Проклятие Ильича

— Ты чего молчала, что ты огневичка? Совсем, штоль, блаженная⁈ — взвилась целительница, воинственно бряцая кандалами. — Ведунья она! Дура стоеросовая! Балбеска великовозрастная! Чего мы тут сидим тогда⁈

О том, что Марья Ильинична — огневичка, она и сама не догадывалась. Да и откуда? Никакими магическими способностями она раньше не обладала, если не считать способность одним лишь своим видом доводить своего тренера, Романа Петровича, до белого каления и тика в глазу.

Ну… точно с ума сошла. Обычно дементным старухам мерещатся цыганские таборы или соседи, что через розетку газом травят, а у Левиной на старости лет — вон, магия, ядрить кадрить её налево. И ведьма-целительница с горящими то ли от гнева, то ли от восторга глазами. Или это её сознание так само себя проецирует?

Нет, серьёзно, а можно какие-то другие галлюцинации, пожалуйста? Санаторий в Крыму, например. Или там, турбаза на Волге. Да хоть уральские леса и палатки, а не вот этот мерзкий смрад, въевшийся уже и в кожу, и в волосы!

Зловонный дым от подпалённой трухлявой соломы поднимался к потолку. Марьяна так и замерла, стоя на нарах, и таращилась на сокамерницу.

— Подь сюды и слушай внимательно, — внезапно деловито и собрано приказала старуха. — Бери свои кандалы и выплавляй из них острый тонкий кусок. Отрежешь мне кисти, снимем мы эти цепи.

— В смысле отрезать вам кисти? — возмущённо спросила Марьяна. — Совсем из ума выжили?

— Ой, да не голоси ты, а то охрану выкликаешь! — азартно улыбнулась Дукуна. — Огневичка она, глянь! Вот свезло так свезло! А что дура — так это ничего, просто меня слушай и делай, что говорят. Поняла, молодка?

— Нет! Не буду я вам кисти отрезать!

— Балбеска, прости Господи. Да приращу я их, когда кандалы-то спадут. И уж обезболю себя. Да и сама порежу, коли ты не насмелишься, только не голоси.

Как из кандалов сделать нож, Левина, естественно, не знала. И Ора не знала. Расплавленного металла Марьяна Ильинична инстинктивно опасалась — это было настолько рефлекторно, что стоило даже подумать о раскалённых докрасна кандалах, как руки сами норовили за спину спрятаться. Но выбора особого не было.

Марьяна села на грязные нары, взяла в руки кандалы и попробовала вновь окунуться в пламенное озеро, которое недавно огненным штормом бушевало в груди. Словно она была не человеком, а вулканом, и держала в себе бурлящую лаву. Колдовство охотно откликнулось и ринулось туда, куда ему указали — накалило кандалы до рыжины. Не веря глазам, словно погрузившись в странный, пугающий сон, Левина держала в руках искрящие от перегрева цепь и два прикреплённых к ней заклёпанных браслета. Словно пластилиновый, она оторвала один от сцепки и повертела в руках. Цепь и второй браслет упали на пол с шипением, а старуха опасливо отскочила в сторону. Причём очень даже бодро для своего-то возраста.

Левина держала в руках сочащийся жаром кусок железа и не верила себе. Разуму своему больше не доверяла. Невозможно это! Никак невозможно держать в руках мягкий от огня металл и не испытывать ни боли, ни страха.

— Дык тебя и не сожжёшь, — вдруг радостно пояснила старуха. — Да не сиди ты! Шевелись!

Марьяна Ильинична словно из ступора вышла — распрямила браслет, словно из воска вылепила из него подобие ножа. С ручкой и не очень острым, но вполне пригодным лезвием. Такое можно об остатки кандалов попробовать наточить. Несколько искр упали на ветхое платье, прожгли прорехи в подоле, но его это не особо-то испортило. Горелые дыры затерялись среди пятен болотной грязи, потёртостей и сальных потёков.

— Режь давай! — радостно протянула Левиной свои запястья целительница. — Не боись, кровищи не будет. Так, малёха покапает. В обморок не грохнешься?

— Не должна, — выдавила Марьяна и решительно схватила старуху за руку.

Нож у Левиной получился отвратный. Слишком тупой. А пергаментная, тонкая кожа, покрытая старческими пятнами, лишь проминалась под подобием лезвия. От бессилия и отвращения хотелось взвыть, но Марьяна Ильинична взяла себя в руки и сказала:

— Сначала наточить.

