Остров Родос – властелин морей

Глава 6. Великая Осада 1480 года

На рубеже 1479–1480 гг. весь Родос жил в напряженном ожидании турецкого нападения. Каждый «язык» ордена должен был еще по разнарядке, утвержденной в 1465 г. при Великом магистре Закосте, защищать определенный участок крепости. От морских ворот до дворца Великого магистра шел участок Франции; далее, до ворот Св. Антония – участок Великого магистра; отсюда до ворот Св. Георгия – участок Германии; затем, до башни Испании – участок Оверни; далее, до башни Богоматери – участок Англии; оттуда до ворот Св. Иоанна – участок Арагона; далее, до башни Италии – участок Прованса; оттуда до башни Ветряных Мельниц – участок Италии; наконец, участок Кастилии шел от башни Ветряных Мельниц и одновременно с тем от ворот Св. Екатерины до морских ворот, где круг обороны замыкался. Гавань надежно охраняли гигантская дозорная башня Найяка, увенчанная пятью более мелкими башенками, протянутая от нее цепь длиной в 300 ярдов к башне Ветряных Мельниц, а также гаванный форпост – форт Св. Николая с круглой башней. Во избежание сговора этими тремя башнями командовали рыцари разных «языков», притом каждые три года происходила ротация.

Это был последний оплот христианского мира в Восточном Средиземноморье – достаточно сказать, что после падения Константинополя Родос держался еще 69 лет…

События Великой осады 1480 г. будут ниже реконструированы автором по следующим трудам и принципам. Основа рассказа будет изложена по фундаментальному труду аббата Верто (автор пользовался эдинбургским изданием 1757 г.), который использовал многочисленные документы и записи непосредственных очевидцев событий; далее этот подробный рассказ будет выверен и, при надобности, дополнен книгой орденского вице-канцлера Гийома де Каурсена (автор пользовался репринтным вестминстерским изданием английского первопечатника Уильяма Кэкстона 1490 г.) – основным, хотя и кратким источником аббатова труда; также будут привлечены жизнеописание Великого магистра д’Обюссона (лондонское издание 1679 г.) и сочинения более поздних авторов, хотя и восходящие к двум вышеупомянутым трудам, однако имеющие определенное консультативное значение – речь идет о книгах Сесила Торра «Rhodes in modern times» (кэмбриджское издание 1887 г.), Августы Феодосии Дрейн «The knights of St. John» (лондонское издание 1858 г.) и Константина Носова «The fortress of Rhodes» (2010 г.), а также ряде менее специализированных англоязычных трудов разного времени.

Теперь обратимся вновь к бесценному труду аббата Верто, повествующему о приготовлениях к осаде (пер. с англ. – Е. С.): «Весь капитул обратился к Великому магистру с просьбой принять командование войсками и распределение финансов и распоряжаться и тем, и другим с абсолютной властью. Это был род диктатуры, которую было решено возложить на него до той поры, пока угроза штурма Мехмеда не будет преодолена… Первым делом он использовал свою власть, чтобы назначить четырех… адъютантов… – госпитальера, адмирала, канцлера и казначея ордена; и рыцарь Рудольф из Вюртемберга, великий приор Бранденбурга, был назначен ответственным по лошадям; Великий магистр во главе этих офицеров каждый день посещал оборонительные сооружения и внешние работы. По его приказу были снесены все дома, построенные у крепости, срублены деревья и снесены храмы Св. Антония и Богоматери Филеримской, которые могли бы быть использованы врагом при осаде. Родосцы не могли видеть, как их деревенские дома и изысканные сады, окружавшие город, уничтожались, без чувства горечи; но общая безопасность была превыше этих соображений, поэтому не пощадили ничего; но перед сносом храма Филеримской Богоматери они перенесли издревле чтимый ее образ в главный собор города. Великий магистр, чтобы не оставить ни фуража, ни пастбищ для вражеской кавалерии, повелел срезать весь хлеб и назначил крестьянам… в какую крепость уходить при приближении неверных… Укрепления, артиллерия, оружие, провизия и доходы – все прошло его инспекцию, и его забота дошла до каждого самого незначительного обитателя». Обращаясь к орденским братьям за пределами Родоса, д’Обюссон писал: «Я призываю вас честью торжественных клятв, данных вами Богу Небес у подножия Его алтаря. Ваша мать зовет вас, мать, вынянчившая вас на своей груди и пребывающая сейчас в опасности. Разве найдется хоть единый рыцарь, который оставит ее на ярость варваров?» На Родос прибыли старший брат магистра Антуан д’Обюссон виконт де Монтей, который с согласия орденского совета стал помощником брата-магистра в военной деятельности, великий приор Франции Бертран де Глюи, Шарль де Монтолон, Луи де Краон, Луи Сангвен, Клод Колон, Матье Бранжелье, Шарль ле Руа и иные французские рыцари, великий бальи Германии Иоганн Доу со своими земляками – командорами и рыцарями; итальянец Бенедикт делла Скала и еще многие добровольцы. Прекрасно осознавая, что с наличными силами вряд ли удастся воспрепятствовать высадке турок, магистр приготовился к глухой обороне; скудость средств, оружия и защитников заставила его подготовить к перенесению осад, кроме столичной крепости, родосские замки Линдос, Монолитос и Фераклос, а также косский замок и крепость Св. Петра в Малой Азии – прочие были покинуты.

Мехмед Второй избрал командующим армией визиря Мизака (Месиха) Палеолога – византийского ренегата из императорской семьи. Мануил Палеолог был сыном Фомы, деспота Мореи, и племянником последнего византийского императора Константина Одиннадцатого (соответственно, родным братом Зои-Софьи, жены русского великого князя Ивана Третьего; т. о. царь Иван Грозный приходится Мизаку внучатым племянником). Однако в 1477 г. Мануил неожиданно вернулся в Константинополь, перешел в ислам и поступил на службу к Мехмеду, причем довольно быстро достиг должности визиря. Султан не зря послал на завоевание Родоса именно его, рассчитывая, что местные греки, возможно, более лояльно отнесутся к императорскому отпрыску, хотя и принявшему ислам, нежели к своим латинским хозяевам. Именно он осуществил разведывательный налет на Родос в декабре 1479 г. и был отбит бранденбургским бальи. Подручными Мизака (будем далее называть его так) также были три ренегата: разорившийся родосец благородного происхождения Антоний Мелигалл, умерший, однако, еще до начала осады, неудавшийся переговорщик с Великим магистром Димитрий Софианос и немецкий инженер и знаток артиллерийского дела Георг Фрапан, более известный в описаниях этой родосской осады как мастер Георгий. Он перебежал к туркам из генуэзского гарнизона Хиоса; как пишет вице-канцлер ордена Гийом де Каурсен, очевидец и летописец осады 1480 г., «…ренегат, человек тонкого ума, проживавший в Константинополе с женою и детьми. И за его тонкий ум и великое мастерство в изготовлении подобных орудий войны (чуть выше Каурсен перечислил их – бомбарды, пушки, кулеврины и серпентины. – Е. С.) получил от турок большое вознаграждение; этот Георг 20 лет назад был на Родосе, чья крепость не была такой сильной, как теперь. И когда Турок (т. е. султан Мехмед. – Е. С.) приказал, чтоб ему начертили город Родос… Георг принес лучший чертеж из прочих (представленных)» (пер. со среднеангл. – Е. С.). Понятно, что, будучи ранее на Родосе, Георг прекрасно знал все укрепления, и для него не составило труда начертить их и преподнести султану. Кроме того все перечисленные выше ренегаты дружно уверили султана, что стены Родоса осыпаются и взять его не составит особого труда.

23 мая 1480 г. наблюдатели с холма Св. Стефана, где некогда располагался верхний акрополь античного Родоса, увидели турецкую армаду, плывущую из малоазийского Фискоса (ныне Мармарис). Аббат Верто приводит численность турецкого флота: 160 больших кораблей, не считая фелук, галиотов, плоскодонных и транспортных судов. И весь этот флот вез лишь часть осадной армии. Предложение сдаться было отвергнуто «с презрением». Первое боевое столкновение с турками он описывает так: «Море около берега было покрыто турецким флотом, беспрестанно стрелявшим, чтобы облегчить высадку. Ему отвечали пушки города и фортов; рыцари, влекомые вперед доблестью, с мечами в руках встали по пояс в воде, чтобы воспрепятствовать высадке турок. Много крови было пролито в этом первом столкновении; но несмотря на все усилия христиан, их храбрость уступила перед неисчислимым количеством неверных. Те варвары разделили свои войска; и пока часть их сражалась с рыцарями, гораздо большие толпы высадились в отдаленных местах, где было меньше сопротивления. Наконец вся армия высадилась; они взошли на гору или холм Св. Стефана, где немедленно окопались». Далее начались обстрел крепости и разведка боем со стороны турок. В одном из подобных столкновений с отрядом брата магистра погиб ренегат Софианос, упавший с лошади и растоптанный турками; со стороны рыцарей отметили павшего Мюрата ла Тура из Оверни, которого окружили турецкие спахи и после яростной схватки отрезали ему голову.

В первый штурм 23 мая турецкий главнокомандующий нарочно приказал бомбардировать дома греков, чтобы поднять их против латинян как виновников своего несчастья, но его замысел не удался, а предпринятые д’Обюссоном меры по тушению пожаров и спасению мирного населения – стариков, больных и детей – оказались весьма успешными; многие женщины трудились и сражались наравне с мужчинами, и плечом к плечу стояли греки, латиняне и евреи.

Часть турецкого флота отплыла в Фискос за остатками армии и вернулась через несколько дней, в результате чего ее численность возросла до 100 000 человек: отныне враг многократно превосходил защитников родосской крепости. Врагам противостояли порядка 600 рыцарей и сарджентов, гарнизон из 2500 воинов и нерегулярные отряды городской милиции и «ополчения».

Время первых стычек прошло; туркам стало ясно, что без захвата форта Св. Николая, защищавшего гавань, успех их блокады полным не будет. Вот что пишет наш аббат (пер. с англ. – Е. С.): «Немецкий инженер… посоветовал паше напасть на башню Св. Николая, обольщая его надеждами, что он скоро станет хозяином порта и города, если только ему удастся взять это укрепление. Палеолог немедленно последовал его совету, немедленно поставил батарею из трех больших пушек около церкви Св. Антония, которая начала обстреливать башню. Великий магистр, со своей стороны, повелел поставить контрбатарею в саду „языка“ Оверни, которая также открыла сильный огонь; пушкари с обеих сторон делали все, что могли, чтобы сбить орудия батареи противника. Это, однако, было лишь легкой прелюдией к тому грому, который был слышен, когда паша установил все свои батареи и поставил на них изрядное число пушек всех калибров».

Прервем ненадолго достопочтенного аббата, чтобы обратиться к сведениям С. Торра касательно турецкой осадной артиллерии при Родосе: «У турок, однако, была такая артиллерия, против которой не могла устоять никакая каменная кладка: в частности, 16 огромных бомбард длиной в 64 дюйма, стрелявших каменными ядрами 9 и 11 дюймов диаметром. Людям на Родосе, видевшим сражения по всей Европе, никогда прежде не приходилось сталкиваться с подобными пушками: город трясло просто от вибрации от выстрела, а звук был слышен в Кастеллоризо за 70 миль».

Добавим, что на перезарядку и остывания подобных орудий по-прежнему, как со времен взятия Константинополя, требовался час, соответственно, за световой весенне-летний день одна такая пушка могла сделать выстрелов 15. Подобное турецкое чудище XV в. хранится в Великобритании, около Портсмута, в музее форта Нельсон, и называется «Дарданелльская пушка». Ее, как ни странно, свинчивали из двух неравных частей, а на устье орудия отлиты арабские письмена. Очевидец, Гийом де Каурсен, добавляет интересную деталь этой перестрелки (пер. со среднеангл. – Е. С.): «[Турки] прикрыли свои бомбарды большими бревнами, деревьями и прочим хламом для большей защиты». Началась генеральная бомбардировка города и форта Св. Николая в особенности. За 6 дней башня получила порядка 300 попаданий и начала рушиться.

В это же время произошел любопытный инцидент – к родосцам перебежал «мастер Георгий». История слишком любопытная, чтобы ее просто пересказать, посему обратимся к сочинению аббата Верто: «Немецкий инженер… желая разведать слабые места города, обсудив затею с турецким главнокомандующим, на следующий день притворился дезертиром, [появился] на краю рва, изображая страх быть пойманным, просил стражу открыть ему на момент калитку. Заметив это, Великий магистр велел его впустить, и его отвели прямо во дворец… Великий магистр, посоветовавшись с орденом насчет него, спросил, почему он покинул службу у врага, столь могущественного властителя Мехмеда, тем более что в случае падения города ему предстоят жестокие пытки и казнь, как всем дезертирам. Вероломный немец, не меняясь в лице и с тем духом искренности, который характеризует особенность его нации, отверг перемену веры и ответил, что он – христианин, но алчность и надежда на награду заставили его, как и иных христиан, встать под знамя великого господина [т. е. султана], но, с тех пор как армия властителя высадилась на Родосе, он чувствует такие ужасные угрызения совести, что не мог их более переносить и пришел сердечно предложить свои услуги и пожертвовать жизнью для защиты Родоса и ордена. Великий магистр, хоть и держал себя всегда настороже насчет дезертиров, не увидел ни малейшего знака неверности; наоборот, превознес благочестивые мотивы, приведшие его назад на службу христианским властителям; он спросил его… каковы намерения и численность войск паши… [Немец ответил на интересующие магистра вопросы, особо отметив: ] „…сухопутная армия превышает 100 000 человек, и большинство из них – старые воины, сопровождавшие Мурада и Мехмеда во всех их походах. Но их артиллерия – вот чего осажденный город должен бояться больше всего… Кроме обычных пушек… [есть] 16 больших пушек, называемых базилики [первая базилика мастера Урбана рушила, как мы помним, стены Константинополя – Е. С.]… Вы немедленно ощутите… ярость этих адских машин, которым вы ничего не сможете противопоставить“.

Чтобы завоевать доверие Великого магистра и использовать это доверие как ступень к задуманной измене, он дал ему несколько очень важных советов по защите города, которые на деле оказались весьма полезны. Некоторые господа из совета, которые слышали его, думали, что негодяй искренен в том, что говорит; другие, помня, что ранее видели его на Родосе, частным образом доложили об этом магистру, и тот с той поры смотрел на него как на искателя приключений и бродягу без веры, способного за деньги на что угодно… Его подозрение укрепилось, когда в город прилетели стрелы с записками, в которых было написано лишь „Берегитесь мастера Георгия“. Их немедленно отнесли Великому магистру; на собранном совете кто-то полагал, что они принадлежат кому-то из христианских подданных султана, который заставил их служить в своих войсках, другие утверждали, что это может быть делом рук самого паши, который нарочно компрометирует своего шпиона, чтоб рыцари еще более доверительно относились к нему. Великий магистр, желая избегнуть опасности, с одной стороны, и в то же время использовать его талант инженера, приказал офицерам артиллерии добыть от него все полезные к обороне сведения, но в то же время следить за ним, как за шпионом. Чтобы не допустить его побега или попытки связаться с турками, он приставил к нему 6 солдат, которые неотлучно находились при нем, куда бы он ни пошел. Немец, согласно отданному ему приказу, по-прежнему хотел разведать слабые места крепости, но, как только он подходил к какому-либо валу или бастиону, к нему подходил тот или иной командир и холодно спрашивал, чего ему нужно. Боясь вызвать подозрения и участи шпиона, он пребывал в выделенном ему помещении».

Оставим на время немца, чтобы обратиться к общему ходу осады. Итак, теперь основной целью турок стал форт Св. Николая, чью оборону возглавлял итальянский рыцарь Фабрицио дель Каретто, впоследствии – третий преемник д’Обюссона на посту Великого магистра (1513–1521 гг.). После турецкого обстрела стена, обращенная к городу, начала сыпаться. Фактически форт был превращен в развалины, но не сдался – туркам не достались даже руины, ежедневно возобновляемые воинами, моряками и женщинами, нашедшими там защиту. Д’Обюссон послал дель Каретто подмогу, которая возвела ему батарею. Далее д’Обюссон подметил, что иногда уровень воды опускается так низко, что турки вброд могут пройти к форту, и тогда по его приказанию на дно были установлены доски с гвоздями. Наконец, осознавая, что от обороны форта Св. Николая зависит судьба крепости, магистр с братом и избранными рыцарями пробрался туда на рыбацкой лодке, чтобы лично возглавить оборону. Он прибыл вовремя – 9 июня паша назначил общий штурм форта. За два часа до рассвета его корабли с десантом под командованием некоего Алексиса из Тарса (сам паша приболел) при благоприятном ветре направились к форту. Турки высадились на античный мол, христиане били по ним из пушек прямой наводкой. Аббат Верто пишет (пер. с англ. – Е. С.): «Великий магистр стоял в бреши, выполняя сразу обязанности командира и солдата. Его доспехи были пробиты в нескольких местах… а камень сбил ему шлем, не ранив его, и он, не обращая на это никакого внимания, взял шлем первого же воина (в жизнеописании д’Обюссона сказано, что после этого его доспехи пробили несколько стрел. – Е. С.). Страх более фатальных случаев заставил рыцарей, не знавших, что значит бояться за себя, весьма обеспокоиться за судьбу Великого магистра; и командир Каретто просил его со всем уважением, во имя всего ордена, уйти и оставить защиту бреши рыцарям. Он ответил: „Это пост чести, который принадлежит вашему Великому магистру, – и добавил, обращаясь к Каретто с улыбкой: – И если я погибну здесь, у вас будет больше надежды, нежели я полагал“, – давая ему понять, что думает о нем как о своем преемнике благодаря его великой доблести». «Жизнеописание» добавляет, что магистр еще пророчески сказал, обращаясь к Каретто (пер. с англ. – Е. С.): «Когда-нибудь ты пожнешь плоды моих трудов».

Рыцари практически своими телами закрыли брешь. Штурмовые лестницы турок отбрасывались вместе с ними, на осаждавших лили кипящее масло, в то время как турки стреляли по христианам из мушкетов и луков. При этом крохотный флот христиан с успехом жег турецкие корабли – судов рыцарей было немного, но это были гребные галеры, не зависевшие от ветра, и кроме того они могли метать знаменитый греческий огонь. Турки были отбиты, потеряв, по данным вице-канцлера Каурсена, полученным от перебежчиков, порядка 700 человек только убитыми, не считая многих раненых и утонувших. Далее вице-канцлер торжественно пишет об окончании данного дела (пер. со среднеангл. – Е. С.): «После этого господин магистр очистил свое оружие и въехал в Родос на могучем коне вместе с товарищами по оружию, словно победоносный император, и вошел в церковь, где была икона Богоматери, называемая Богоматерь Филеримского холма (это место чудотворное), и там он преклонил колени и воздал благодарения… Богу и Богородице за свою победу, после чего проследовал в свой дворец „освежиться“ с компанией».

