Тьфу, опять мысли не туда свернули.

Еркима между тем привязали к лавке в горизонтальном положении. Одежонку с него сорвали, и толпа заволновалась в предвкушении действа. Вышел на помост, где стояла та лавка, мужик с кнутом. Хреновые тут режиссёры. Ни красной маски с капюшоном на голове у палача, ни обнажённого по пояс мускулистого торса, ни даже трико, обрисовывающего накачанные икроножные мышцы. Нет. Ничего этого нет. Мужичок, ну хоть не плюгавенький, приличный такой мужичок с завитой в колечки бородой в пиджачке таком же кургузом, как на Левине, вышел на помост и, не раскланиваясь с публикой и сидевшими чуть выше на другом помосте князьями всякими и чадами ихними с домочадцами, принялся методично стегать толстым кнутом местного Робин Гуда. Ерким вытерпел удара три, а потом орать и материться стал, а после двенадцатого затих и только головой дёргал при следующем ударе. Палач выдал положенные удары и отошёл на край помоста, где передал вьюноше со взором горящим плеть (или кнут, знать бы отличия) и принял у него деревянное приличное такое ведро. Литров на двадцать. От Еркима парок поднимался — холодно всё же на улице. В камере холодно, а тут и подавно морозец. От палача, от непокрытой головы его, тоже парок лёгкий пошёл, притомился дядька. И солнечные лучи этот парок в розовый цвет раскрасили и что-то наподобие нимба организовали. Ангел этот недоделанный — крыльев-то не дали — подошёл к Еркиму и окатил его холодной водой. Почему холодной? Да кто её греть здесь будет? Сейчас костёрчики разведут — и все согреются.