И с остервенением принялась за дело. Надо отдать старухе должное — та не пискнула и с особо ценными советами под руку не лезла. Сама попробовала правой рукой левую отрезать, да не смогла. И потом, даже отрежь она себе одну кисть, вторую-то всё равно придётся Марьяне от тела отделять. А пока кандалы на старухе, вылечить она себя не сможет. В общем, патовая ситуация. Что бы сделал Владимир Ильич? Оттеснил бы жену плечом от страшной картинки и сказал бы: «Ты, Дюймовочка моя, погуляй сходи, а я пока тут сам справлюсь». На глаза даже слёзы навернулись. Левина плакать себе не запрещала. Хочешь? Плачь! Но дело делай. Толкай, вставай, иди, тяни, добивайся. Легче тебе оно даётся, когда слёзы на глазах — да хоть обревись.

Вот и сейчас полутупым ножом она таки смогла отрезать старухе руки. А потом держала их, пока целительница колдовала. Белый свет залил окровавленные запястья, слепя обеих пленниц, и вгрызся в истерзанные руки. Старуха смежила набрякшие веки и что-то невнятно бормотала, шамкая морщинистым ртом. Марьяна Ильинична напряжённо сидела рядом, борясь с давно подступившей к горлу дурнотой. Камера выглядела, как поле битвы, проигранной хаосу и смраду. На полу — жжёная солома, куски кандалов, капли окалины, ошмётки болотной грязи и бурые пятна крови, которой было вовсе не так мало, как Левина надеялась.

— Ты не Ора, — сказала старуха, открыв глаза.

Её руки вдруг воинственно сжались в кулаки, на предплечьях под загорелой кожей проступили зеленовато-голубые вены.

— Ты не Ора! — обвинительно повторила она, и сощурившись посмотрела в глаза Марьяне Ильиничне. 

Событие двенадцатое

Негативные ожидания порождают негативные результаты. Позитивные ожидания также порождают негативные результаты.

Взаимонезависимые законы ожиданий

— И спасибо скажите, что не Ора. Она предпочла тихонечко сдохнуть, погасив свою Искру.

— Твоя правда, — спокойно кивнула старуха, сжимая и разжимая кулаки и шевеля пальцами. — Ну как старые!

Она обрадованно посмотрела на свалившиеся на пол кандалы и предвкушающе улыбнулась:

— Ох и наведём мы сейчас шороху. Звать-то тебя как?

— Марьяна, — честно ответила Левина.

А смысл теперь-то скрывать правду?

— И как ты тут оказалась? — с любопытством вгляделась в неё старуха.

— Сама не знаю. Меня… притянуло сюда, что ли. От Оры воспоминания остались, но какие-то сумбурные, нечёткие. Ничего толком не разобрать. Вот я думаю — где я и кто теперь?

— Дык огневичка ты. Да какая могучая, диву даёшься, откуда такая силища в эдакой тщедушной девке. Не боись, Марья, выберемся мы теперь с тобой, как пить дать. А коли не выберемся, дак хоть порезвимся напоследок. Мож, кого из инквизиции этой святой на тот свет с собой заберём. Томятся небось, олухи церковные, в ожидании свидания с Господом-то, — целительница предвкушающе потёрла руки и неожиданно закончила: — Пожрать бы только. Я как поворожу, так такой голод накатывает, хоть волком вой.

Есть действительно хотелось, и очень. Нутро скрутило в голодном спазме, а во рту аж слюна набралась от одного лишь упоминания о еде.

— Не Марья, а Марьяна. Дверь, кстати, можно поджечь, — просипела Левина, сглатывая вязкую слюну. — И пить тоже хочется.

— Дверь нету смысла трогать, она снаружи листами жестяными обита. Ты, вестимо, можешь дыру проплавить, но потом в голодный обморок рухнешь. А я, коли попытаюсь тебя поднять, рискую рядом прилечь. Недалеко убежим. Иное что-то измыслить надобно. Целительский дар — он супротив людей да зверей хорош. А супротив остального — огненный. Нам друг друга держаться надо, — вынесла вердикт старуха и посмотрела на собеседницу почти ласково.

— И что нам теперь, ждать, пока кто-нибудь за нами не придёт? Ведь неизвестно, сколько ждать!

— Воистину то неведомо, — задумалась целительница и принялась перебирать пальцами длинные бусы, что скрывались под лохмотьями платья. — Тогда я лягу, а ты голоси, что померла я. Только стражники ко мне подойдут, тут я их, молодчиков, и шарахну. А ты, главное, сиди и трясись.

Марьяна Ильинична подняла с пола остатки кандалов и приладила на запястья, там где рваный рукав открывал тонкую руку. Второй рукав — с чудом уцелевшей кружевной оборкой — натянула пониже, до самых пальцев, а руку обмотала цепью. От соприкосновения с металлом огонь внутри словно замер, затаился. Колдовать теперь Левина если и смогла бы, то разве что совсем немного, с натугой.