Тогда паша приказал атаковать сам город в двух местах – напротив еврейского квартала и итальянского поста, которые, в принципе, находятся рядом. Старая стена гетто, хоть и была толщиной в 28 футов, довольно скоро поддалась огню врага. Магистр, передислоцировавшись туда, велел оперативно снести стоящие рядом со стеной дома, выкопать ров и сложить новую стену из кирпича, причем опять же, по свидетельству очевидцев, работали все – от Великого магистра до монахинь и евреек, отлично понимавших, что им грозит в случае падения Родоса. При этом жестокая бомбардировка города из турецких «базилик» продолжалась. В ответ д’Обюссон велел соорудить гигантский требушет, отлично метавший гигантские камни в турок, хотя, по сути, это метательное орудие, созданное либо местным греком (по Каурсену), либо баскским моряком Хуаном Анибоа (по Носову), было по тем временам анахронизмом.

Для паши, пославшего разведку, было неприятным сюрпризом узнать, что рыцари вырыли ров в гетто и возвели временную кирпичную стену. Сведения от дезертиров о кипучей деятельности д’Обюссона навели Мизака на мысль избавиться от него, как пишет аббат (пер. с англ. – Е. С.), «…при помощи кинжала или яда. Для исполнения этого замысла он выбрал двух дезертиров из гарнизона, к тому времени отрекшихся от веры – жителя Далмации и албанца. Эти два ренегата, поощряемые пашой, покинули его войска и проникли в город, притворившись бежавшими из рук неверных… Их с радостью приняли без тени сомнения. Негодяи уже радостно предвосхищали успех своего предприятия: далматинец подкупил офицера стола и только ждал момента привести свой ужасный заговор в исполнение, а албанец, знавший секретаря Великого магистра (это был итальянский рыцарь Филельфус. – Е. С.), обнаружил, что тот недоволен властителем, и открылся ему; показав бумаги с печатью паши, он пообещал ему большие почести в империи [султана] и огромное состояние, если он исполнит то, что говорит албанец от имени паши. Секретарь, как человек великой чести, открыл все Великому магистру; албанец был схвачен и под пыткой выдал сообщника; но, прежде чем их отвели на место казни, толпа разорвала их на куски». Каурсен конкретно пишет о яде, который два турка – ложных перебежчика – должны были дать д’Обюссону. Еще накануне их проникновения в Родос к Мизаку прибыл из Константинополя Али-паша; вот что сказано в жизнеописании д’Обюссона (пер. с англ. – Е. С.): «Мехмед, который начал беспокоиться по поводу осады, незамедлительно послал его возвестить Палеологу, что он сам скоро явится с подкреплением в 100 000 человек и 150 пушками огромной величины. Было ли это правдой или нет, но неверные восприняли это как оракул, возвещающий о победе, ибо само имя Мехмеда наполнило их лагерь радостью… В городе это известие [распространенное ренегатами] произвело противоположный эффект».

А в целом паша, потерпев неудачу у гетто, возобновил атаку на форт Св. Николая. Форт отделял от лагеря турок канал, который требовалось преодолеть, – командующий анатолийскими войсками и зять султана Мерла-бей предложили соорудить понтон от места, где стояла церковь Св. Антония, до форта Св. Николая – надо сказать, что обе постройки стояли практически друг напротив друга, разделяемые лишь морским заливом. Сначала турки, как и положено при строительстве понтонов, укрепили под водой якорь, сделав это, разумеется, ночью, протянули канат и начали работы, пригвождая планки к стволам деревьев, рассчитывая, чтобы понтон был достаточным по ширине для шести кавалеристов, едущих в ряд. Однако английский моряк Роджер Джарвис, наблюдая за действиями врага и первым сообразив, что к чему, поднырнул под наведенный турками понтон к крепости Св. Николая и разрушил все их усилия, перерезав скреплявший сооружение канат и вытащив установленный турками якорь. Смельчак уцелел и впоследствии получил в награду от магистра, которому он представил трофейный якорь, 200 золотых крон.

В полночь 19 июня паша решил захватить форт путем высадки войск с лодок и восстановленного понтона – но его уже поджидал вернувшийся д’Обюссон: предвидя подобную операцию, он вернулся в форт Св. Николая и привел туда подкрепление – пушки и стрелков из мушкетов. Защитники встречали врагов, среди которых были отборные войска янычар, градом стрел, пуль и ядер. Отражать врага помогали пушки родосской крепости и террасы магистерского дворца.

Мизак лично возглавил атаку, поддерживаемый огнем галеонов и постоянно высаживаемыми подкреплениями. Мерла-бей собственноручно убил нескольких рыцарей, прежде чем был убит сам. Заготовленные д’Обюссоном брандеры жгли корабли турок, а огнем полуразрушенной уже крепости Св. Николая была потоплена турецкая галера – одна из четырех военных судов и нескольких транспортов, потопленных этой крепостью Св. Николая. Удачным выстрелом крестоносцы развалили понтон. Море близ крепости Св. Николая было красным от крови, кругом плавали мертвые тела и тюрбаны, чадили остовы кораблей… Потери осаждавших составили порядка 2500 человек командного и рядового состава. Рыцари преследовали турок, рубя на куски. Среди героев того сражения известен францисканский монах Антуан Фраден. Аббат Верто пишет о нем: «Он вбежал с саблей в руках в море по самый пояс, препятствуя повторной высадке неверных; он убил некоторых из них и отрезал им головы». Все защитники форта были ранены, пали 12 рыцарей.

Эта неудача, после трех дней «меланхолической тишины», по словам Верто, вновь обратила пашу на Итальянскую башню и гетто – но и общая бомбардировка не прекращалась. Одни «базилики» выпустили по укреплениям Родоса 3500 ядер, круша стены и башни (шесть из них стояли против итальянского сектора обороны). Целенаправленно стреляли и внутрь укреплений, по домам местных жителей в надежде поднять их против латинян – но вовремя принятые меры свели потери до минимума: д’Обюссон велел соорудить нечто, предвосхищающее современные бомбоубежища. Огненными стрелами турки пытались вызывать пожары, но их быстро ликвидировали. Также велся орудийный обстрел мола и башни Ветряных Мельниц – страдали и сами мельницы, на которых крестоносцы мололи не только зерно, но и ингредиенты для пороха. Кроме того, со стороны турок начались масштабные саперные работы. В итальянском секторе обороны появились бреши в стенах, но больше всего магистра беспокоили бреши в еврейском квартале – и тогда вспомнили о томящемся в бездействии «мастере Георгии».

Читаем продолжение его истории у аббата Верто: «По этой необходимости рыцари, стерегущие немецкого инженера, привели его к бреши, показали ему ее руины, труды осаждавших, состояние рва, почти уже засыпанного, и пожелали его помощи в создавшемся положении. При этом зрелище, как бы ранее он ни притворялся, будучи в городе, он не смог не проявить удовольствие своей злой натуры, но затем, собравшись, он вернулся к своей роли и запричитал над несчастной судьбой Родоса и рыцарей. „На что вы можете надеяться в этом открытом со всех сторон месте, окруженном 100 000 людей, готовых к штурму, и которое падет при первой же атаке?“ Однако, играя свою прежнюю роль, он посоветовал рыцарям изменить месторасположение их батарей, и этим новым предательством, несомненно задуманным вместе с пашой перед их расставанием, он заставил рыцарей поставить артиллерийские батареи в слабейших частях города, дабы обозначить, куда турки должны направлять огонь своих [орудий]. Притворяясь быть еще более полезным, он испросил себе возможность стрелять из пушки самому; однако скоро заметили, что он не только стреляет впустую, но новый обстрел [со стороны турок] всегда следует по тому месту, откуда он до того стрелял. Эти различные наблюдения породили еще большие подозрения по отношению к нему. Его представили перед военным советом, и, впав в противоречия в ответах судьям, он был, для выяснения сказанных им противоречий, подвергнут пытке; наконец он сознался, что по приказу Мехмеда проник в город, чтобы предать его в руки неверных; и хотя за ним следила приставленная Великим магистром охрана, он, тем не менее, находил средства посылать полезные советы в их [т. е. турецкий] лагерь; что это была уже не первая крепость, которую он предал путем притворного раскаяния, и что он сам являлся причиной гибели многих христиан. Его признание было принесено Великому магистру, который немедленно распорядился казнить негодяя». Вице-канцлер пишет, что Георг был всенародно повешен при полном одобрении родосцев.

Однако, как оказалось, его слова, сказанные про бреши, упали на благодатную почву: среди итальянских и испанских рыцарей пошла молва, что, коль скоро укрепления не выдержат первого же приступа, не лучше ль почетно сдаться и сохранить жизнь хотя бы местным обитателям. Кроме того в воздухе по-прежнему витали ложные известия о подходе султана со стотысячной армией. Они выбрали своим предводителем все того же итальянского рыцаря-секретаря Филельфуса, которого магистр весьма ценил, и поручили ему изложить свои соображения д’Обюссону. Магистр сказал им, как писал аббат Верто: «Господа, если кто чувствует себя здесь в опасности, порт еще не настолько блокирован, чтобы вы не нашли средств выбраться отсюда. Но если вы считаете себя пригодными остаться с нами, не говорите более ни слова о прекращении военных действий или заплатите за это жизнями». По «жизнеописанию», магистр пообещал их повесить – что было особенно позорно, поскольку вешали в те времена только простолюдинов, а дворянам рубили головы. Однако горше того, как отмечает Августа Феодосия Дрейн, было то, что он назвал рыцарей не «братья», как всегда и как было принято, а «господа»… Рыцари устыдились; итальянское подразделение крестоносцев, желая реабилитировать себя в глазах магистра, в количестве 50 человек ночью сделало вылазку против вражеской батареи: заклепали пушки, сожгли деревянные палисады и торжествующе вернулись с турецкими головами на пиках. Однако все понимали, что эта удача – временная, оборона продолжилась. Паша бомбардировал город круглосуточно; под прикрытием артиллерии турки засыпали ров перед гетто и приготовились к штурму. Сознавая, однако, во что он обойдется, Мизак предложил д’Обюссону сдачу. Магистр, желая оттянуть время для ремонтных работ, предложение сразу не отверг. На следующий день у края рва состоялись переговоры. Со стороны рыцарей прибыл кастелян Родоса брат Антуан Голтье, паша тоже лично не прибыл, послав представителя, некоего старого бея Сулеймана. Сладкоречивый турок, высоко оценив доблесть рыцарей, заметил, что теперь, с их стороны, безнадежная защита крепости уже не мужество, но безумие, заодно обвинив их в бесчеловечности по отношению к жителям, которых они заставляют так страдать, и описав грядущую резню мужчин и насилие над женщинами в случае штурма.

Магистр, на самом деле, находился неподалеку, и фактически через кастеляна сам ответил туркам, что тот плохо информирован и при штурме встретит новые стены и рвы и бесстрашное единодушие христиан. Что же касается обещаний Мехмеда, то все хорошо знают им цену – туркам припомнили вероломную расправу с Давидом Комниным, императором Трапезунда, и его детьми, а также князьями Боснии и Митилены. На том переговоры и закончились. Паша в ярости объявил, что отдает город на разграбление войску, повелел вырезать всех родосцев, кроме детей – для последующей продажи, – и вновь напал на еврейский квартал; беспрестанный обстрел мешал христианам очищать засыпающийся обломками ров.

Рано утром 27 июля, в день Св. Пантелеимона (а не 27 июня, как ошибочно утверждает К. Носов), турки тихо и в порядке пошли на штурм, беспрепятственно захватили крепостной вал, вырезав спящих от бесконечной усталости врагов, закрепились на нем и подняли свои флаги. Пала башня Италии. «Турки дрались, как львы» – такое свидетельство имеем мы из глубины веков. Поскольку д’Обюссон по-прежнему появлялся на самых ответственных участках обороны и лично вел своих воинов на врага, и на этот раз Великий магистр не изменил своему нраву и обычаю. Аббат Верто пишет: «Родос мог бы быть взят при отсутствии немедленной помощи, но Великий магистр, заметив опасность, в которой был город, повелел вынести великий штандарт ордена и, обратившись со знатной твердостью к рыцарям, которые собрались вокруг него, чтобы отправиться к наиболее штурмуемым местам, сказал: „Пошли, мои братья, сражаться за веру и защиту Родоса, или погребем себя в его руинах“. Он выступает в великой спешке в сопровождении рыцарей и с удивлением видит 25 сотен турок, хозяйничающих в бреши, на бастионах и всей окрестной площади. Так как дома и улицы были намного ниже [укреплений], к ним нельзя было пройти и забраться на вал, кроме как по двум [каменным] лестницам, которые, однако, были засыпаны обломками стен. Тогда Великий магистр берет [приставную] лестницу, сам прилаживает ее к груде камней, и, невзирая на то что турки стали кидать в него камнями, первый забирается наверх с пикой в руке; рыцари, подражая его храбрости, одни по [приставным] лестницам, другие просто по камням, следуют за ним и забираются на вал. По этому случаю вышло нечто, чего при осадах не бывает: осажденные сами идут на приступ, а осаждающие защищаются. Неверные отбивают атаку христиан выстрелами из мушкетов и стрелами, скатывают на них большие камни. Вся доблесть этих храбрых рыцарей не смогла преодолеть такой отпор. Нескольких раздавило насмерть сброшенными на них камнями. Великий магистр сам был дважды сброшен; но, несмотря на опасность смерти, окружавшей его со всех сторон, и на две только что полученные раны, он встает и вновь храбро карабкается наверх под огнем мушкетов, ливнем стрел и [градом] камней и при помощи своих рыцарей наконец взбирается на вал, на котором укрепились турки. Тогда борьба пошла на более равных условиях… Великий магистр отличился… удивительной доблестью… он убил нескольких турецких офицеров своей собственной рукой, а некоторых скинул со стены. Победа начала клониться на его сторону, турки начали отступать; паша, увидев это, немедленно послал на их поддержку корпус янычар и сам выступил с ними с саблей в руке, чтобы подбодрить их и убивать бегущих с поля боя (паша вывел на штурм порядка 40 000 человек. – Е. С.). Вскоре он опознал Великого магистра – не по его золоченым доспехам, но по смертоносным ударам, которые он раздавал. Так как он [паша] не смог устранить его при помощи яда, как уже было сказано, он напустил нескольких янычар в чаянии большой награды атаковать именно его и его смертью отомстить за гибель сотоварищей. 12 наиболее решительных солдат этого подразделения пошли на это… Они врубились в середину схватки… пробились к Великому магистру, и, хотя того и окружали рыцари, нанесли ему одновременно пять серьезных ран (в частности, копье янычара пробило ему легкое, а в бок попала стрела; кроме того, как сообщает „жизнеописание“, оружие магистра сломалось. – Е. С.). В пылу битвы он поначалу не почувствовал их и продолжал доблестно сражаться еще какое-то время. Рыцари, видя кровь, текущую из его ран, молили его выйти из боя, но этот великий человек, вместо того чтобы послушаться их, крикнул: „Умрем на этом месте, мои дорогие братья, но не отступим. Можем ли мы умереть более славно, чем на защите нашей веры и религии?“ (Жизнеописание магистра излагает его слова чуть иначе: „Умрем, дорогие мои братья, но не отступим, поскольку за веру, за небеса – вот за что мы сражаемся, наша смерть будет славна перед людьми и ценна в глазах Бога“. – Е. С.). Эти героические слова, раны, которые он получил, струящаяся из них кровь и желание отомстить так оживило рыцарей и христианских воинов, что, словно сумасшедшие от гнева и как мужи, решившиеся не пережить своих предводителей, они как фурии бросились в гущу врагов и учинили им ужасную резню… Ужас охватывает души турок: они теряют рассудок и здравое суждение о своей отваге, бегут и в беспорядке и смешении губят друг друга. Рыцари пользуются их ужасом и, не довольствуясь занятием бреши, делают вылазку и преследуют турок (Каурсен сообщает, что христианами командовал брат магистра. – Е. С.). Напрасны усилия паши вернуть им храбрость; бегство становится всеобщим, оно увлекает и самого пашу, так что он был рад спастись в своем лагере, откуда он затем проследовал на свои корабли и галеры в стыде и гневе. Великий магистр, покрытый своей и вражеской кровью, но еще более – славой, был отнесен во дворец, где благодаря заботам рыцарей и добрым пожеланиям всех людей он вскоре поправился (после ранений он три дня находился при смерти – для того чтоб поддержать его дух, ему принесли в кровать захваченное турецкое знамя. – Е. С.). Как только он смог ходить, он пошел в церковь Св. Иоанна воздать благодарность Богу за одержанную победу и, дабы оставить более долговременные свидетельства своей признательности и благочестия, он построил три церкви в честь Богоматери и покровителей ордена… чтобы молиться о душах рыцарей, павших при этой осаде». Аббат завершает свой интереснейший и подробный рассказ упоминанием о вознаграждении отличившихся рыцарей, а также о том, что д’Обюссон освободил разоренных войной крестьян от налогов на несколько лет и снабдил их зерном до следующего урожая. Сам д’Обюссон писал в своей победной реляции германскому императору: «В этих битвах мы потеряли многих наших рыцарей, храбро бившихся в толще вражеских войск. Мы сами и наши соратники получили много ран; но, поставив сильный гарнизон на бастионах, мы вернулись домой возблагодарить Бога; ибо наверняка не без Божией помощи мы спаслись от резни, и несомненно, что Бог Вседержитель послал нам помощь с небес».

Вернемся несколько назад, чтобы дополнить изложение аббата Верто. Вице-канцлер де Каурсен торжественно описывает победу в день Св. Пантелеймона, введя в свой рассказ участие высших сил (пер. со среднеангл. – Е. С.): «Господин Монтей, брат достопочтенного господина магистра, преследовал их [турок] до их палаток… где многие были убиты и лишены своих драгоценностей, доспехов и знамен, которые были принесены в Родос… (Каурсен об этом умалчивает, но есть сведения, что из ставки паши рыцари возвращались с турецкими головами, насаженными на копья. – Е. С.). При этом штурме наверняка были убиты 3500 турок, ибо их останки и тела были найдены и пересчитаны родосцами… Их сложили в кучу за городом и сожгли… [В целом] из турок, осаждавших Родос, 9 тысяч были убиты, 18 тысяч серьезно ранены… Бог Вседержитель спас, наконец, Родос, свой христианский город, и поверг турок в конфузию, показав внезапно при этом штурме Его любовь и Его сладостную милость к своим христианам. Ибо по повелению господина магистра знамя с Иисусом Христом, и другое с Богородицей, и иное со святым Иоанном Крестителем, покровителем родосского ордена, были воздвигнуты на стенах в тот момент, когда бой между двумя сторонами был наиболее жарким. Вскоре после этого турки увидели посреди чистого и светлого неба сияющий золотом Крест, а также увидели светлую Деву, державшую в своих руках копье и щит, обращенные в сторону турок; и в этом видении также появился человек, одетый в бедные нищенские одежды, которого сопровождало большое число прекрасных вооруженных людей, словно он спускался помочь Родосу. Под золотым крестом мы справедливо можем подразумевать нашего Спасителя Иисуса Христа; под Девой – нашу Богородицу, благословенную Марию; и под бедно одетым человеком – Св. Иоанна Крестителя, покровителя и хозяина ордена Родоса, которого сопровождали святые и ангелы Божии на помощь родосцам. Это божественное небесное зрелище и повергло турок в такое великое удивление и страх». В последнем бою был смертельно ранен столп Германии Иоганн Доу.

Король Сицилии Фердинанд прислал на помощь осажденным два больших корабля, доблестно прорвавшихся в гавань через турецкие суда; тут же разошелся слух, что грядет большое подкрепление, однако и без того 17–19 августа Мизак сам эвакуировал вверенную ему армию с Родоса и затем вернулся в Стамбул. Султан в ярости хотел было удавить проштрафившихся полководцев, однако, передумав, лишил визиря полагавшегося ему как вернувшемуся из военного похода торжественного одеяния и сослал его в Галлиполи. Какое-то время к Мехмеду никто и подступиться не мог, но потом султан успокоил себя, что поражение произошло только оттого, что он не сам лично возглавил поход. Начались новые приготовления турок к покорению Родоса, а пока д’Обюссон и Каурсен рассылали по всей Европе победные реляции. Радоваться, однако, было пока нечему: повторного нашествия Родос вынести бы не смог. Вражеские бомбарды превратили в ничто его укрепления, снесли высокие, горделивые башни, засыпав их обломками рвы – печальный вид родосской крепости после турецкой осады (как и весь ее ход) прекрасно представлен в серии цветных иллюстраций к манускрипту Каурсена, ныне хранящемуся в Национальной библиотеке Франции. Можно представить, каково было д’Обюссону увидеть лежащим во прахе труд своих многолетних трудов как орденского военного инженера. Впрочем, проверку осадой они выдержали. Теперь нужно было отстраиваться заново – однако масштаб грядущих работ не мог предсказать никто, поскольку то, что не разрушили бомбардировки турок, рухнуло в серии ужасных землетрясений следующего, 1481 г. В сочетании с тем фактом, что Мехмед уже начал подтягивать свои силы, проплыл Геллеспонт и неспешно продвигался по Анатолии, положение христиан на Родосе вновь можно было назвать безнадежным.

Глава 7. Родос между двумя Великими Осадами

Землетрясения следовали на Родосе одно за другим весь 1481 г., однако одно известие, несомненно, вернуло родосцам радость жизни: 3 мая 1481 г. умер Мехмед Завоеватель, и отошел он в лучший мир со словом «Родос» на устах, если верить Ф. Вудхаусу. По крайней мере, на саркофаге султана в Константинополе высечено: «Я намеревался завоевать Родос и подчинить гордую Италию». Тот факт, что крохотный остров фактически не только сопоставляется с целой страной, но и занимает первое место, не может не свидетельствовать о той важности, которую Мехмед придавал завоеванию Родоса. Сразу же после смерти султана последовали смута и междоусобие, о чем мы поговорим далее, Родосу же была дана достаточная передышка для того, чтобы оправиться от ран, причиненных осадой и землетрясениями. Кстати, Каурсен объяснил самое разрушительное землетрясение того года тем, что как раз в это время душа султана попала в ад, так что оптимистически настроенный вице-канцлер и в беде сумел найти повод возрадоваться.

В бедствиях и разрушениях осады д’Обюссон увидел совершенно новый тип крепости, прототипом которого отчасти являлись итальянские бастионные крепости, однако некоторые конструктивные решения были применены на Родосе впервые и опередили свое время. Итак, укрепления надо было отстраивать заново. Первым делом магистр распорядился выстроить в 12 метрах от старой стены новую и все пространство между ними засыпать землей и битым камнем – такой стене не были страшны никакие чудовищные «базилики». Все ранее отдельно стоявшие башни оказались инкорпорированы в новую крепость, однако их высота была понижена – высокие башни являлись пережитком и всего лишь отличной мишенью для вражеских пушек. Кроме того, ряд башен был окружен мощными полигональными бастионами. Также крепость лишилась большей части зубцов-мерлонов – они уже не спасали стрелков, но могли быть легко сбиты артиллерией, причиняя ущерб и принося гибель защитникам. Далее д’Обюссон вполовину сократил количество ворот, обращенных к суше: были ликвидированы ворота в итальянской башне, ворота Св. Афанасия (позднее их разблокировали турки), а ворота Св. Георгия были закупорены таким мощным стреловидным бастионом, который до сих пор является одним из выдающихся фортификационных сооружений крепости. Преемники д’Обюссона продолжили его линию по отношению к воротам: Эмери д’Амбуаз (правил в 1503–1512 гг.) возвел у ворот, впоследствии получивших его имя, два полукруглых бастиона и фактически превратил эти ворота в отдельную крепость, защищавшую проход к магистерскому дворцу, а Фабрицио дель Каретто, герой обороны башни Св. Николая в 1480 г. (правил в 1513–1521 гг.), возвел вокруг итальянской башни не менее примечательный округлый бастион. Ров был значительно расширен и облицован камнем; в нем были замаскированы выходы для атак осажденными наполнивших ров врагов. Некоторые выходы изо рва являлись хорошо спланированными ловушками – попавшие туда враги оказывались в длинном каменном мешке практически под безнаказанным обстрелом со стен и башен. Учитывая огромную роль форта Св. Николая в осаде 1480 г., д’Обюссон обнес башню неприступным многоугольным бастионом. «Экзамен на прочность» эта Обюссонова крепость сдавала даже во Вторую мировую войну, когда оккупировавшие Родос итальянцы установили на форте Св. Николая пушки и пулеметы; средневековая твердыня не поддалась даже оружию XX в.

Возрождались укрепления, по-прежнему, в основном силой пленных мусульман, а также местных греков, получавших жалование. Руководили работами тоже греки. С тех времен до нас дошли имена «мастера-каменщика всех новых стен» Манолиса Кудиса, мастера-каменщика Антония ту Папы, надзиравшего за строительными работами в замке Св. Петра в 1494 г. В начале XVI в. – с 1502 по 1522 г. – дальнейшим укреплением родосской крепости заведовали итальянцы – Бартолино де Кастилион (укреплял также замки на Косе и Св. Петра), Базилио далла Скуола ди Виченца, Маттео Джоэни, Габриэле Тадино да Мартиненго и Джероламо Бартолуччи.

Вместе с тем шло восстановление порушенных домов и храмов Родоса. В еврейском квартале, на том месте, где у брешей была одержана победа, д’Обюссон выстроил готический храм Богоматери Победы, а для греков – храм Св. Пантелеимона, чья память празднуется в день той победы. Готический храм погиб при осаде 1522 г., а храм Св. Пантелеимона до сих пор стоит и действует. В то же время перестраиваются орденская крепость в Линдосе и иные замки на Родосе и близрасположенных островах. Наряду со строительством служились торжественные благодарственные мессы, издавались законы против падения нравов, народ освобождался от налогов, получал бесплатно зерно – то есть Великий магистр продолжил ту же линию социального обеспечения народа, что он начал после окончания осады.

Однако в мировой истории д’Обюссон остался не только благодаря своей беспримерной храбрости на поле боя – он был еще и отменным дипломатом, вернувшим христианскому миру одну из его величайших реликвий – десницу (правую руку) Иоанна Крестителя. Вот при каких обстоятельствах это произошло.

Как было сказано выше, после смерти Мехмеда Завоевателя в Османской империи началась смута. Наш информатор по султанским делам, Константин из Островицы, пишет: «Сыновья султана Мехмеда Джем-Султан и Баязид вели между собой борьбу за империю в течение нескольких лет. Джем-Султан был изгнан из страны, а Баязид стал султаном; он правит и поныне… У турок есть такой обычай: когда после султана останутся (наследниками) два брата и ведут между собой борьбу, то тот из них, который первым займет с янычарами двор, тот и получает власть в империи; однако ни одному из них не дают казны, пока один из них не сядет на престол, и одна из частей этой казны хранится в пяти милях от Константинополя в замке Енихисар, как бы в Новом городе. Если же кто-либо из братьев захотел из казны кое-что взять, они никому из них не дадут, а замок этот надежный и укрепленный, как от неприятелей. И каждому из них, кто хотел бы взять средства из казны, они говорят: „Счастливый господин, пока вы между собой ведете борьбу, никому ничего выдано не будет“. Но когда кто-либо из них сядет на султанском престоле, тогда тот, кому доверен замок, взяв ключ от замка и от всей казны, принесет его султану. И султан, одарив его, тут же вновь поручает ему ключ, чтобы он поступал так же, как и до этого и как издавна было заведено». Итак, Мехмеду наследовал его сын Баязид Второй (1447–1512, правил с 1481 г.). Оспаривавший власть Баязида Зизим, известный также как Гиязеддин Джем, был человек всесторонне образованный, амбициозный, воин и поэт. Поначалу ему сопутствовала удача, но затем Баязид дважды разбил войско брата, и тому пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь (1482 г.). Бежал он к одному из сильнейших противников Османской империи – к родосским рыцарям, и предложил им за помощь в овладении престолом неслыханные выгоды – военный союз, право беспошлинной торговли, эгейские острова, возврат христианских пленников, деньги и т. п. Эмиссары мятежного принца, скрывавшегося на морском побережье Малой Азии близ Анамура, были приняты иоаннитами благосклонно, д’Обюссон дал необходимые гарантии и послал за Зизимом своего лейтенанта и коменданта замка Св. Петра Альвареца де Зунигу. Посланная флотилия чуть было не опоздала – спахи, отборная султанская кавалерия, едва не схватили Зизима, но он успел прыгнуть в стоявшую наготове лодку и отплыть в неизвестность; прикрепив, очевидно, заранее написанное брату-султану письмо к стреле, он выстрелил в сторону спахов. Аббат Верто приводит текст письма: «Султан Зизим султану Баязиду, своему бесчеловечному брату. Аллах и наш великий пророк свидетели постыдной необходимости обрести убежище у христиан, к которой ты меня принудил. Отстранив меня от престола, на который я имею все права, ты гнал меня из страны в страну и не имел покоя, пока не заставил меня ради спасения жизни искать приюта у рыцарей Родоса – непримиримых врагов нашего правящего дома. Если бы султан, отец наш, мог предвидеть, как ты таким образом осквернишь почтенное имя османов, он удавил бы тебя своими собственными руками; но надеюсь, поскольку он отошел в иной мир, небеса сами покарают тебя за жестокость, я же желаю жить только для того, чтоб узреть твое наказание». Говорят, Баязид плакал, получив это письмо. Слезы, видимо, конечно, были крокодиловы, потому что все последующие годы проходили в беспрестанных попытках султана устранить брата – что, в конце концов, ему все же удалось в 1495 г. Принц тем временем скитался на своей лодчонке вдоль побережья, и все же счастливо встретился с орденской флотилией (16 июля 1482 г.). Сначала он был доставлен в замок Св. Петра, а немного спустя – 26 июля – на Родос. В парижском кодексе Гийома де Каурсена (около 1490 г.) имеется миниатюра, изображающая прибытие османского принца на Родос. По ней, созданной очевидцем, можно представить все обстоятельства этого события. Облаченный в расшитые золотом одежды, Зизим прибыл на корабле рыцарей, на шлюпке был высажен на деревянную пристань, ведущую к морским воротам родосской крепости, где его встретили орденские трубачи; после этого принц с эскортом пересели на коней и были встречены лично магистром, также конным, в сопровождении орденских сановников, недалеко от стены, разделяющей две части города – греческую Хору и латинскую Коллакио. Встреча магистра и принца описана источниками следующим образом (изложено и переведено автором по труду аббата Верто). Они обменялись рукопожатием; с помощью переводчика д’Обюссон лично подтвердил все данные Зизиму гарантии и препроводил в резиденцию «языка» Франции, где высокопоставленному турку были выделены покои. Д’Обюссон сам ввел Зизима внутрь, взяв за правую руку, притом принц лишний раз подчеркнул свое бедственное положение, сказав по-восточному витиевато: «Не подобает пленнику занимать место хозяина». Но и магистр не отстал в учтивости: «Если ты, господин, считаешь себя пленником, то да будет тебе известно, что такие пленники получают первенство везде и во всем, и, даст Господь, – в Константинополе ты будешь иметь столько же власти, сколько сейчас имеешь здесь, на Родосе».

Принца развлекали в рыцарском духе – охотой, турнирами, пирами и музыкой, но, сетует аббат Верто, все это было ему чуждо, и он совершенно не получал удовольствия от хорошей музыки: тогда, «…чтобы угодить его вкусу, решили послать за турецким рабом, имевшим грубый и негармоничный голос, зато в аккомпанемент себе корчившим рожи и изгибавшимся в гротескных позах, и только он один смог угодить принцу». Не исключено, что именно этот персонаж запечатлен в кодексе Каурсена с причудливым музыкальным инструментом, объединявшим три изогнутых трубы.

Но Великий магистр Пьер д’Обюссон был трезвым политиком и не втянулся в предлагаемую авантюру, не видя в распоряжении принца достаточных сил, – а вот попортить кровь султану с помощью Зизима было можно. Особенно это стало ясно, когда Баязид послал на Родос наемных убийц, от которых Зизим счастливо спасся. Также султан предложил магистру денег за голову мятежника, но д’Обюссон деликатно отказал ему, ибо понял, какого неоценимого заложника приобрел. События подтвердили его предположение: пока султанский брат находился в руках христиан, нового нашествия не будет.

В 1484 г. Баязид в знак доброй воли и благорасположения к злейшим врагам своим передал д’Обюссону десницу покровителя ордена – Иоанна Крестителя, ставшей с тех пор бесценнейшей реликвией ордена. Считается, что правую руку Крестителя – ту самую, что он возложил при Крещении на Господа Иисуса – перенес Св. Лука из Севастии в Антиохию после неудачной попытки перенести все тело целиком, а оттуда она по прошествии веков через Халкидон попала в столицу Византийской империи – Константинополь. Там от нее были отделены два пальца, один из которых попал в Студийский монастырь и ныне пребывает в стамбульском музее дворца Топкапы, а другой был подарен Сербской церкви и после гибели Сербского государства под натиском турок через Фому Палеолога попал к папе, а оттуда – в итальянскую Сиену. После взятия Константинополя в 1453 г. турками десница Крестителя, как и многие иные величайшие христианские святыни, оказалась в их руках. Теперь ею владели иоанниты.

Но вернемся к мятежному принцу. Великий магистр, желая уберечь Зизима от убийц, в сентябре 1482 г. с полного согласия принца отослал его подальше в тыл, в орденский замок Бурганеф во Франции. Перед отъездом Зизим письменно подтвердил все данные иоаннитам ранее обещания в случае занятия им константинопольского престола – мир, допуск родосских кораблей во все гавани султаната, ежегодное освобождение без выкупа 300 христиан без различия пола и также ежегодная выплата в казну ордена 150 000 золотых. Этот любопытный документ был дан 31 августа 1482 г. от Рождества Христова, иначе – в 5-й день месяца Регеба 887 г. Хиджры и во времена аббата Верто (1655–1735 гг.) еще хранился в мальтийском архиве.

Иоанниты выторговали у султана 40 000 венецианских золотых дукатов ежегодно на содержание знатного заложника, окончательно превратившегося таким образом в пленника, а также получали деньги на содержание Зизима от его матери, Чичек-хатун, проживавшей в Каире. Источники единодушно свидетельствуют, что ни во Франции, ни затем в Риме, куда он был перевезен в 1489 г., Зизим не бедствовал и вел жизнь, более подобавшую сану принца, а не узника, но все равно это была одна видимость, тем паче что Баязид жаждал его крови и не бездействовал. Филипп де Коммин, бургундско-французский придворный деятель, пишет в своих мемуарах, как в 1482 г. султан «соблазнял» французского короля Людовика Одиннадцатого (1423–1483 гг., правил с 1461 г.): «Турок, ныне царствующий, направил к нему посла, который доехал до Прованса. Но король не пожелал принять его и не позволил ему ехать дальше. Посол вез ему большой список реликвий, оставшихся в Константинополе в руках турка, которые тот предлагал королю вместе с большой суммой денег, чтобы король соблаговолил получше охранять брата этого турка, находившегося в нашем королевстве в плену у родосцев. Сейчас он в Риме, в руках папы». Римский папа повысил цену содержания Зизима, достигшую половины всеосманского дохода (от 45 000, по свидетельству Коммина, до 60 000 дукатов); Баязиду пришлось согласиться, но в обмен за это он упросил папу заточить Зизима в замок Св. Ангела. При папе Александре Борджиа (1430–1503 гг., на кафедре с 1492 г.), во время войны французского короля Карла Восьмого (1470–1498 гг., правил с 1483 г.) с папой, одним из условий мирного соглашения стала передача Зизима назад французам (декабрь 1494 г.), как о том пишет Коммин: «По соглашению, королю передавался также брат турка, за которого получали от турка 45 000 дукатов в год и потому боялись его потерять».

Есть версия у комментаторов Коммина, что Зизим передавался французам временно, до окончания военной кампании, вроде как заложник, тем более что деньги за него от турок должен был продолжать получать папа, однако наверняка об этом судить трудно, да и слова Коммина в этот комментарий как-то не укладываются. «Бояться потерять» – и вновь вернуть папе? Но все дело в том, что 25 января 1495 г. Зизим умер (4 г. спустя его останки были перевезены в Османскую империю); кто виновен в его смерти – осталось загадкой. Обычно считается, что до него добрались убийцы его брата; по другой версии, турецкого принца отравил римский папа, опять же подвигнутый на это огромной взяткой из Стамбула. Если предположить, что верно последнее, папа поступил неосмотрительно, поскольку тут же развязал руки злейшему врагу христианства. Эту версию отстаивает в том числе и Р. Ю. Печникова в своей работе «Мальтийский орден в прошлом и настоящем», где прямо указывает: «Баязиду Второму… удался ловкий дипломатический маневр: он договорился с очередным папой, развратным и сребролюбивым Александром Шестым (тем самым знаменитым Борджиа-отравителем. – Е. С.), о том, что его брат будет отравлен. За „устранение“ принца Баязид пообещал папе 300 000 дукатов, и последний не устоял: в 1495 г. по дороге из Рима в Неаполь Джем внезапно заболел и в страшных мучениях скончался» (кстати, позднее в руках иоаннитов оставался еще сын Зизима, использовать которого в 1514 г. как претендента на турецкий престол предлагал рыцарям разбитый султаном Селимом Первым Грозным (1465–1520 гг., правил с 1512 г.) иранский шах Исмаил Первый). Однако эта версия, широко распространенная, подвергается сомнению благодаря все тем же мемуарам Коммина, который утверждает, что Зизим умер, когда им владели французы: «В тот день, когда венецианцы узнали о смерти переданного папой в руки короля брата Турка, они решили немедленно известить об этом Турка через своих секретарей и приказали не пропускать в эту ночь ни одного судна мимо двух башен у входа в залив, и велели поставить дозор, ибо они опасались лишь того, что могут проскочить некоторые из стоявших в порту маленьких судов, называемых грипами, пришедших из Албании или с греческих островов; а ведь тот, кто первым принес бы эту новость Турку, получил бы хороший подарок». Итак, можно, пожалуй, сделать вывод, что на основании анализа автором мемуаров Филиппа де Коммина можно опровергнуть версию об отравлении Зизима римским папой.