Дукуна скрючилась на своих нарах, подтянув колени к животу. Глаза остались открытыми, но странно остекленели, из приоткрытого рта потянулась ниточка слюны.

— Вы же живая? — на всякий случай уточнила Марьяна.

— Мёртвая! — язвительно ответила целительница и затихла, замерев.

Стало тихо. Где-то за стеной зашуршали то ли другие пленники, то ли крысы.

— Нет, ну как есть дура. Ты голосить-то будешь, что я померла? Или чевой ждёшь? — возмутилась вдруг Дукуна, а Левина подскочила на месте и заорала во всю мощь своих лёгких:

— Старуха померла!

Мелодичный девичий голос разнёсся по каземату. Никакой реакции не последовало.

— Тут пленница окочурилась!

И снова в ответ лишь тишина. А потом где-то вдалеке жалобно завыли и заплакали.

— Стража! Ау! Заберете старуху мёртвую!

Ни звука.

— Подохла ваша колдунья! — надрывая горло, кричала Марьяна.

Но чувствовалось, что Ора к ору была непривычная. И лёгкие слабоваты, и голосовые связки не тянут. Эх, была бы Марьяна Ильинична собой, сейчас бы так на охрану рявкнула, они б мигом перед дверью нарисовались, голубчики.

В общем, орать пришлось долго. Девушка охрипла, осипла и, кажется, заработала себе ангину. Голод то и дело скручивал желудок, но поделать ничего было нельзя. Не трухлявую солому же есть? И даже воды в проклятой камере не было. Видимо, не знакомы местные князья с Женевской конвенцией о содержании пленных.

Когда Марьяна уже почти потеряла надежду на приход охраны, в дальней части коридора послышались шаги.

Событие тринадцатое

Если вы открыли банку с червяками, единственный способ загнать их обратно — это взять банку побольше.

Первый закон динамических систем Зимерги

К двери кто-то подошёл.

— Старуха померла! — изо всех сил просипела Марьяна и отскочила от двери, когда в той неохотно заскрипел отпираемый замок.

Тяжеленная створка двери распахнулась и бахнула по стоящему в углу ведру. Нечистоты с задорным бульком расплескались по камере. Хорошо, что Левина успела отпрянуть достаточно далеко. Она забралась на нары и спиной вжалась в замшелую влажную стену, всем своим видом демонстрируя ужас на грани обморока. На всякий случай.

В проёме показалось трое здоровенных детин, одетых в одинаковые коричневые рясы длиной до колена, из-под которых торчали коричневые же штаны. Обросшие то ли длинной щетиной, то ли короткой бородой, постриженные под горшок, неумытые и слегка прыщавые — они, тем не менее, походили на цирковых силачей — настолько могуче выглядели. Какой же у них рост? По два с лишним метра?

Вдруг Марьяна осознала, это не они большие, это она теперь маленькая и смотрит на них не с привычной высоты ста восьмидесяти сантиметров, а с роста Оры, который был хорошо если метра полтора. В прыжке и на ходулях. Надо же, как тяжело быть низенькой!

Обрясенные детины склонились над Дукуной, которая не просто не подавала признаков жизни, а выглядела почившей ещё в прошлые выходные. Но стоило послушникам-инквизиторам протянуть к ней пугающего размера руки-оглобли, как она с неожиданной прыткостью вцепилась сразу в троих. Полыхнуло светом, сияние словно взорвалось и на мгновение ослепило. Марьяна зажмурилась, но поздно — перед глазами поплыли противные красные круги.

Раздался грохот — это первый детина, падая, приложился головой сначала о нары, а потом об пол, до крови разбив лицо. В общем, совершил удачное приземление. Со вторым повезло меньше — он повалился на первого и почти совсем не пострадал. Третий же упал и хорошо, и плохо. С одной стороны, удачно — до влажного хруста приложился о каменный пол затылком, а с другой — выпал в проход и теперь мешал закрыть дверь. Нет, есть преимущества в маленьком росте — падать с него не так высоко.

Вот так в отдельно взятой камере была одержана сокрушительная победа над религиозным экстремизмом.

Целительница бодро вскочила на ноги, скрутила седые волосы на макушке в тугую гульку и с размаху приложила второго детину кандалами по голове.

— Энти теперича суток двое точно пролежат.

— Надо вон того внутрь втащить и всех их запереть.

— Сначала — обыскать, — со знанием дела предложила целительница. — Вдруг у них чего пожрать есть.