Смерть османского принца стала настоящим ударом для д’Обюссона, и дело не только в том, что магистр искренне оплакал своего знакомца, но и в том, что он предчувствовал, что теперь опять над Родосом нависла турецкая угроза – и действительно, незамедлительно после смерти Зизима Баязид напал на Родос, в то время как египетский флот разорил Кос и окрестные острова. Довольно скоро – по историческим меркам – внук Баязида Сулейман Великолепный после пятимесячной осады победил родосских рыцарей в 1522 г., о чем будет рассказано ниже.

За обретение руки Крестителя и тонкую политику с сыновьями Мехмеда римский папа удостоил д’Обюссона звания кардинала Римской церкви, германский император обещал не воевать с турками без его согласия, а английский король послал ему пушки и ирландских коней, написав: «Пушки – для защиты Родоса, а кони – тому, кого я люблю и почитаю, как родного отца». В 1501 г. Великий магистр послал орденские галеры под командованием Фабрицио дель Каретто оказать помощь папско-венецианскому флоту, но в ответной помощи венецианцы родосцам отказали. Д’Обюссон планировал организовать и лично возглавить Крестовый поход против турок, но его миссия в Англию оказалась бесплодной, и смерть, последовавшая в 1503 г., прервала его беспримерные труды. А. Ф. Дрейн описывает его кончину и похороны: «Его последний час был достоин его имени. Собрав своих рыцарей вокруг своего ложа, он призвал их оставаться верным правлению; и после многих святых слов, сказанных со спокойной и приятной безмятежностью, он закрыл свои глаза и без усилий испустил дух. Никакой князь или Великий магистр не был еще так оплакиваем. В похоронной процессии… сначала шествовали все религиозные общины Родоса; затем шел греческий патриарх (так у Дрейн. – Е. С.) со своим духовенством, затем латинское духовенство ордена; чуть впереди похоронных носилок стояли 200 знатных родосцев, облаченных в черное и несущих зажженные факелы в руках; за ними следовали рыцари со знаменами, так опущенными, что они мели по земле; носилки с телом несли на плечах приоры и столпы ордена; за ними следовали 250 плакальщиц; громкий плач раздавался из окон, на улицах, террасах, с крыш – выло и причитало все население. Над его могилой сломали его командный жезл и шпоры – так были соблюдены все скорбные формальности». Каурсен называл д’Обюссона отцом страны, защитником несчастных и непобедимым защитником Родоса, и сами иоанниты, как было написано уже в 1679 г., поставили его превыше всех прочих магистров, сравняв с героями Античности…

Баязид, опасавшийся старого воина, активизировал свою деятельность. Турки нагло высаживались на рыцарских островах, рубили лес для флота, что являлось постоянным поводом к стычкам. Ф. Вудхаус описывает подвиг одного молодого замкового коменданта в своей работе «The military religious orders of the Middle Ages» лондонского издания 1879 г.: «Остров Лерос был атакован во время болезни его правителя, старого рыцаря. В этом кризисе командование досталось молодому рыцарю всего 18 лет по имени Пабло Симеони, у которого в замке и воинов-то практически не было. Тем не менее он решил не сдаваться и придумал способ ввести врага в заблуждение касательно реальной силы гарнизона. Он обрядил в рыцарские плащи с белым крестом жителей острова – рыбаков, крестьян и даже их жен – и велел им ходить по стенам в виду врага, который, изумленный наличием такой сильной защиты в столь малом месте, счел за благо удалиться». Также египтяне время от времени нарушали перемирие – орден в ответ перехватывал их корабли, особенно охотясь за одним, «Моргабина», который ежегодно приплывал из Александрии в Константинополь с грузом шелков и специй. Он был так огромен, что, как о нем писали, мачты обычных судов по высоте едва достигали его палубы. Экипаж его составлял 1000 человек, а вооружение – 100 пушек. Несколько раз атака срывалась, но наконец-то, в 1507 г., рыцарь Гатино из Лиможа перехватил его у Крита и, искусно маневрируя своим судном, «накрыл» противника массированным и хорошо сконцентрированным огнем, выбившим капитана и большую часть экипажа, и захватил вражеский корабль. Впоследствии он был включен в состав орденского флота под названием «Св. Мария» и отличился в сражении при Кипре. Характерно, что в бодрумском замке сохранилась одна интересная достопримечательность, связанная с именем Гатино, – одноименная башня с камерой пыток. Замечательна своим лицемерным ехидством табличка при входе в подземную камеру пыток, сообщающая, что, мол, первым делом, как турки взяли замок, они замуровали вход в эту камеру, чтобы прекратить варварское издевательство над людьми. Ее открыли заново только уже для посещения туристами спустя 400 с лишним лет. Так вот, пыточная камера находится в подземелье башни, выстроенной комендантом замка Жаком Гатино (1512–1514 гг.), и можно предположить, что речь идет об одном и том же человеке. Вход в нее украшают 3 герба: по бокам – гербы коменданта, а в центре – герб Великого магистра Эмери д’Амбуаза. Спустившись вниз по крутой лестнице, можно узреть реконструкцию допроса – горит жаровня с углями, на цепях висит «жертва», а неподалеку специально определенный «секретарь» записывает «расспросные речи»… Но это мы немного отвлеклись. В 1510 г. две орденские флотилии: одна – под командованием испанца Андреа д’Амарала (впрочем, аббат Верто называет его португальцем), а другая – француза Филиппа де Вилье де л’Иль-Адана – напали на груженные лесом мусульманские суда в Александретте (Сирия), захватили 10 больших и 4 малых судна с грузом и экипажами и отбуксировали их на Родос, прочие же затопили. Запомним оба эти имени – в 1521 г., по смерти магистра дель Каретто, они станут основными двумя претендентами на вакантный пост, но уже до этого между ними царила вражда. Так постепенно, через историю в лицах, мы подходим к описаниям событий 1522 г. – когда один из этих двоих войдет в историю как гнусный предатель, погубивший родосское орденское государство, а второй обретет лавры д’Обюссона.

Пока же турецкая петля вокруг Родоса затягивается: сын Баязида султан Селим Грозный (146-1520 гг., правил с 1512 г.) в 1514 г. разбил персов, затем, в 1517-м, завоевал Сирию и мамлюкский Египет; беда грозила Родосу, дель Каретто отправил л’Иль-Адана в Европу за помощью, но получил лишь оружие от папы и короля Франции Франциска Первого (1494–1547 гг., правил с 1515 г.); однако Селим приложил усилия в несколько ином направлении: объявив себя еще в 1512 г. халифом, он в 1519 г. завоевал Аравию. Тут он хотел напасть на Родос, заодно планировал поход на Индию, но умер; его сын и преемник султан Сулейман Великолепный (1494–1566 гг., правил с 1520 г.) сначала заявляет о себе взятием Белграда (29 августа 1521 г.), а затем начинает готовиться к экспедиции на Родос. Надо сказать, что военное оживление в константинопольском порту приписывается будущему нападению то на Кипр, то на Корфу, то на Италию – истинная цель похода остается практически секретной, тут туркам надо отдать должное. Потом – переход в Фискос (Мармарис), где султан заранее отстроил на старых руинах новую пятибашенную крепость, специально как базу для осуществления нападения; в распоряжении султана – 280 кораблей (вследствие осады их число возрастет до 400) и порядка 185 000 воинов, из них 10 000 – янычары и 60 000 – опытные минеры из Боснии и Валахии.

Чуть ранее, в январе 1521 г., канцлер д’Амарал проигрывает на магистерских выборах л’Иль-Адану, причем в отсутствие последнего, исполнявшего по поручению покойного дель Каретто дипломатическую миссию в Европе. Уже тогда, как полагает Ф. Вудхаус, задолго до осады, гордый испанец в горе и зависти решает погубить весь орден: если ему не удалось стать Великим магистром госпитальеров, он станет пашой Родоса. Про него говорили, что он знает всего Плиния лучше, чем некоторые рыцари – собственное имя. Вудхаус пишет: «Он начал предательскую переписку с турками, в которой информировал их о слабейших местах крепости, которые как раз чинились, и настаивал на немедленной отправке экспедиции, обещая помощь изнутри города».

Тем временем новоизбранный магистр срочно вернулся из Франции (причем его пытался перехватить на море турецкий морской разбойник Курдоглу, мстя за смерть и пленение своих братьев) и по примеру д’Обюссона начал созывать европейское рыцарство на защиту острова, однако на его призыв откликнулись немногие, и более того – европейские короли и даже папа чинили препятствия иоаннитским приорам, бальи и рыцарям, пробиравшимся на Родос. Император Священной Римской империи Карл Пятый (1500–1558 гг., король Кастилии и Арагона в 1516–1556 гг., император в 1519–1556 гг.) в 1521 г. был втянут в бесконечные войны французским королем Франциском Первым, и оба они были слишком заняты друг другом, чтобы помочь Родосу. Когда венецианский военный инженер Габриэле Мартиненго изъявил желание отправиться на Родос, власти запретили ему выезд из страны, так что храбрый и честный итальянец был вынужден, переодевшись, тайком бежать на Родос, где был радостно встречен и настолько проникся жертвенной доблестью иоаннитов, готовившихся к безнадежной обороне, что подал прошение о вступлении в орден, которое также с радостью было удовлетворено, как только появилась вакансия в итальянском «языке». Но на описанных выше чинимых Европой препонах неприятности не закончились: более того, в самом ордене произошел раскол – итальянские рыцари обвинили л’Иль-Адана в ущемлении их прав и предложили свои услуги папе. Магистр не мог их отпустить ввиду угрозы турецкого нашествия, однако они демонстративно покинули Родос и перебрались на Крит. Собранный по этому случаю орденский совет постановил исключить бунтовщиков из ордена. Что характерно, Вудхаус также приписывает этот бунт интригам канцлера-изменника. Однако, если это и было так, д’Амарал просчитался: итальянцы раскаялись, вернулись и, признав свою неправоту, были прощены и восстановлены в своем положении. Все усилия теперь были обращены на подготовку Родоса к обороне.

Глава 8. Великая Осада 1522 г.

События Великой осады 1522 г. будут ниже реконструированы автором следующим образом. Основа рассказа вновь будет изложена по фундаментальному труду аббата Верто, который будет выверен и дополнен по прибавлению к жизнеописанию Великого магистра д’Обюссона, повествующему о событиях 1522 г., и, после надлежащей выверки, по сочинениям более поздних авторов – Сесила Торра «Rhodes in modern times», Августы Феодосии Дрейн «The knights of St. John», Ф. Вудхауса «The military religious orders of the Middle Ages», Джона Смита «Illustrious Order of Hospitalers», К. Носова «The fortress of Rhodes» и др. Подробности этой осады описаны ее современником и участником, родосским судьей Якобом де Фонтанусом в его труде «De bello Rhodio», который тоже будет по возможности использован и который послужил основой повествования аббата Верто.

В ожидании нашествия л’Иль-Адан повторил меры своего давнего предшественника, д’Обюссона – снес постройки перед крепостью, уничтожил урожай, сады и проч., позаботился о населении и т. д.; крепостная артиллерия была усилена новыми мощными пушками, гавани – перекрыты новыми цепями, а при их входах были набиты камнями и затоплены несколько старых судов, так что свободными для прохода кораблей остались лишь несколько узких фарватеров: иоанниты полагали, что основная атака вновь будет со стороны моря, но здесь они ошиблись – султан знал, что с суши госпитальеры более уязвимы.

Оборона Родоса, как и в 1480 г., была распределена между орденскими «языками» и на деле мало чем отличалась от прежнего расклада, за исключением перемены местами англичан и испанцев. В целом схема организации обороны была следующей: от башни Найяка до ворот д’Амбуаза участок Франции (прежний участок Великого магистра был им поглощен); отсюда до бастиона Св. Георгия, не включая его, – участок Германии; затем, от георгиевского бастиона до башни Испании – участок Оверни; далее до башни Богоматери – участок Испании (прежний английский); оттуда до ворот Св. Иоанна – участок Англии (прежний арагонский); далее до башни Италии – участок Прованса; оттуда до башни Ветряных Мельниц – участок Италии; наконец, участок Кастилии и Португалии шел от башни Ветряных Мельниц и вместе с тем от ворот Св. Екатерины до башни Найяка. Врага были готовы встретить 7500 вооруженных родосцев, из них рыцарей – около 290, сарджентов – порядка 300, 400 критских и 500 итальянских наемников, остальные – местные жители, представленные милицией, состоящей из отдельных отрядов сообразно этническому происхождению, профессиональной деятельности и т. д.: самым многочисленным был еврейский отряд (250 человек), за ним – отряд мясников и т. д. В прибавлении к жизнеописанию д’Обюссона приведена численность рыцарей перед осадой согласно их принадлежности к «языкам»: 51 рыцарь от «языка» Прованса, 26 – Оверни, 62 – Франции, 47 – Италии, 51 – Арагона, Каталонии и Наварры; 11 – Англии (по данным Дж. Смита, их было больше – 20 или даже больше), 6 – Германии, 57 – Кастилии и 13 в форте Св. Николая (вместо 20 по другим данным), итого – 324 (вместо заявленных выше 290). Возможно, разницу в цифрах можно привести в относительное согласие, если учесть, что впоследствии в крепость прорвались, усилив гарнизон, еще 50 рыцарей и 200 воинов и моряков. Рыцарь дю Меснил командовал обороной бастиона Оверни, Франциск де Карриерес – бастиона Испании, Беранже де Лионсель – бастиона Прованса, Анджело Джентили – бастиона Италии. Обороной английского участка крепости заведовал Уильям Уотсон (Уазон или Онаскон), английского бастиона – Николас Хасси; Томас Шеффилд возглавлял оборону ворот Св. Антония. Брат Раймон де Рикар, старейший командор ордена, оборонял участок стен «языка» Прованса, Раймон Роже – Оверни, Иоахим де Сент-Обен – Франции, Вальднерс – Германии, Джорджо Эмар – Италии, Хуан де Барбара – Кастилии, Эрнан Соллиер – Арагона. Л’Иль-Адан избрал себе, как некогда д’Обюссон, адъютантов из столпов ордена, и среди них – предателя д’Амарала. Англичанин Джон Бак, туркопольер, отвечал за посты Испании и Англии; приор Франции Пьер де Клюи отвечал за посты Франции, Кастилии и Португалии; приор Наварры Грегуар де Моргут отвечал за посты Прованса и Италии; канцлер д’Амарал отвечал за посты Оверни и Германии; лейтенант магистра брат Габриэль де Поммерос не имел определенной зоны ответственности, но просто был обязан появляться там, где была необходимость. Ту же обязанность возложил на себя Великий магистр, предводительствуя отрядом своих телохранителей, возглавляемых овернским рыцарем де Бонневалем. Четырем столпам были приданы помощники – французы Анастасий де Сент-Камелль, Гийома Даза и испанцы Марин Фурфан и Раймонд Маркет, каждый распоряжался отрядом в 150 человек. Обороной форта Св. Николая – ключа от Родоса – руководил Гийом де Кастелан из «языка» Прованса, старый рыцарь, отличившийся во многих сражениях, начальствовавший над 20 прованскими рыцарями и 300 воинами. Город посменно патрулировали 600 человек под руководством французов Клода де Сен-При и Жана Бонифаса и испанцев Лопеса д’Айялы и Гуго Капона. Великий штандарт ордена был вручен Антуану де Гроле, штандарт с распятием – рыцарю Тинтвиллю, штандарт Великого магистра – рыцарю Анри де Мозеллю.

Ожидая, как и в 1480 г., основных атак с моря, Великий магистр взял себе для защиты наиболее уязвимый участок крепости – тот самый, у еврейского гетто, где в прошлую осаду прорвался враг и где д’Обюссон потом выстроил церковь Богоматери Победы.

Султан прислал на Родос следующее объявление войны (оно было брошено на рыцарскую галеру, привязанным к камню), как оно записано у аббата (пер. с англ. – Е. С.): «Продолжающийся разбой, жертвой которого становятся наши верноподданные, и оскорбление, нанесенное Нашему Императорскому Величеству, обязывают Нас немедленно потребовать от вас передачи острова и крепости Родоса. Если вы это сделаете с готовностью, то Мы клянемся Богом, создавшим небо и землю, и 26 тысячами пророков и четырьмя мусафи, что упали с неба, и нашим великим пророком Мохаммедом, что вы свободно покинете остров, а местное население останется здесь без малейшего вреда; но если вы не подчинитесь немедленно Нашим приказам, вы все будете порублены на куски Нашим мечом, а башни, бастионы и стены Родоса будут сравнены с травой, что растет у подножия этих укреплений».

Великий магистр приказал всем поститься и молиться в преддверии нападения. Латинский архиепископ Леонард и греческий митрополит Климент вместе подбодряли бойцов и жителей, показывая пример единства латинян и греков перед лицом врага.

Первые 30 судов турок напали на Кос, но были отбиты с потерями орденским правителем острова Прижаном де Биду, сен-жильским великим приором. От пленных он узнал, что флот готовится к нападению на Родос, и попросил разрешения магистра присоединиться со своими силами к нему, чтоб быть полезным в обороне Родоса. Магистр, зная его способности, разрешил прибыть на Родос и вверил ему (вместе с бальи Моноском) все артиллерийские батареи. Также был эвакуирован гарнизон с Нисироса.

Наконец началось нашествие. Сам султан пока не спешил высаживаться на Родос. Главнокомандующим турецкими силами был назначен Лала Мустафа-паша, молодой ярый фанатик, происходивший из рода знаменосца пророка Мохаммеда; его подручным был знаменитый морской разбойник Курдоглу (Фонтанус титулует его Архипиратом), давний враг ордена, получивший по этому случаю от султана звание адмирала. Также при войске находится первый визирь Пери-Мехмед-паша, он же Пиррус, старый воспитатель молодого султана. 24 июня орден торжественно отметил праздник Св. Иоанна Крестителя – можно представить, сколь грустным и возвышенным было это торжество, последнее в жизни для многих его участников, а уже 26-го числа турки приплыли к Родосу. В виду неприятеля был дан роскошный военный парад, возглавляемый магистром в золоченых доспехах, а вся крепость украшена флагами… Переправы и высадки длились 13 дней без каких-либо боевых действий. Далее состоялся военный совет, на котором турки хотели было напасть на Родос и Линдос одновременно, однако восторжествовало мнение Пери-паши не терять напрасно драгоценное время и обратить все усилия на столицу, ибо паша резонно предположил, что с падением столицы сдадутся и прочие замки. Мустафа-паша поддержал его. Началось рытье траншей, возведение осадных батарей и обстрел города Родоса. Рыцари делали вылазки, разрушая плоды их трудов, но все немедленно начиналось заново. Успешен был и артиллерийский огонь иоаннитов, разрывавший на куски турок в траншеях. Турки, и в том числе янычары, начали роптать, тем более что налицо были проблемы с пропитанием (л’Иль-Адан повторил тактику выжженной земли д’Обюссона, и продовольствие враги могли получать только морем, с малоазийского побережья). Досталось и молодому Мустафе, про которого поговаривали, что он мало что понимает в военном деле, будучи воспитан в удовольствиях сераля. Пери-паша, осознав всю угрозу, отписал Сулейману о необходимости его личного присутствия на Родосе – и тот решил прибыть на остров лично во главе отряда в 15 000 человек. Магистр Филипп узнал обо всем этом благодаря дерзкому предприятию одного трапезундского моряка, служившего ордену. Подобрав 7–8 молодых греков из своих знакомых, они обрились и оделись на турецкий манер, нагрузили суденышко арбузами, огурцами и иными фруктами, ночью выплыли из родосской гавани, вышли в море, а на рассвете пристали к Родосу, словно приплыв с малоазийского берега, и вместе с прочими торговцами, среди которых тоже было много греков, разложили свой товар для турецкой армии и заодно все выведали, да еще, распродав овощи, вышли в море, увезя обманом двоих турок. Их отправили на допрос к сен-жильскому приору де Биду и инженеру Мартиненго. Турок завели на колокольню церкви Св. Иоанна, и они оттуда показывали христианам, где какая часть войска располагается.

Пока султан был еще в пути, в осажденной крепости произошло следующее происшествие, о котором мы сообщим словами достопочтенного аббата Верто (пер. с англ. – Е. С.): «Турчанка, бывшая рабыней одного родосского горожанина, то ли по ревности к своей ложной религии, то ли в надежде вернуть себе свободу, одна учинила такое, чего не сделали бы 100 000 турок. В то время как рыцари и неверные сражались друг с другом каждый день, она решила устроить диверсию, чтобы облегчить атаки турок, намереваясь поджечь главные места города; но, поскольку осуществить этот проект одна она была не в силах, она поделилась им с другими рабами ее родной страны и религии. Эти рабы, под влиянием тех же мотивов и ее убеждения, приняли участие в заговоре. Женщина нашла способ дать знать турецким полководцам о своем замысле, и, в согласии с ними, она назначила заговорщикам день для исполнения поджога и распределила им кварталы, которые они должны были поджечь. Все было настолько хорошо продумано, что Родос должен был бы пасть жертвой ее замысла, не проговорись случайно один из рабов – и тайна заговора была раскрыта. Всех немедленно схватили, и на дыбе все сознались в заговоре: одна эта женщина не поддалась боли, но, будучи предана жесточайшим пыткам, не сделала ни малейшего признания. Но ее сообщники на очной ставке признались, что именно она вовлекла всех в заговор, и судьи приговорили ее к повешению. Все прочие заговорщики были четвертованы, и части их тел были развешаны в разных частях города, дабы устрашить прочих рабов и всех тех, кто впоследствии мог бы принять участие в подобном предприятии».

Тем временем 28 июля из Фискоса на Родос прибыл султан и в ярости хотел предать смерти за бунт каждого десятого воина своей армии, однако благоразумный Пери-паша отговорил его от этого: более всех были виновны янычары, и их казни могли бы возбудить еще большее недовольство – в данном случае было политически выгоднее и мудрее простить всех и потребовать искупить вину кровью, на что молодой султан и согласился: «Пусть они ищут прощения на бастионах наших врагов». Осада началась по более регулярным правилам. Султан избрал своей ставкой Филеримскую гору, на которой располагался монастырь крестоносцев, – чтимую Филеримскую икону Богоматери христиане успели перенести в Родос, где перед ней устраивали торжественные моления. Там, когда осада затянулась, Сулейман приказал перестроить крепость и храм в свой дворец, где и пребывал в ожидании падения Родоса. Он атакует в основном с суши и не дает рыцарям жечь свой флот, как они делали в предыдущую осаду. Славянские минеры – подданные Сулеймана – днем и ночью роют тоннели с намерением взорвать крепость. Довольно быстро они прорылись до контрэскарпа – то есть практически вылезли в ров перед бастионами. Две большие насыпи ведутся по направлению к итальянскому и овернскому постам. Рыцарям удобно «снимать» работников артиллерией, однако фанатик Мустафа не жалеет жизней своих единоверцев. Скоро насыпи превращаются в два холма, на 10–12 футов превышающие высоту родосских укреплений, о которых арабский врач Мустафы-паши Рамадан пишет в своем сочинении о взятии Родоса так: «[Стены Родоса] так высоки, как минареты султана Мехмеда, и так широки, как улицы Константинополя». Магистр Филипп с горечью видит, что вылазки не дают результата, и потеря одного рыцаря для него горше, нежели гибель при этом 5 °Cулеймановых солдат. Яростный обстрел, начатый 29 июля, продолжался беспрерывно. В деле участвовали по меньшей мере 21 орудие диаметром от 3 до 6 дюймов, стрелявшие каменными ядрами, 14 бомбард диаметром от 9 до 11 дюймов, также стрелявшие каменными ядрами, 27 пушек, стрелявшие железными ядрами, и иные орудия числом около 100. Согласно иным данным, турки ввели в действие 12 больших мортир, от 60 до 80 пушек большого калибра, а орудий меньшего калибра – «бесчисленно», но вряд ли здесь можно видеть большое противоречие ввиду выхода одних орудий из строя и замены их другими, которые могли быть привезены с малоазийского побережья, либо взяты с боевых кораблей, либо даже отлиты на месте (о подобной практике неоднократно упоминает Константин из Островицы), однако касательно эффективности турецких орудий и пушкарей аббат Верто пишет: «Турки льстили себе, что быстро разрушат укрепления, однако еврей, служивший их шпионом на Родосе, прислал им записку, что их пушки лишь царапают укрепления, поскольку либо их батареи плохо установлены, либо пушки плохо нацелены. Он добавил, что рыцари с верхушки колокольни церкви Св. Иоанна видят все, что происходит в их лагере… и что если христианам удастся затащить на колокольню пушки, они смогут убить султана, когда он будет осматривать [осадные] работы… Эти советы заставили осаждавших изменить положение своих батарей: одну из них они нацелили на колокольню церкви Св. Иоанна, которую и уничтожили первым же выпущенным ядром». По тому же еврейскому совету они поставили две огромные мортиры против ворот Коскину и их огнем поразили 25 их защитников, включая их командира рыцаря Лионселя.

Турецкие военачальники решили использовать систему своих противников и «поделили» меж собой участки атакованной крепости: Мустафа-паша взял на себя бастион Англии, Пери-паша – Италии, Ахмет-паша, как выдающийся инженер – Испании и Оверни. Так как на последнем участке рыцари оказывали яростное сопротивление, султан придал Ахмету в помощь янычарского агу. Бейлер-бей – то есть главнокомандующий войсками – Анатолии осаждал пост Прованса, а бейлер-бей Румелии – форт святого Николая.

Может быть, здесь, в связи с упоминанием анатолийских и румелийских войск, будет уместно привести сведения Константина из Островицы об организации армии турецкого султана вообще: «При дворе янычар бывает около четырех тысяч, и у них заведен такой порядок: они имеют над собой гетмана, которого называют ага – великий господин; он получает плату десять золотых в день, а его маршалок – золотой каждый день; сотникам дают на два дня золотой, и низшим чинам – на десять дней золотой. Их сыновья, когда они вырастают из детского возраста, также получают службу от султана. Ни один придворный, если он в чем-нибудь провинится, не наказывается понижением по службе, но только смертной казнью. И однако же они никого не казнят открыто, но только втайне от других придворных, с тем чтобы они не возмутились. Ни один янычар, ни их десятник не смеет ездить на коне, за исключением самого гетмана и его маршалка. У них там же установлено следующее: существуют стрельцы, которые стреляют из луков; иные из них – пушкари, одни из которых стреляют из мушкетов, а другие – из самострелов; и каждый день они должны демонстрировать стрельбу перед своими гетманами. И каждому из них дают ежегодно по золотому на лук, и к тому же хазуку, рубашку и большие штаны по их обычаю, сделанные из трех локтей полотна, а рубашка – из восьми. У султана также при его дворе есть шестьсот конных татар, которые имеют над собой двух гетманов; они называются гариблар субашлати, у каждого из них под началом находятся триста человек. А они называются гариб игитлер, т. е. сироты на службе. Их гетманам полагается по два золотых на день, другим начальникам – по полтора, иным – по золотому, а иным – по половине, вплоть до орты; и кроме этих сирот к султанскому двору никого иного не принимают, потому что все они являются воспитанниками двора. И из этих воспитанников выбирают шестьдесят лучших юношей в одну роту, которую называют солак, а ее гетмана – солак-паша; за свою службу он получает по золотому в день; перед султаном они ходят с луками. Другая дворцовая рота привратников – шестьсот человек, с двумя гетманами над ними, которые называются капиджи башлары, и каждый имеет под собой сто человек. Они ездят на конях. Их гетманы получают каждый день плату по два золотых, а иные – на шесть дней золотой. Третья дворцовая рота высшего разряда комплектуется из тех же воспитанников, и они также ездят на конях. Их шестьсот человек, и они имеют над собой двух гетманов, которые называются blasjadi basslab, каждый имеет под своим началом триста человек. Они получают плату в полтора золотых ежедневно, а иные – на четыре дня золотой; эта рота называется встлафадир. Четвертая рота еще более высокого разряда, называется сулахдар и насчитывает триста человек; их командир называется сулахдар-паша; он получает каждый день по три золотых, а другие – по золотому, по полтора, по два. Их работа заключается в том, чтобы вести под султаном коня, когда в этом есть необходимость; иному достанется один раз в год или в полтора года раз вести его. Пятая рота наивысшего разряда называется спахи огланы, т. е. государевы сыновья; и они ездят на конях как господа, их насчитывается триста; их гетмана называют спахилар субаша; он имеет по пять золотых на каждый день, а иные – по два и по полтора, в зависимости от службы; и они имеют такую обязанность, что должны, опоясавшись саблей и луком со стрелами, сопровождать султана туда, куда он укажет. Такую службу достается нести раз в год; и конница, и сироты, и все вместе обязаны ночью лежать около султана и ночевать молча и оставаться каждый на своем месте, несмотря на дождь или снег, или холод; каждую ночь их бывает пятьдесят, и иногда и сто, если в этом есть необходимость. Никто не должен беспокоиться о своем вооружении; всем обеспечивает их султан в соответствии с должностью каждого, будь то конный или пеший. То же относится и к снаряжению коня согласно их обычаю… Численность пеших и конных султанских дворян составляет около шести тысяч… Военная подготовка, особенно к решающему бою, у турок такова: у них существует четыре султанских знамени, которые принадлежат двору. Одно из них – белое, с написанными золотом словами, и оно стоит надо всеми, ибо означает всю султанскую (воинскую) силу, а называется она алам сандиак, т. е. знамя всей силы. Другое знамя – красное, оно принадлежит придворным всадникам. Третье – зелено-красное, четвертое – красно-золотое; они принадлежат придворным пешим янычарам. А если где бы то ни было будут развернуты эти знамена, то это означает, что султан находится среди своих придворных… Султан же, кроме своего придворного, имеет еще два войска: одно – Анатолийское, за морем, другое – Румелийское… [Пеших азапов] насчитывается двадцать тысяч; у них есть новоучрежденный командир… Эти азапы набираются по эту сторону моря, из Анатолии. Существует также анатолийский властитель, которого называют Анатоли-беглербег, как бы сказать, анатолийский господин над господами. Ему подчиняются двенадцать воевод, каждый имеет свое знамя, полученное им от султана; за ними идут по чину пятьдесят субашей, каждый из них стоит около своего воеводы, каждый – возле того, кому он подчиняется. И этих войск конных бывает до шестидесяти тысяч. Каждый воевода имеет свой отряд, особенно паша… [Еще есть] происходящий с той стороны моря господин над всеми господами, который имеет свое знамя и свой отряд. Его называют Урминели-беглербег, господин над господами, наивысший после султана, ему подчиняются восемнадцать воевод, каждый со своим полком и со своим знаменем… Конных бывает до семидесяти тысяч, тех, которые происходят с этой стороны моря и из Сарахоры… [Есть] также другие пешие азапы, которых бывает до двадцати тысяч; они набраны с этой стороны моря, т. е. из Румелии… Когда же султан прикажет каким-либо всадникам приступить к бою, то они без задержки едут и сражаются с громким криком и с барабанным боем. Султанские барабанщики так бьют в барабаны, что у них стоит сильный шум и грохот, как если бы тряслась земля или гремел гром. И тогда султан посылает к ним придворных на одетых в латы конях, дабы они наблюдали, кто насколько мужествен и кто как ведет себя в бою. Каждый из них держит в руках буздаван, т. е. булаву, побуждая к битве; называются они чауши, а где они бывают, там как бы присутствует сам султан, и потому их все боятся, ибо кого они похвалят, тому будет хорошо, а на кого они пожалуются султану, тому бывает беда. Их командира называют чауш-паша. Таков порядок у турок во время битв. Султан же сам никуда не ездит, но всегда находится среди янычар, пока не кончится бой».

Но вернемся к ходу осады. Первый натиск турок после распределения объектов нападения пришлось выдержать бастиону Св. Георгия, против которого турки выставили несколько батарей, надеясь быстро снести его орудийным огнем, поскольку он не имел земляного подкрепления, но магистр прибыл туда лично и велел подкреплять бастион изнутри землей, бревнами и фашинами (связками прутьев). Кроме того орденская батарея, расположенная у магистерского дворца, подавила батареи турок. Паша перевел их остатки против форта Св. Николая в помощь бейлер-бею Румелии, которому этот орешек, фигурально выражаясь, оказался не по зубам. Задействованные им в течение 10 дней 12 больших медных пушек были сбиты артиллерией форта; тогда турки пошли на хитрость: на исходе ночи они закапывали свои пушки в землю, а с наступлением темноты отрывали их и всю ночь стреляли до следующего утра. Стена бастиона, выдержав порядка 500 выстрелов, начала рушиться, однако к тому моменту, когда мусульмане ее окончательно разбили, они с неприятным удивлением узрели, что христиане успели возвести за ней новую – следовательно, все надо было начинать сначала. Султан поинтересовался, можно ли подвести под форт подкоп, но получил отрицательный ответ, поскольку форт Св. Николая был возведен на скалистом грунте, и Сулейман, памятуя о событиях 1480 г., поступил довольно мудро, повелев снять всю действовавшую против форта артиллерию и перебросить на более податливые участки крепости. Оборонявший форт рыцарь Гийо де Кастелан удостоился больших почестей.

Мустафа-паша бомбардировал бастион Испании месяц; ядром был убит командовавший им рыцарь де Барбаран, которого сменил Хуан д’Омедес (впоследствии Великий магистр). Через несколько дней мушкетная пуля выбила ему глаз. Бастион Англии начал рушиться к 14 августа; возводимые новые стены также сметались ураганным огнем турок. Великий магистр, подобно д’Обюссону, лично появлявшийся всегда на самых опасных участках обороны, прибыл на пост Англии и провел туда подкрепление из 50 рыцарей. Тем временем 19 августа почти рухнула стена на посту Италии. Л’Иль-Адан отправился туда; инженер Мартиненго посоветовал, пока будут залатывать брешь, отвлечь турок вылазкой, что и было сделано под предводительством рыцаря Бартоломео и инженера Бенедикта Скарамосе, ученика Мартиненго. Как только турок оттеснили от брешей, их окончательно разметала орденская артиллерия. Вылазки были успешно повторены 20, 22 и 24 августа, на копьях возвращавшихся христианских воинов красовались турецкие головы. Где-то в это же время удачным выстрелом христиан были оторваны ноги у одного из султановых полководцев-ренегатов.

Однако запасы турок были практически безграничны: постоянно подвозились новые пушки, пороха не жалели – а вот рыцари вскоре почувствовали нехватку пороха. Коварный д’Амарал сделал ложный доклад перед советом о наличии таких запасов, что их хватит на год. Выручили магистровы запасы селитры, которую мололи на мельницах при помощи лошадей под надзором бальи Маноска и рыцаря Гийома Паризо. Однако пушкарям было приказано стрелять реже.

На посту Оверни произошла неприятная история, когда молодые рыцари стали избивать присланных для заделки брешей 120 рабов; завязалась потасовка, прибывшие на место старшие рыцари подумали, что рабы восстали, и изрубили их в куски. Это было тем менее полезно, что как раз в это время турки предприняли новую тактику – отстреливать рабочих, чинивших бреши под руководством Мартиненго. И защитников, и работников становилось все меньше. Магистр Филипп надеялся только дотянуть до зимы в надежде, что турецкий флот не сможет контролировать море, – тогда можно было бы получить помощь… Саперы Сулеймана днем засыпали ров землей и камнями; рыцари ночью все это затаскивали в город. Под бастионы ползли вражеские подкопы – 45, несмотря на препятствия в виде каменистой почвы и вод! Мартиненго научил родосцев выявлять подкопы по вибрации барабанов и натянутых кож, разместив их в перпендикулярно вырытых (по отношению к подкопам, ведомым вражескими минерами) рвах; он также удачно организовал контрподкопы, к сожалению, всего 32. Аббат Верто описывает, как инженер де Лафонтен закидал такой подкоп под участок Прованса через контрподкоп от церкви Св. Иоанна гранатами и горящими бочками с порохом. Кстати, насчет гранат – враг также пользуется новым опасным оружием – стеклянными гранатами, начиненными нефтью и бросаемыми вручную (экземпляр такой гранаты, найденной на Родосе, хранится ныне в Королевском артиллерийском музее в Лондоне). Остальные мины турок «сработали», из них первая обрушила стены на английском участке обороны на протяжении 12 ярдов (это случилось 4 сентября). Только после двухчасового боя рыцарям под руководством Великого магистра удалось гранатами, мушкетами и камнями вытеснить турок из бреши. Аббат Верто так описывает этот момент: «Великий магистр молился в церкви, когда по шуму понял, что бастион взорван. Тогда он встал и сказал старшим рыцарям: „Пошли, братья, заменим жертву наших молитв нашими жизнями и умрем, если так надо, за наш святой закон“. Он немедленно выступает с пикой в руке, забирается на бастион, подходит к туркам, крушит, сбивает и убивает всех, кто осмеливается противостоять ему; он сбивает вражеское знамя и возвращает бастион». Мустафа убивает своих бегущих солдат, но не в силах заставить их вернуться в бреши. Орден потерял в этом деле начальника артиллерии рыцаря д’Аргильмона, начальника галер рыцаря Мозелля, который нес знамя Великого магистра, и еще многих рыцарей.