Марьяна Ильинична хотела было сказать, что из карманов таких неопрятных детин она есть ничего не станет… но потом прислушалась к организму и поняла, что станет. В общем-то, она даже каннибализм уже рассматривала как вынужденное, однако необходимое для выживания зло. А ляжки у таких боровов наверняка мясистые! Эх, шашлычку бы…

Старуха ловко и споро прошлась по чужим карманам. Вытянула три тощих кошеля со звякнувшими монетами, один кинула сокамернице, два засунула за пазуху и привязала к бусам. Из еды у детин ничего не оказалось, но чем поживиться всё равно нашлось. Целительница сняла с них ремни, кулоны, кольцо-печатку, примерила сапоги, но те оказались чересчур огромными. Закончив, она кивнула подельнице, и они вдвоём попытались втащить третьего внутрь камеры. Не тут-то было!

Огромная туша разлеглась прямо в проходе, да ещё и дверь открывалась внутрь, так что сдвигать пришлось всех троих. Двум только ноги убрать, а третьего целиком.

— Энто ж сколько надо харчить, чтоб такие телеса нажрать, — пыхтя, ругалась бабка. — Грёбаные псы инквизиции. Хотя какие они псы? Свиньи!

За обе руки пленницы попытались поднять тело в положение сидя, но сильно это не помогло — оно норовило завалиться набок, а потом упало и снова смачно треснулось затылком.

— А если умрёт? — испугалась вдруг Марьяна Ильинична.

— Не переживай, отпоют по канону, — утешила целительница, и они снова поднажали.

Невероятным усилием сокамерницам удалось втащить тело внутрь и привалить к стене у входа, но две богатырские ноги всё равно мешали закрыть дверь. От усилий у Марьяны аж помутилось перед глазами, и она осела на громоздившиеся между нар тела первых двух инквизиторов-послушников. Голод скрутил с такой силой, что её даже замутило. Никогда Левина не чувствовала себя настолько слабой и никчёмной… даже в старости. А это пусть молодое, но слабое и недокормленное тело требовало усиленных тренировок, питания и комфортных условий проживания подальше от казематов инквизиции.

Кое-как, потратив ещё около получаса на отдых и ворочание детины в грязно-коричневой рясе, пленницы, наконец, справились. Захлопнули дверь, закрыли на ключ и массивный засов снаружи и посмотрели друга на друга. Марьяна Ильинична честно думала, что за время тягания третьего послушника у неё развяжется пупок, но этого не случилось. Хотя от перенапряжения, усталости и голода её ощутимо пошатывало.

И это они ещё от двери камеры даже не отошли!

— Там впереди охрана казематов, стражники городские… да и всякий прочий бдительный люд. Нам бы одежонку какую неприметную.

— Неприметную — это какую? — едва шевеля сухим шершавым языком спросила Марьяна Ильинична.

— Знамо, какую. Тебе — на городской манер, проститутошную.

— Что? — запнулась на ровном месте Левина. — А вам?

— А себе я б с тебя платье сняла, сошла б за нищенку. Ладно, не бузи, пойдём. Нам ещё из тюрьмы этой выбираться, надо торопиться, пока этих троих не хватились.

Колдуньи прокрались к концу коридора и тихонько приоткрыли дверь, выглянув наружу. А там — ещё два таких же откормленных инквизитора-послушника с аппетитом жрали бутерброды с салом, чуть менее жирные, чем их лоснящиеся рожи, и играли в карты.

Тупик.

Глава 6

Марьяна Ильинична

Событие четырнадцатое

Женщины могут всё, только некоторые стесняются.

Когда мужчине плохо — он ищет женщину. Когда мужчине хорошо — он ищет ещё одну.

Кодекс законов Мерфи

Марьяна прикрыла дверь и посмотрела на сообщницу. Оттащила её в дальний тёмный угол и едва слышно предложила:

— Надо их как-то выманить оттуда или отвлечь… А ещё мы пока не проверили, есть ли кто в камерах? Предлагаю освободить тех, кто ещё жив. Жалко же людей, да и массовый побег куда сильнее отвлечёт стражу.

— Мало ли кто там есть, мож, они совсем из ума уже выжили?

— Тем лучше! Тогда они и выманят охранников. А вы их раз — и на покой.

«Только бы не на вечный», — подумала Левина. Жалко же. Молодые совсем. Может, одумаются ещё.

Две пленницы прошлись вдоль ряда дверей. Большинство камер оказались пустыми. В одной жалобно стонали, но когда сообщницы с трудом подняли тяжеленный засов и открыли окованную чёрным железом деревянную створку, куча тряпья на нарах даже не шелохнулась.