Тем временем комендант замка Фераклос Дидье де Пюи передал магистру весть о том, что пленные турки сообщили ему, что в родосской крепости имеется много шпионов, которые передают в султанский лагерь сведения о повреждениях крепости, о том, что происходит в городе, и даже о том, что говорится на орденском совете (!); также турки выдали, где проводится новая мина. Ее не успели найти, и 9 сентября она сработала практически там же, где и предыдущая, на английском участке, и события практически повторились. За последующие после второго подрыва английского бастиона 2 недели сработали 6 турецких мин: две – у бреши в стенах Испании, одна – у Прованса, одна – у Англии и две – у Оверни. Взрыв каждой мины сопровождался штурмом. 13 сентября воины Пери-паши вломились в бреши на итальянском участке, но были отбиты. При этом был застрелен из мушкета турецкий правитель Эвбеи, фаворит султана. Атаку Пери-паши отражал сам магистр с пикой в руках. Рассчитывая на взятие бастиона дель Каретто, возведенного вокруг итальянской башни, Пери-паша встретил там яростную оборону, возглавляемую рыцарем д’Андело: на турок лили кипящее масло, бросали гранаты и камни. Янычары начали роптать. Мустафа-паша решил захватить бастион Англии, Ахмет-паша обещал ему содействие проводкой мин под испанский и овернский бастионы, чтобы разделить силы осажденных, что и было сделано 17 сентября. Турок успешно контратаковали столп английского языка Джон Бак, сен-жильский приор Прежан и немец Кристофер Вальднер. Мустафа искал смерти в гуще боя, но отступавшие подчиненные чуть ли не силком уволокли начальника с собой. Бак, Вальднер и еще многие рыцари погибли, Прежан получил мушкетную пулю в шею, но остался жив. У Ахмета мина взорвалась, и то не очень удачно, только под испанскими укреплениями; христиане отбили турок мушкетным огнем под началом капитана бастиона Оверни рыцаря Меснила и рыцаря Гримро; при этом пал испанский рыцарь Филипп де Арсилан. Всего враг потерял в тот день порядка 3000 человек.

20 сентября обнаружилось предательство еврейского врача, турецкого шпиона, поселившегося на Родосе еще по приказу султана Селима – его застали посылающим записку в турецкий лагерь при помощи стрелы. На пытке он признался, что сообщал врагу о слабых местах крепости и что это было уже пятое письмо, посылаемое им. Как было сказано ранее, именно по его совету турки более выгодно и полезно разместили свою артиллерию и снесли колокольню церкви Св. Иоанна. Признание того, что он – христианин, не спасло его от четвертования. Предательство вообще было широко распространено, причем с двух сторон: какой-то родосец послал к туркам своего молодого слугу, переряженного в девицу, некий богатый горожанин Луцио Кастрофилака, снабженец, посылал туркам записки на стрелах, был схвачен и пытан; но и из турецкого лагеря, где было много христиан, в крепость часто летали стрелы с полезными записками.

22 сентября враг взорвал мину под бастионом Оверни, пользуясь советами перебежчика-грека, но умница Мартиненго сумел каким-то образом «спиральными каналами», проделанными во вражеском подкопе, отвести образовавшуюся взрывную волну наружу, чем предотвратил полное разрушение стен.

Тем временем на военном совете у султана, по предложению Мустафы-паши, было решено начать общий штурм, который и последовал 24 сентября после двухдневной усиленной бомбардировки: были разом атакованы все 4 бреши, да еще одновременно с этим флот попытался прорваться в гавань. Турки рассчитывали на то, что защитников слишком мало, для того чтобы отражать штурм одинаково успешно на всех направлениях. Султан обещал войскам отдать город на разорение, если они возьмут его.

Магистр Филипп, предчувствуя общий штурм, отдал соответствующие приказы и лично обошел все укрепления. «Мои дорогие братья, – увещевал он воинов, согласно аббату Верто, – помните, что мы собираемся сражаться за орден и за защиту нашей религии, и наградой нашей доблести будет славная победа – в противном случае Родос, сильнейший бастион христианства, должен послужить нам могилой». Когда же он встречал городских обитателей, говорил: «Помните, что кроме защиты веры вы взялись за оружие ради своей страны, жен, девиц и детей; сражайтесь доблестно, чтобы спасти их от позора, которым их стращают неверные; их и ваша свобода, ваша кровь, ваша честь и ваша судьба – все в ваших руках и зависит от вашей храбрости». Воодушевленные жители уже готовы были разглядеть небесное знамение – на крыше церкви Св. Иоанна появилась фигура с развевающимся знаменем, в которой тут же опознали самого Иоанна Предтечу, вдохновлявшего людей на битву. Однако «Креститель» оказался французским поваром одного из приоров, избравшим сие место для безопасной демонстрации своей доблести, за что был, в результате всеобщего разочарования, немедленно обвинен в подаче сигналов врагу и чуть не разорван на куски.

Атака турок происходила под бдительным оком султана, которому построили возвышение для наблюдения. Христиане отбивали их камнями, кипящим маслом, прокалывали копьями. Наиболее критическое положение сложилось на английском посту – наиболее поврежденном. Аббат Верто пишет: «Великий магистр сам бежит туда, его присутствие воодушевляет рыцарей, но и надежда на добычу воодушевляет турок. Никогда еще они не показывали такого рвения в бою; они карабкались на обломки стен под градом пуль, дротиков и камней; ничего не могло остановить их… Рыцари сбрасывают турок с бреши в ров, отталкивают лестницы, а городские пушки учиняют такое кровопролитие, что турки отступают и готовы уже прекратить приступ. Но лейтенант командующего, возглавлявший приступ, офицер, высоко ценимый солдатами за свою редкостную доблесть, останавливает их и ведет в атаку, сам первый забирается на брешь и устанавливает там знамя. К счастью для осажденных, ядро, выпущенное с испанского поста, сносит его и сбрасывает в ров. Можно было бы подумать, что его смерть охладила пыл воинов – но жажда мести наполнила их обратным чувством и наполнило сердца гневом и яростью; они идут прямо на опасность, желая умереть, но при этом убить христианина. Но весь их напор не может заставить рыцарей отступить даже на единый шаг. Священники, верующие старики и даже дети решают разделить опасность и отражают врага камнями, кипящим маслом и горючими материалами. Им не уступали и женщины, чья храбрость была равна воинской; некоторые погибли, защищая мужей и детей. Историки упоминают гречанку чрезвычайной красоты, жену офицера, командовавшего этим [т. е. английским] бастионом, который был только что убит. Потрясенная смертью любимого и намереваясь не пережить его, она поцеловала двух своих детей от него и, перекрестив их лбы, сказала со слезами на глазах: „Лучше вам, дорогие мои дети, умереть от моих рук, нежели от безжалостного врага или быть использованными в позорных удовольствиях, более мерзостных, нежели сама смерть“. После, вдохновленная яростью, она берет нож, перерезает им горла, предает их тела огню, надевает доспехи офицера, еще запятнанные его кровью, берет его меч, бежит к бреши, убивает первого попавшегося турка, ранит еще нескольких и умирает, сражаясь с храбростью, которую имеют только самые храбрые офицеры и наиболее решительные солдаты».

Эту историю сохранил для нас очевидец осады, судья Якоб Фонтанус в своей книге «De bello Rhodio», не приводя, однако, имени героини. Память об этой женщине – Анастасии – жила у родосских греков веками. После присоединения Родоса к Греции в 1948 г. в ее память во дворе дворца Великих магистров была установлена мраморная мемориальная доска, где на двух языках, латинском и греческом, приведен отрывок из книги Фонтануса с описанием ее подвига.

Посмотрим, что творилось на других участках штурма. Против башни Испании ага янычар повел своих воинов на штурм, но большинство из них пали от орудийного огня христиан. Тем не менее янычары залезли на стены, пользуясь лестницами и телами павших соратников, и установили 30 своих знамен. Такой легкий успех объяснялся тем, что испанские рыцари отправились на подмогу итальянским собратьям, оставив на посту лишь нескольких часовых. Турки затем взяли саму башню испанского поста, вырезали пушкарей и воздвигли свои знамена, сбросив орденские. Магистр подверг башню Испании обстрелу с овернского бастиона и послал командора Бурбона отбить башню, что тот и сделал. Ага послал подкрепления, магистр пришел сам; бой продолжался 6 часов. Л’Иль-Адан, боясь, что люди не выдержат, привел туда нескольких рыцарей с 200 воинами из форта Св. Николая. Свежие войска погнали янычар, победа осталась за родосцами. Генеральный штурм был отбит с потерями для турок в 15 000-20 000 человек. Потери христиан тоже были велики: кроме горожан и простых воинов пало много рыцарей, в числе коих командор Романьи рыцарь Фреснуа, командор Св. Камиллы прованского «языка», овернец Оливье де Трессак, брат Питер Филипс – чиновник магистра. Рыцарю Жану ле Ру Парниду оторвало ядром руку, которой он убил 7 турок. Многие были ранены. Ужаснее всего был счет потерь английского «языка» – все его рыцари погибли или были настолько тяжело ранены, что уже не способны к бою. Потери были возмещены за счет рыцарей семи прочих «языков». Джон Смит перечисляет героев-англичан: «К несчастью, численность английских рыцарей не записана, но, поскольку они удерживали один из главных бастионов во время осады Родоса, можно предположить достаточное их количество. Известны следующие, которые, за исключением двух или трех, все пали: Джон Бак, столп ордена; Николас Хасси, командир английского бастиона; Уильям Онаскон, начальник английского поста обороны; Томас Шеффилд, командир обороны боковых ворот во дворец магистров (т. е. ворот Св. Антония. – Е. С.); Николас Фарфен из штата Великого магистра (вероятно, один из выживших, т. к., видимо, позже плавал на Крит за подмогой и вином. – Е. С.); Генри Мэнсел, Уильям Уэстон, Джон Рэнсон, Уильям Уэст, Джон Бэрон, Томас Пембертон, Джордж Эсфелд, Джон Лоту, Фрэнсис Бюе, Жиль Розел, Джордж Эмер, Майкл Ру, Николас Юсел, Отто де Монтселли и Николас Робертс».

Султан обвинил в провале Мустафу-пашу и приказал расстрелять его из луков на виду у всего войска; в последний момент, когда тот уже был привязан к столбу, Пери-паша приостановил исполнение приказа султана и, бросившись к ногам Сулеймана, молил простить Мустафу. Известно, что Пери-паша был учителем и воспитателем султана, поэтому имел на него определенное влияние, однако султан на сей раз был настолько разъярен вмешательством своего наставника, что распорядился предать смерти и его. Тут уж все остальные полководцы повалились в ноги Сулеймана, единодушно моля пощадить приговоренных, в случае смерти которых все предприятие могло пойти прахом. Сулейман, придя в себя, простил обоих, но, не желая терпеть более Мустафу около себя, отослал его в Каир на чиновничью должность. Более того, он уже и сам подумывал было о том, чтоб снять осаду, но тут к нему явился албанский перебежчик, обнадеживший султана известиями о том, что большинство рыцарей убиты или ранены и потому не способны к дальнейшему сопротивлению, съестные и прочие припасы на исходе. При себе албанец имел письмо канцлера д’Амарала с аналогичным содержанием. Сулейман решил довести осаду до конца с намерением зимовать в обустраиваемом на Филеримской горе дворце и назначил нового главнокомандующего – инженера Ахмета-пашу, ставшего бейлер-беем Румелии. Тот повел осаду несколько иначе, предупреждая редкие штурмы нещадной канонадой, но полагаясь более на подземные минерные работы.

Своей первой целью он избрал башню Испании, где ров был уже, нежели в прочих местах, и обрушил на нее ураганный огонь. Потом он повел туда траншеи, которые были обстреляны с бастиона Оверни; турки пытались защитить траншеи деревянными щитами, но эта защита не могла противостоять ядрам, гранатам и горшкам с горючей смесью. Наконец испанские укрепления в очередной раз взорвали, неприятель пошел на приступ и, к своему удивлению, обнаружил сооруженную новую стену с расставленными на ней пушками: их огонь буквально вымел турок из бреши. Мартиненго распорядился пробить в контрэскарпе со стороны города бойницы, чтобы обстреливать турецкую разведку, наблюдающую за ходом ремонтных работ в городе и крепости; турки сделали то же со своей стороны контрэскарпа. Взаимная мушкетная перестрелка теперь практически не утихала – и в результате нее орден понес одну из самых тяжелых своих потерь, благо, небезвозвратную: турецкая пуля ударила в глаз инженера Мартиненго, столько раз спасавшего крепость и ее защитников своими знаниями и храбростью (считается, что он обезвредил 55 вражеских мин!); фактически он управлял всеми действиями рыцарей. Он упал; турки думали, что убили его; прибывший на место происшествия Великий магистр распорядился отнести его в свой дворец, где его тут же окружили такой заботой, что он сумел выжить; и рыцари, и горожане искренне молились за его здоровье. Тем временем магистр взял на себя руководство защитой испанского поста при поддержке старейших и опытнейших рыцарей ордена – великого приора Франции рыцаря де Клюи, бальи Маноска и бальи Мореи. 34 дня, пока Мартиненго пребывал вне строя, магистр не покидал испанский пост. Стычки происходили ежедневно, набирала обороты «подземная война»: турки вели под крепость мины, христиане взрывали их контрподкопами. Бастион Испании практически превратился в развалины; не меньше пострадал бастион Англии, по-прежнему атакуемый неприятелем (к примеру, 1, 2, 3, 12 и 13 октября) наряду с постами Прованса и Италии. Бреши были столь велики (на испанском посту, к примеру, она достигала 150 футов ширины), что было практически невозможно их защищать и восстанавливать: многие рабы и жители были убиты и ранены. Пока помогали только контратаки; особо отмечена была одна из них, предводимая великим приором Наварры рыцарем де Моргутом, одним из магистерских адъютантов, обернувшаяся для турок потерей 600 человек. Однако, отметим еще раз, силы гарнизона неумолимо таяли.

В октябре подозрение в предательстве в первый раз упало на канцлера д’Амарала. Аббат Верто рассказывает, со ссылкой на очевидца событий командора де Бурбона, описавшего их впоследствии: «30 октября. Д’Амарал, терзаемый яростью, невзирая на ежедневно проливаемую кровь своих братьев, продолжал свое преступное сношение с турками. Один из его комнатных слуг, по имени Блаз Диец, которому он всецело доверял, пришел с луком в руке в неподходящее время на пост Оверни, где, таясь, чтоб не быть увиденным, пустил стрелу с прикрепленным письмом во вражеский лагерь. Его частые возвращения на одно и то же место, особенно в осажденном городе, немедленно вызвали подозрение, но, поскольку ранее никто не видел, что он посылал со стрелами письма, да и кроме того, он принадлежал столь авторитетной персоне, те, кто наблюдал эти его воровские визиты, не посмели что-либо упомянуть об этом, боясь вызвать гнев такого могущественного и мстительного человека. Только один рыцарь, приняв все в соображение и видя слугу, часто возвращающегося на одно и то же место, частным образом дал об этом знать Великому магистру, который немедленно приказал схватить слугу; после того он был допрошен судьями в кастелании. Не будучи удовлетворены его двусмысленными ответами на свои вопросы, они велели пытать его. Он признался при первых же подвешиваниях, что по приказу хозяина ему пришлось несколько раз посылать письма в турецкий лагерь с указанием наиболее слабых мест города. Он добавил, что также сообщил, что орден потерял в последних боях большую часть рыцарей и, кроме того, город нуждался в вине, порохе, амуниции и провизии; но что, хотя Великий магистр доведен до крайности, великий синьор [т. е. султан] не должен льстить себе, что сможет стать хозяином города, иначе как силой оружия. Это показание было представлено совету, который распорядился схватить канцлера, которого препроводили в башню святого Николая. Два командора большого креста [возможно, аббат имеет в виду двух столпов ордена, как это становится яснее позже, когда он пускается в рассуждения о различии судеб двух погибших „больших крестов“ с судьбой третьего – д’Амарала. – Е. С.] отправились туда с магистратами города, чтобы допросить его и подвергнуть пытке; ему прочитали показания слуги, с которым ему потом была устроена очная ставка, на которой тот показал, что это только по его [канцлера] приказанию он часто ходил на бастион Оверни, откуда посылал письма к неверным. Эти показания были подтверждены греческим священником, капелланом ордена, который заявил судьям, что, проходя однажды по… бастиону Оверни с намерением осмотреть производимые врагом работы, в дальнем углу он заметил канцлера с этим самым слугой, державшим в руках арбалет и стрелу для него, к которой, как он понял, была привязана бумага; и канцлер, смотревший до того в бойницу, обернувшись, был удивлен видеть его столь близко, и грубо, в злой манере спросил у него, что ему нужно; [священник] поняв, что его присутствие там нежелательно, удалился так быстро, как мог. Диец подтвердил показания греческого священника по всем статьям. Этот слуга, возможно, льстя себя надеждой избегнуть наказания путем обвинения хозяина, добавил далее, что канцлер был как раз тем человеком, который убеждал великого синьора [т. е. султана] завоевать остров посредством советов, которые он посылал ему касательно города, отправив… раба в Константинополь, и все переговоры проходили через его руки. Канцлеру напомнили, что в день выбора магистра он не удержался и сказал, что тот будет последним Великим магистром ордена. Д’Амарал, не смущаясь, имел повторную очную ставку со слугой и греческим священником и утверждал, что Диец – скотина и клеветник, чьи показания, как он сказал, были не чем иным, как отместкой за наказания, которым тот подвергался за свое дурное поведение. Он упрямо отверг все факты, высказанные греческим священником, с такой неустрашимостью, которая могла бы иметь место только при полной невинности; тогда пришлось прибегнуть к дыбе, но, перед тем как подвесить его, судьи, которые были его братьями-рыцарями и желали спасти его от мук, но также и получить полную информацию обо всех его действиях, настойчиво убеждали его спасти свою жизнь полным признанием; но канцлер с негодованием отверг их предложение и надменно заявил, что они, видимо, считают его достаточно подлым, чтобы, прослужив ордену 40 лет, он был способен обесчестить себя под конец жизни признанием в преступлении, которое он был не способен совершить. Он перенес пытку с такой же твердостью, и признался только, что во время выборов Великого магистра, когда турки уже угрожали Родосу осадой, он был невысокого мнения, как он сказал, о храбрости и способностях л’Иль-Адана и проронил одно-два слова и сказал, что, возможно, он [л’Иль-Адан] будет последним магистром Родоса. Затем он повернулся к судьям и спросил, можно ли из-за слова, вырвавшегося у него из чувства соперничества за тот же пост, предавать Великого канцлера ордена в руки палачей. Но судьи, будучи убежденными в его преступной связи с турками, не были тронуты его протестами; никто не принял его обвинения в адрес Диеца в качестве доказательств своей невиновности; хозяин и слуга были оба приговорены к смерти. Канцлер был приговорен к обезглавливанию, а Диец – к повешению; после того их тела были четвертованы и вывешены на виду у турок на главных бастионах крепости. Первым был казнен слуга: по рождению он был еврей, но затем обратился и заявил перед казнью, что умирает как добрый христианин. Перед казнью д’Амарала в великой церкви Св. Иоанна была собрана ассамблея под председательством бальи Маноска. Преступника ввели, прочитали ему приговор, исключили из ордена со снятием орденских одежд с соблюдением всех церемоний, прописанных в статутах. Затем его передали гражданской власти (приводившей в исполнение постановления церковных судов. – Е. С.), которая препроводила его в тюрьму; на следующий день его отвезли на телеге в людное место, где он должен был быть казнен. Он взглянул на все приготовления к казни и на приближение смерти с решимостью, достойной лучшего употребления; но его отказ в этой необходимости препоручить себя покровительству Святой Девы, чей образ ему поднес священник, не свидетельствовал о его благочестии». С. Торр добавляет одну – шокирующую для Средневековья – деталь, которую уже и в Новое время аббат предпочел, видимо, выпустить, ограничившись туманными эвфемизмами: якобы канцлер христианского ордена сказал насчет изображения Богоматери вполне в духе иконоборцев или сектантов: «Уберите от меня это бревно». Еще есть информация, что канцлер хотел открыть туркам все ворота в День Всех Святых (1 ноября), но пока что ее достоверность под вопросом.

Кстати говоря, касательно участи, постигшей изменников, современные работы поистине кишат необоснованным многообразием: то канцлера вешают, то его вместе со слугой расстреливают из луков: перечислять утомительно и излишне. В прибавлении к жизнеописанию Великого магистра д’Обюссона, описывающем осаду Родоса при л’Иль-Адане, также сказано конкретно и исчерпывающе в согласии с информацией аббата: «Блаз Диец, слуга канцлера д’Амарала, был застигнут за тем же делом (пускал стрелу с письмом в турецкий лагерь, как упомянутый ранее врач-еврей. – Е. С.) и, будучи подвергнут пытке, открыл измену своего господина, говоря, что он написал турецкому паше продолжать осаду, поскольку город терпит убыль в людях и провианте. Тогда Великий магистр повелел арестовать канцлера, но тот, будучи допрошен и пытан, ни в чем не сознался; однако был изобличен правдивыми свидетельствами, подтвержденными при очной ставке его слугой. Слуга был повешен, а он – обезглавлен, не показав при этом ни малейшего знака раскаяния или христианской верности». Это тем более верно, что в Средневековье, как правило, людей благородного происхождения обезглавливали, а простолюдинов вешали. Кроме того, можно предположить, что, ввиду того что орден был по большей части все же французским, то и обезглавливание произошло в согласии с французской традицией, когда осужденный ставился на колени, а палач в меру своей искусности должен был снести ему голову мечом, что у него получалось далеко не всегда с первого раза; французской традиции противостояла английская, когда человеку отрубали голову топором на плахе, что, как ни парадоксально это говорить в данном случае, было гуманнее по отношению к жертве, которой, как правило, хватало одного удара. Остается только добавить, что канцлер был обезглавлен 8 ноября, а 14-го числа турки проникли в город в районе поста Англии, и оставшиеся 36 дней осады на этом участке фактически свелись – для рыцарей – к возведению все новых стен и траншей уже в самом городе, а для турок – к постепенному преодолению таковых. Еще держались бастионы… Выяснился интересный факт, что, оказывается, магистр д’Обюссон сделал в свое время «кубышку» в размере 40 000 дукатов с наставлением использовать ее в критическом случае. Их пустили на снос домов перед нововозводимыми стенами; итальянская и испанская бреши по-прежнему угрожали существованию города, но, повторимся, элементарно не хватало людей, чтоб их капитально залатать, да и огонь турок не позволял. 22 ноября враг атаковал итальянскую брешь, а 29–30 ноября обе бреши были атакованы одновременно, правда, безуспешно – турок поражали фланкированным огнем с новых стен и ветряных мельниц; турок вел на штурм итальянского поста сам Пери-паша. На испанском посту турок отбивали Великий магистр, сен-жильский приор и еще не совсем оправившийся от раны Мартиненго. Пошедший вовремя дождь размыл земляные прикрытия турецких траншей и тем самым открыл их огню овернского бастиона. Благодаря тому же дождю завязла и атака Пери-паши на итальянский пост. Многомудрый и сладкоречивый визирь сумел представить султану свое поражение как почти одержанную победу, сказав, что главные бастионы уже почти в его руках и будут взяты при следующем штурме; что рыцари почти все выбиты, а греки не столь упорны в своем сопротивлении – им надо отправить, пожалуй, соответствующее воззвание с обещанием милостей и угрозами – в зависимости от того решения, что изберут сами осажденные. Также турки использовали в качестве парламентера пленного генуэзца Иеронимо Монилио: тот выступил перед овернским бастионом, описав ужасное положение рыцарей и увещевая их сдаться на милость султана, однако комендант бастиона передал ему слова магистра, что рыцари Св. Иоанна ведут переговоры с неверными только мечом. Два дня спустя генуэзец принес пакет от султана магистру, желая иметь при этом возможность тлетворно повлиять на родосцев, но Филипп отказался принять послание, а настойчивый переговорщик был отогнан мушкетными выстрелами. Потом в этой же роли и с тем же результатом выступил албанский перебежчик. Однако эти переговоры и подметные письма к греческому населению не остались бесплодными, нагнетая атмосферу. А подкреплений-то по-прежнему практически нет: Карл Пятый продолжает воевать с Франциском Первым, папа Адриан Шестой (1459–1523 гг., на кафедре с 9 января 1522 г.) вроде бы хотел послать галеры с десантом под влиянием кардинала Джулиано ди Медичи (бывшего иоаннита), но в итоге использовал их в Милане и Ломбардии против французов, выступив союзником императора Карла. Из Марселя вышли два корабля на подмогу, но шторм потопил один из них и серьезно повредил другой. Тот же шторм утопил английский корабль, на котором орденский бальи сэр Томас Ньюпорт, посланный в Англию еще в 1517 г., вез оттуда иоаннитам рыцарей, провизию и деньги. Рыцарь Ауламо, арагонский приор, почти доплыл до Родоса, но был перехвачен турками и с трудом спасся от них. Магистр велел своим рыцарям оставить прочие замки Родоса и Петрониум и прорываться на помощь столице. Английский рыцарь Фарфен был отправлен на Крит за провизией, рыцарь де Ре – в Неаполь за подмогой, но последнее предприятие провалилось из-за штормов – все-таки приближалась зима, в то время как Фарфен сумел провезти на остров сотню солдат и вино, причем именно о последнем было сказано, что «…это вино послужило великим утешением городу». Кое-что смог доставить в осажденную крепость рыцарь д’Андюгар. Наконец, последним подкреплением стали две бригантины, снаряженные в замке Св. Петра и ведомые рыцарем де Рок Мартеном, которые 9 ноября смогли пробиться в родосскую гавань и доставить осажденным 12 рыцарей, 100 простых воинов, еду и снаряжение.

Тем временем осада шла своим чередом; турки и крушили крепостные стены, и стреляли из больших мортир внутрь самого города, стремясь возмутить обитателей против упрямо не желавших сдаваться рыцарей. Но поскольку скорострельность базилик по-прежнему оставляла желать лучшего, как только в городе замечали, что одна из них готовится к выстрелу, дозорный звонил в колокол, и люди прятались; кстати, отражение штурмов тоже происходило по набатному призыву большого колокола. Ахмет-паша сосредоточил артиллерию против итальянского бастиона, а его подчиненные по-прежнему упорно рыли траншеи и вели мины. Благодаря вырытым ими туннелям турки периодически неожиданно появлялись в разных частях города. Для подкрепления тамошних стен по приказу магистра был разобран выстроенный д’Обюссоном памятник его победы – храм Богоматери. Рыцари, защищавшие бастион Англии, вернее, его руины, отчаявшись в возможности дальнейшей борьбы за него, предложили оставить его, но перед уходом заминировать и затем взорвать, как только его займут турки. Военный совет отверг это предложение ввиду все-таки ожидавшейся подмоги; командиром английского поста стал французский рыцарь Жан Бан де Маликорн, доблестно отстаивавший его до самого конца осады. Однако к декабрю всем стало ясно, что крепость по сути потеряна. Гарнизон потерял 3000 бойцов убитыми, из них 260 были рыцари (вспомним, что всего их было порядка 340, считая 290, находившихся в крепости в начале осады, и 50, прорвавшихся туда позже). И если турки на тот момент потеряли с начала осады 44 000 человек убитыми и от 40 000 до 50 000 умершими от ран и болезней, к ним пришли подкрепления – 5000 мамлюков и нубийцев и 15 000 янычар.

Тогда-то самые беспокойные – или трусливые – из греков начали мутить все население, что нетрудно было сделать, учитывая продолжавшуюся несколько месяцев кровавую безысходность. Аргументы были разные – и что надо спасти жен и детей от позора и рабства, и что живут же прочие христиане под турками, и тому подобные: подметные турецкие письма неплохо делали свое дело, да и руины укреплений тоже не обнадеживали. Люди ждали чуда – но его не было; хотя по сути само многомесячное сопротивление 200-тысячной армии врага уже было чудом. Греческого митрополита Климента стали осаждать целые толпы, чтобы подвигнуть того пойти «печаловаться» к жестокосердному магистру. Тот сходил, однако Филипп ответил ему отказом, сказав, что он и все рыцари намерены погибнуть в последнем бою в брешах и полагают, что население сделает то же самое. Тогда просители потянулись напрямую к самому магистру и столпам ордена, и Филипп, очевидно, понял, что переоценил жертвенность и стойкость своих греческих подданных. [Оказавшись] в затруднении, он обратился к совету. В этот момент снова пожаловала депутация из трех купцов с прошением выдать народу продовольствие, а заодно умолить рыцарей всеми законами божескими и человеческими избавить население от ярости османов или сдачей, или хотя бы высылкой женщин и детей. Прежде чем дать ответ, магистр созвал начальников участков обороны и поставил перед ними вопрос о будущем крепости в смысле продолжения обороны. Тогда даже такие верные и отчаянные бойцы, как сен-жильский приор Прижан де Биду и инженер Мартиненго, много раз рисковавшие своими жизнями, прямо ответили, что крепость удержать нельзя. Турки уже закрепились во многих местах города, и выбить их оттуда нет возможности; выбиты рабочие, лучшие солдаты и множество рыцарей; первый же общий штурм станет, видимо, и последним. Заслушав мнение Биду и Мартиненго, орденский совет принял решение вступить с султаном в переговоры, против чего выступил Великий магистр, отметив, что в деле с неверными иоанниты никогда не предпочитали бесславную жизнь славной смерти. Совет ответствовал, что своей смерти рыцари не боятся, коль скоро они посвятили свои жизни Богу, но если турки возьмут город приступом, жителей обратят в рабство, заставят переменить веру, а храмы и священные реликвии опоганят. Магистр сдался перед общественным мнением – оставалось только уговорить султана. Тот, сомневаясь в своих силах взять Родос и располагая слухами о предполагаемой подмоге, спешащей на помощь к христианам, согласился: по его указанию турки подняли белые флаги на церкви Св. Марии и в квартале Лимонитры (впрочем, есть информация, что это было одно и то же место – церковь Св. Марии де Лермонитры), а магистр поднял такой же флаг на мельнице у Красных ворот.

10 декабря от султана прибыли два высокопоставленных турка, их встретили Прижан и Мартиненго; л’Иль-Адану было передано письмо Сулеймана с требованием немедленно сдать крепость.

Совет послал к султану для обсуждения условий сдачи рыцаря Антуана де Гроле Пассена и Робера Перрюси, родосского судью, в то время как в Родос прибыли племянник Ахмета-паши и один из переводчиков султана. Сулейман сказал послам, что дозволит рыцарям удалиться с острова и с Востока вообще при немедленной сдаче Родоса, Коса и прочих островов, а также Петрониума. Депутаты хотели удалиться для передачи требований султана, однако тот отпустил одного Перрюси с требованием, чтоб тот принес немедленный ответ магистра.

Одновременно с этим толпа молодых воинственных греков, прознав о переговорах и думая, что рыцари их предали, бросилась к магистру с криками, что они желают лучше умереть с оружием в руках, нежели быть разрезанными на куски, что случилось с жителями капитулировавшего Белграда. Он успокоил греков, что не выдаст их на подобную участь, и просил сохранять свой запал храбрости, если ему понадобится вести их на последний бой. К султану послали еще двух парламентеров, испанцев Раймонда Маркета и Лопеса де Паса, с просьбой о трехдневном перемирии для подготовки к капитуляции. Один из послов опять был задержан, а в качестве султанова ответа 15 декабря заговорили пушки и начали передвижение войска – чтоб поторопить магистра. Рыцари начали вяло отстреливаться, экономя порох для отражения последнего приступа, но все горожане стали на свои посты – когда один из них ночью отправился домой и был замечен, его схватили и в назидание всем прилюдно повесили. Великий магистр поселился на испанском бастионе.

Правда, С. Торр пишет, что переговоры были прерваны по вине одного французского рыцаря, который первым выстрелил из пушки в толпу турок. Так или иначе, военные действия возобновились, 17 декабря Ахмет пошел на приступ испанского бастиона – что и предвидел Великий магистр, оставаясь там, но был отбит. На следующий день бастион пал, рыцари отступили в город. Ахмет отрезал нескольким пленным носы, уши и пальцы и отослал их в Родос с намеком на будущую участь его обитателей. Горожане дружно дезертировали (израненным рыцарям самим пришлось нести караул); они также, с одной стороны, умоляли Филиппа продолжить переговоры, а с другой – разрешить им самим послать двух парламентеров к самому султану напрямую, чтобы хоть что-нибудь себе выговорить в случае сдачи. Магистр согласился, видимо, понимая, что в этом случае могут, в принципе, вполне обойтись и без него, и двое горожан, Синглифико и Вергати, присоединились к де Гроле на переговорах. Но Филипп решил испробовать еще одно средство. Аббат Верто пишет: «Великий магистр, еще имея призрачные надежды на прибытие подмоги и желая затянуть переговоры, велел ему [де Гроле] показать Ахмету старый договор, который Баязид заключил с д’Обюссоном, в котором он проклинал любого из своих преемников, кто нарушит мир, заключенный им с рыцарями Св. Иоанна. Великий магистр вручил этот документ послу на случай, если Сулейман, который был ревностным блюстителем закона, подчинится ему, вкупе с предложением внушительной суммы денег за расходы по осаде. Но Ахмет, едва взглянув на эту бумагу, порвал ее в клочья и растоптал и выгнал посла и горожан из своего присутствия».

20 декабря Великий магистр Ордена иоаннитов Филипп де Вилье де л’Иль-Адан согласовал с Ахмет-пашой условия капитуляции; согласно аббатову труду, ее основными пунктами были следующие (пер. с англ. – Е. С.): «Церкви не должны быть осквернены, жители не обязаны отдавать своих детей в янычары, им разрешено свободно исповедовать христианство, они освобождаются от налогов на 5 лет; все, кто захочет покинуть остров, смогут это сделать; если Великому магистру и его рыцарям не хватит судов переправиться на Кандию (Крит. – Е. С.), турки дадут им для этого свои корабли; рыцарям дают 12 дней на сборы и погрузку, считая со дня подписания перемирия; они могут увезти с собой мощи святых, святые сосуды церкви Св. Иоанна, украшения, движимое имущество, архив и все пушки, находящиеся на кораблях; все крепости острова Родоса, равно как и прочих островов, принадлежащих ордену, и замок Св. Петра будут переданы туркам; для облегчения исполнения этих условий турецкая армия отводится на расстояние нескольких миль, но, пока она находится там, султан посылает 4000 янычар под командованием их аги для занятия крепости; Великий магистр в качестве гарантии того, что он сдержит слово, отдаст 25 рыцарей в заложники, и среди них – два больших креста (т. е. орденских столпа. – Е. С.), и 25 главных горожан». Прибавление к жизнеописанию д’Обюссона вдесятеро сокращает количество янычар и несколько иначе излагает пункт договора о пушках: «[Рыцари] могут увезти так много своих великих пушек, сколько они смогут погрузить». Эта версия более распространена в исторической литературе; еще есть информация, что рыцарям разрешили увезти все пушки, кроме медных. Но так или иначе, договор подписали рыцарский и городские послы с одной стороны, и Ахмет от имени султана – с другой, после чего он был ратифицирован Великим магистром и членами орденского совета. Заложники отправились в турецкий лагерь, ага со своими янычарами занял крепость.

Как раз во время подписания договора вдали показались корабли. Обе стороны пожалели, что поспешили с подписанием, однако в выигрыше оказался Великий магистр – поскольку это были новые турецкие подкрепления под командованием Ферхат-паши, снятые с персидских границ. Сулейман, надо отдать ему должное, не решился нарушить данное им слово: кто знает, может, на него оказало воздействие доблестное сопротивление рыцарей, всегда верных своим клятвам и принципам, может, он захотел показаться перед миром таким же рыцарственным – неизвестно, что пришло в голову молодому человеку. Магистр послал командору д’Айраску, коменданту Петрониума, и Перэну Дюпону, бальи Коса, приказ сдать вверенные их попечению твердыни и отплыть с войсками и изъявившими желание уплыть местными жителями на Крит. Замок Св. Петра был сдан 5 января 1523 г.

Два дня спустя после подписания перемирия, когда Филипп и Ахмет встретились на развалинах испанского поста, турок сказал магистру, что султан хочет видеть его, и со своей стороны, посоветовал повидаться с ним перед отъездом, чтоб не разгневать его. Магистр не очень хотел предаваться в его руки, но, понимая, что его отказ может дать султану повод обвинить его в неповиновении и нарушении договора, и тогда турки всех вырежут, он согласился. Пришел на следующий день рано утром, но его продержали у султанского шатра до вечера, не предложив пожилому человеку ни еды, ни питья. Наконец, его ввели внутрь. Султан разразился приторной речью, полной ненужных похвал и фальшивых сожалений, и предложил Филиппу принять ислам и служить ему. Магистр отказался, сказав, что султан только обесчестит себя, воспользовавшись услугами предателя и ренегата, и попросил только принять меры, чтобы ему не мешали готовиться к отъезду. Султан отпустил его, дав руку для поцелуя в знак благоволения и дружбы.

Однако в Рождественский Сочельник и на само Рождество (24–25 декабря) случились инциденты: некоторые янычары, проникнув в крепость под предлогом посещения сотоварищей, определенных к ее охране, разорили несколько домов, осквернили церкви, сбросили статуи святых, утащили серебряную посуду из госпиталя, забив насмерть одного раненого рыцаря, изнасиловали много женщин и девиц и вскрыли захоронения Великих магистров в церкви Св. Иоанна в поисках сокровищ. После оскорблений чувств христиан второй причиной грабежей стало известие, что султан вместо разграбления города выдает войску 40 000 дукатов жалования – и этого показалось мало на 100 с лишним тысяч человек. Ахмет по жалобе Великого магистра немедленно пресек бесчинства – ничто не должно было омрачить великодушие султана. На следующий день после инцидентов Сулейман, прежде осмотрев родосскую крепость и форт Св. Николая, в сопровождении только Ахмета-паши и своего пажа Ибрагима, нанес ответный визит л’Иль-Адану во дворце Великих магистров, где приподнял свой тюрбан в знак уважения к магистру (чего он не делал даже при встречах с мусульманскими владыками) и лицемерно посетовал, что вынужден изгнать из собственного дома столь пожилого человека. Затем султан зашел помолиться в церковь Св. Иоанна (была пятница, а мусульманам разрешается, в случае отсутствия мечетей, зайти помолиться в христианский храм или синагогу) и выехал из города по улице, называемой ныне улицей Рыцарей, на которой располагались резиденции орденских «языков».

Узнав, что султан вскоре намерен отплыть в Константинополь, магистр поторопил своих рыцарей и желавших покинуть остров горожан, поскольку имел основания подозревать, что без султана турки могут натворить что угодно. К новогодней ночи погрузка была закончена. Кроме членов ордена магистр взял с собой порядка 4000–5000 местных жителей, которые предпочли покинуть родину, нежели остаться под игом османов. 1 января 1523 г. магистр л’Иль-Адан попрощался с султаном, последним взошел на каракку «Святая Мария» и покинул родосскую гавань; за ним плыли «Святая Екатерина», «Святой Иоанн» и еще порядка 50 больших и мелких судов. Оставшиеся на острове провожали их со слезами на глазах. На следующий день, опять же в пятницу, султан помолился с утра в церкви Св. Иоанна, а днем отплыл в Фискос с большей частью своей армии. На Родосе он оставил гарнизон в 1800 воинов и позже прислал туда 5000 рабочих для восстановления укреплений; на время выполнения этих работ гавань была блокирована 20 галерами. Великая осада завершилась падением Родоса – но, как справедливо, хотя и лицемерно воскликнул император Карл Пятый, не пошевеливший и пальцем для спасения иоаннитов, получив известия о катастрофе: «Еще ни одна битва не была проиграна так достойно!» Это верно, ни ранее, ни позднее ни один город не был сдан туркам на таких почетных условиях – но, однако же, хорошо о недальновидном общеевропейском эгоизме написал Стивен Рансимен, подводя итог описанию падения Константинополя: «Султан мог воевать с Венецией или Венгрией, а также, возможно, с теми немногими их союзниками, которых удалось бы собрать папе, но он мог воевать только с одним из них в отдельности. Никто не пришел на помощь Венгрии в роковой битве на Мохачском поле. Никто не послал подкреплений на Родос рыцарям-иоаннитам. Никого не волновала потеря венецианцами Кипра. Венеция и Габсбурги выступили в конце концов совместно в морской кампании, закончившейся победой их флота при Лепанто, но от этого мало что изменилось, хотя Габсбургам уже пришлось перед тем защищать Вену в одиночку. В Германии или Италии люди могли еще в течение многих десятилетий содрогаться при мысли о приближении турок, что нисколько не мешало им вести гражданские войны между собой. И когда христианнейший король Франции, предав память о той роли, какую его страна сыграла в великую эпоху Крестовых походов, предпочел вступить в союз с султаном неверных против императора Священной Римской империи, тогда всем стало ясно, что никакого духа борьбы за христианскую веру более не существует». Более того, нашлись высокопоставленные подлецы, начавшие упрекать рыцарей, что они сдались, а не погибли доблестно на руинах Родоса. Но это даже не хочется комментировать.

А на надгробии Великого магистра Филиппа л’Иль-Адана, умершего на Мальте в 1534 г., было высечено: «Здесь покоится Доблесть – победительница счастья».

Глава 9. Послесловие к Великой Осаде: попытки иоаннитов вернуть Родос. Реванш на Мальте. Судьба святынь иоаннитов

Пока изгнанный с Родоса орден пытался найти себе пристанище и залечивал раны в папской резиденции Витербо (папой Климентом Седьмым (1478–1534 гг., на кафедре с 19 ноября 1523 г.) к тому времени стал бывший иоаннит кардинал Джулио ди Медичи, верный, но малосильный друг ордена), оставшиеся на острове греки на себе почувствовали вероломство новых хозяев. Им же, как помнится, обещали освобождение от податей на 5 лет, свободное отправление богослужений – а вместо этого их всех выселили за пределы старого города, а все христианские храмы внутри городских стен были разорены и обращены в мечети. Что характерно, евреи остались жить в своем квартале. Часть греков подверглись насилию со стороны турок – впрочем, мародеры были наказаны султаном. Год спустя большая часть местных греков вымерла от бубонной чумы.

Оставшиеся решили действовать. В 1525 г. был организован заговор, во главе которого стал греческий священник Георгий. Он привлек на свою сторону даже большую часть из 300 янычар, охранявших крепость и форт Св. Николая! В письме Великому магистру Филиппу он сообщил о своих приготовлениях и просил прислать к острову три галеры и еще 6 судов, чтобы в назначенный день, а точнее в пятницу, когда турки будут на молитве, они по соответствующему сигналу (на башне Св. Николая и при входе в гавань поднимут крест) высадили десант, а янычары открыли бы им ворота. При этом Георгий выхлопотал у Филиппа персональную пожизненную пенсию для всех участников заговора, подтверждение прежних привилегий городу с добавлением новых, а также ограничение вмешательства латинского архиепископа в греческие церковные дела. Но заговор был провален.

В 1529 г. рыцари еще раз попытались вернуть остров при поддержке местного населения и опять же султанской оппозиции. Правитель Египта Ахмет-паша – тот самый, что осаждал Родос в 1522 г. – связался с римским папой и иоаннитами, обещая в случае удачи своего заговора вернуть им Родос. Правитель последнего, ага Ибрагим, был на стороне Ахмета. Рыцарский разведчик Антонио Босио прибыл на Родос, где встретился с митрополитом Евфимием, агой и греческими руководителями будущего восстания; в то же самое время Великий магистр заручился поддержкой императора Карла Пятого и короля Англии Генриха Восьмого (1491–1547 гг., правил с 1509 г.). Тем временем Ахмет-паша был убит, а заговор раскрыт – верховные турецкие власти немедленно заменили родосский гарнизон (видимо, его опять, как в 1525 г., хотя бы частично, да подкупили), арестовали и казнили агу, митрополита и все руководство восстания – как греческое, так и турецкое.

В следующем году мытарства бездомного ордена кое-как закончились (кстати, всем скитавшимся с ним грекам крестоносцы выделяли на прожитие полдуката в месяц); его новым домом стала Мальта, выделенная Карлом Пятым вместе со своеобразным «довеском» – крепостью в Триполи, в Северной Африке. Как не похож был этот пустынный, выжженный солнцем, практически безводный остров на утраченный райский Родос! Как убого выглядела старая крепостица Св. Ангела по сравнению с самой современной крепостью тогдашнего времени, чью восковую модель незадолго до осады 1522 г. вручили римскому папе! Местное население, которое власти, как всегда, «позабыли» спросить при выносе очередного исторического решения, встретило иоаннитов враждебно – в то время как истерзанные турками родосские греки так желали бы их возвращения! Но альтернативы не было.

Рыцари начали отстраивать старые укрепления и возводить новые. Их противниками по-прежнему оставались турки, а теперь к ним, благодаря географическому положению Мальты, прибавились еще и знаменитые алжирские пираты во главе с Хайреддином Барбароссой. Борьба велась с переменным успехом – в союзе с императором Карлом рыцари взяли арсеналы Барбароссы в Гулетте, где иоаннитами были освобождены 10 000 христиан и захвачены 300 вражеских медных пушек, а железных – бессчетно, и много кораблей (причем многие припасы и оружие, захваченные у алжирцев, были мечены королевской французской лилией – их снабжал король христианской Франции против своих единоверцев); с большим кровопролитием был разорен город Тунис, однако после героической обороны рыцари лишились своего аванпоста в Северной Африке – крепости Триполи, обороняемой маршалом ордена Гаспаром де Валье. Периодически на мальтийский архипелаг высаживались турки, производя опустошения и увозя людей в рабство. Рыцари не оставались в долгу, и постепенно ситуация начала все более и более накаляться. Новоизбранный в 1557 г. Великий магистр Жан Паризо де ла Валетт прозорливо начал готовить Мальту к перенесению большой осады. Престарелый султан Сулейман начал раскаиваться в своем юношеском благородстве, жалея, что «не додавил» иоаннитов, когда была возможность.

В 1565 г. История, которая вообще любит причудливые повороты, вновь свела давних противников во время Великой осады Мальты. Султана Сулеймана Великолепного мы уже вспомнили: орден иоаннитов в который раз препятствовал ему окончательно превратить Средиземное море в «султанов пруд», как тогда говорили. Начальником его войск, отправленных против Мальты, тоже был наш старый знакомый – Лала Мустафа-паша, столь часто упоминаемый при осаде 1522 г. Значительно постарев, он не только не утратил своего фанатизма, но, напротив того, пылал такой ненавистью к христианам и был столь груб, что вызывал общее недовольство при султанском дворе – однако для предстоящей экспедиции султану нужен был именно такой человек. Истребление госпитальеров он считал венцом своей деятельности. Наконец, сам Великий магистр, гасконец ла Валетт, был в числе тех немногих рыцарей, которым довелось пережить осаду 1522 г. Так что история, как говорится, дала им последний шанс «переиграть» свои партии. Но «знакомства» будущих противников по осаде 1565 г. не ограничивались Родосом. Ла Валетт с 1541 г. 8 лет пробыл галерным рабом у Тургут-рейса – наследника дела погибшего Барбароссы, отбившего у иоаннитов Триполи и несколько раз нападавшего на Мальту, а после того как ла Валетт был выменян рыцарями, он сам пленил Тургута и посадил его на весла. Алжирцы в свою очередь выменяли Тургута, и теперь он тоже был отправлен султаном вместе с Мустафой на Мальту. Также с ними был венгр-ренегат адмирал Пиали-паша, подобранный ребенком во время осады Белграда в 1530 г., воспитанный при турецком дворе и женатый на внучке Сулеймана, подручный Тургута и тоже знакомый рыцарям по Триполи и мальтийским набегам; правитель Александрии Эль Лук Али и пират Фартах, бывший доминиканский монах. И хотя Великая осада Мальты имеет немного отношения к истории Родоса, не описать ее хотя бы вкратце нельзя как эпилог к Великой осаде 1522 г. – благо, как было показано выше, главные действующие лица в этой драме практически те же, несмотря на прошествие 43 лет.

Момент для нападения на Мальту был хорошо рассчитан: султан Сулейман, как обычно, сделал ставку на разобщенность христиан: венецианский флот поставлен на грань уничтожения совместным действием бури и турок, Испания находится в конфликте с Англией, Нидерланды вот-вот восстанут против испанского короля, Германия раздроблена, Франция поглощена внутренними религиозными войнами.

18 мая 1565 г. на Мальту прибыл вражеский флот из 193 кораблей с более чем тридцатитысячным войском под предводительством Мустафы и Пиали (Тургут пока задерживался). Историк мирового пиратства Ф. Архенгольц так описывает турецкое войско и его состав в своей работе «История морских разбойников Средиземного моря и Океана»: «6300 янычар, все отборные воины, 6000 анатолийцев, стрелков и копьеносцев, 2500 греков, 13 000 охотников, зависящих от корпуса дервишей и улемов, нечто вроде религиозной корпорации, давшей обет стать под знамена священной войны; наконец 3500 искателей приключений, одетых в львиные и тигровые шкуры и носивших на голове перья орлиные и других хищных птиц, дополняли это страшное сборище и казались эмблемами его зверства». Мальта могла выставить против них приблизительно от 500 до 700 рыцарей, 2600 испано-итальянских воинов и местных мальтийцев-аркебузиров, итого порядка 8500 человек. Как и его славные предшественники, д’Обюссон и л’Иль-Адан, ла Валетт тщательно подготовился к осаде и, более того, в отличие от л’Иль Адана, сумел незадолго до военных действий избавить крепость Мальты от лишних едоков, переправив в Италию многих женщин и детей; оставшиеся доблестно сражались вместе с рыцарями и солдатами. Турки неспешно высадились, не желая ничего предпринимать без Тургута, подобрались к мальтийской городской крепости (Бирге) и располагавшемуся рядом с ней полуострову Сангль с фортом Св. Михаила. Мустафа-паша, желая перевести свой флот в более безопасную бухту, решил сначала взять защищавший ее форт Св. Эльма, чем, собственно, и привел свое предприятие к бесславному концу, избрав с самого начала ложную цель. Он просто не ожидал, что крохотный форт со 120 (или 130) рыцарями и ротой испанцев окажет ему столь долгое и яростное сопротивление и он завязнет там. Прошло немного времени, прибыл Тургут-рейс с 15 кораблями. Мустафа уже жалел об осаде форта Св. Эльма, желая атаковать сам город и крепость Св. Ангела, но Тургут сказал, что стыдно будет отступить без победы над Св. Эльмом. Вся мощь турецкой артиллерии была обращена на его стены, штурм сменялся штурмом; 16 июня был предпринят общий штурм форта, Мустафа и Тургут лично повели на него своих воинов, но малочисленные к тому времени защитники Св. Эльма отбили его. Тут же по окончании приступа, когда турецкие военачальники держали совет, выстрелом из замка Св. Ангела был ранен Тургут, как оказалось – смертельно, и убит ага янычар. Мустафа хладнокровно прикрыл старого пирата плащом, чтоб люди не видели, и продолжил распоряжаться осадой. 21 июня – в день праздника Тела Христова, который магистр велел отмечать, несмотря ни на что, – форт пал, Тургут успел получить известие о его взятии, после чего спокойно умер. Почти все защитники Св. Эльма пали. Ф. Архенгольц пишет: «Мустафа-паша обещал по 4 золотые монеты за каждого живого рыцаря. Жертвы завистливой судьбы, некоторые из них не нашли смерть, которой искали всюду, и о них-то должно пожалеть всего более: они погибли в невыразимых муках. Сохранили только девятерых, которых приковали к гребным скамьям на галере паши. Пять мальтийских солдат спрятались между скалами, ночью бросились в воду и благополучно приплыли в замок Св. Ангела… Мустафа вступил в Сент-Эльм предшествуемый большим знаменем мусульманским, которое развевалось тогда только при вечнопамятных событиях. Но когда увидел ничтожность своего завоевания, когда увидел трупы христиан, покрывавшие развалины, то он постиг трудности, еще предстоящие ему, и воскликнул: „Чего не должны мы ожидать от матери, дитя которой останавливало нас так долго!“ Неверные обесчестили свое торжество ужаснейшим бесчеловечием, и Мустафа приказал предать в своем присутствии пытке пленных рыцарей. Одних убивали тупыми стрелами, другим, повешенным за ноги, распарывали живот, вырывали внутренности и отрубали руки. Даже мертвые не были пощажены: им отрубали головы, а на туловищах делали на спине широкие разрезы в виде креста, потом со скрещенными руками привязывали их к шестам и бросали в море в надежде, что волнение отнесет к прибрежью города эти грозные свидетельства страшной мести». По разным данным, турки потеряли при осаде форта Св. Эльма от 4000 до 10 000 человек, христиане – 1200 либо 130 рыцарей и 1300 солдат. «Вскоре, – продолжает Архенгольц, – изуродованные тела рыцарей, брошенные в море, были прибиты к подошве стен замка. При этом зрелище все были объяты ужасом, но Жан де ла Валетт, сошедши сам на берег, наблюдал за тем, чтобы останки этих героев были приняты с почтением и похоронены со всеми воинскими почестями, после чего, обратясь к толпе, дал ей понять, что такова будет участь всех, которые дадут взять себя в плен турками».

Другой историк, Э. Берг, продолжает: «В возмездие за это поругание и в доказательство своей неустрашимости Великий магистр приказал обезглавить всех пленных турок и головы их из пушек пустить в неприятельский стан». Все это случилось ранним утром в день Иоанна Крестителя (24 июня), в орденский праздник. И тогда ла Валетт распорядился отметить его, как в мирное время, знаменуя несокрушимость духа иоаннитов.

В ночь на 5 июля в крепость сумело проникнуть подкрепление из 47 рыцарей и порядка 550 человек пехоты, прибывшее на остров еще 29 июня. 5-го же числа Мустафа начал массированный обстрел замка Св. Ангела, города и форта Св. Михаила, а 8-го к туркам прибыло подкрепление – властитель Алжира Гассан, сын Хайреддина Барбароссы, привел им 28 кораблей с 2500 пиратами. Он же настоял на том, чтобы прежде всего взять полуостров с фортом Св. Михаила, обстреливаемый уже 10 дней. Мустафа, проученный Св. Эльмом, уступил ему эту честь, придав ему, правда, янычар, – и, как и следовало ожидать, 15 июля алжирцев отбили с большими потерями; они накинулись на пост сицилийцев, и столь же безуспешно. Когда враг побежал, христиане пошли на вылазку и многих перебили; пленных не брали, приканчивая врагов с криком: «Плата за Св. Эльма!» Девять из десяти судов янычар были потоплены всего двумя залпами засадной батареи ордена, отправив на корм рыбам 800 янычар. Штурм самого города тоже прошел для врага безуспешно; его потери составили от 2500 до 4000 человек, христиане потеряли 40 рыцарей и 200 солдат.

Мустафа приступил к осаде полуострова Сангль, штурмуя форт Св. Михаила 2 и 7 августа, и только смелый рейд мальтийской конницы во вражеский тыл по приказанию ла Валетта спас форт. Пиали осаждал город и как-то раз чуть было даже не взял его, однако сам старый магистр возглавил оборону бреши и отбил врага. Дни шли за днями, штурмы сменялись штурмами: 18 августа, когда ла Валетт был ранен в ногу, затем 19, 20, 24 августа; некоторые рыцари выступили за то, чтобы сдать Биргу и продолжать оборону в замке Св. Ангела, но ла Валетт доказал, что с падением города замок долго не продержится, так же как и форт Св. Михаила на Сангле, и оборона продолжилась в ожидании обещанной подмоги с Сицилии.