Остров Родос – властелин морей

Глава 3. Завоевание Родоса иоаннитами и закрепление Ордена на близлежащих островах

22 июня 1306 г. в лимассольской гавани магистр де Вилларе погрузил на 6 судов отряд в 35 рыцарей и 500 воинов и отплыл с ними на остров Мегисте в ожидании присоединения сил Виньоли, отплывшего к Родосу на разведку. Пират с двумя галерами попытался с налета взять столицу острова, но потерпел неудачу – тогда де Вилларе ведет к Родосу свой флот и начинает захват острова с нападения на столицу с суши и с моря. Одновременно с этим иоанниты после трехдневных боев 20 сентября захватывают византийскую крепость Фераклос, а 9 ноября – крепость на Филеримском холме благодаря предательству слуги византийского командующего, незадолго до того выпоротого хозяином. Столица отчаянно обороняется, и блестящее поначалу дело завоевания стопорится на целых два года. Иоанниты обнаруживают, что слабы для захвата Родоса. Де Вилларе обращается за помощью к родимой Франции, к «авиньонскому» папе Клименту Пятому (1264–1314 гг., на кафедре с 1305 г.), для чего лично дважды приезжает в Пуатье в 1307 и 1308 гг., обещая всем и каждому то, что было приятно услышать – сделать из Родоса форпост для борьбы с Византией и Египтом, защищать Кипр, а лет через пять отвоевать Иерусалим. Папа с энтузиазмом вопринял идею подчинить византийский Родос госпитальерам, подарил им чужой остров, отлучил от церкви «схизматика» – византийского императора Андроника Второго Палеолога (1259–1332 гг., правил в 1282–1328 гг.), что являлось смехотворным актом ввиду раскола церквей 1054 г., и призвал страны Европы напасть на Византию. Также Великий магистр раздобыл какое-то количество денег, некие добросердечные женщины сдали ему свои украшения, а в 1309 г. он получил небольшую военную помощь в виде 12 кипрских, марсельских и генуэзских галер и приличного числа наемников. Однако «политическое двурушничество» Фуке было налицо, поскольку одновременно велись переговоры и с Андроником, причем условия ордена были относительно неплохие для владельца распадавшейся империи – вассальная присяга за взятый в лен Родос и предоставление трех сотен воинов для войны с турками. Андроник ответил отказом, осада Родоса продолжилась.

О ее конце существует два рассказа. Первый представлен двумя разновидностями, одинаковыми по сути, но немного не согласующимися между собой. Р. Ю. Печникова пишет: «На их (иоаннитов. – Е. С.) стороне оказалось не военное счастье, а слепой случай. Корабль, посланный на подмогу гарнизону города Родоса из Византии, потерпел крушение неподалеку от г. Фамагуста на Кипре и был передан вместе с попавшим в плен экипажем в распоряжение ордена. Капитан судна, родом с острова, спасая свою жизнь, уговорил защитников города сдаться. Произошло это летом 1308 г.». Кембриджский ученый Сесил Торр утверждает, что корабль был наемный, генуэзский, везший из Константинополя на Родос оружие и зерно. Далее все сходится, кроме того, что Торр не называет капитана уроженцем острова, но указывает, что рыцари использовали его в качестве переговорщика; сдачу Родоса Торр датирует 15 августа 1309 г. Аннина Валкана ставит в своем труде тот же год, а Ф. Вудхаус – тоже 15 августа, но зато уже 1310 г. Фундаментальнейший авторитет – по крайней мере, для классических историков Родоса, аббат Верто (1655–1735 гг.) также называет дату 15 августа 1310 г. Исследователи все, конечно, солидные, но жаль, что к согласию не пришли. Кто-то поступил осторожнее и обошел спорную дату молчанием. По крайней мере, точно известно, что уже в 1310 г. на Родос из Лимассола перебрались все орденские учреждения.

Аббат Верто, кстати, историю с кораблем не упоминает: по его описанию (это и есть второй вариант взятия столицы острова), дело решил кровопролитный штурм, причем греки отражали рыцарей рука об руку с мусульманами (пер. с англ. – Е. С.): «Дело было кровавым; обе стороны сражались с горячностью и яростью, которые были ожидаемы между иностранными войсками, намеревающимися захватить страну, и местными жителями, защищающими свои дома, земли, жен и детей… Историки не оставили нам подробного отчета, только упомянув о большом кровопролитии с обеих сторон и что Великий магистр потерял своих храбрейших рыцарей; однако их доблесть и решимость приблизили наконец день, когда греки и неверные не выстояли и вышли из боя. Некоторые сарацины, отчаявшись одолеть латинян, бежали к морю, погрузились на корабли и высадившись на островах Архипелага и побережье Ликии, разнесли первые вести о своем поражении. Великий магистр вновь организованно выстроил свои победоносные войска и продолжил осаду с новой силой. После того как он занял основные укрепления, рыцари во главе войск продвинулись в штурме всего города и, забираясь наверх под ливнем стрел и камней, который осажденные обрушили на осаждающих, воздвигли знамя Великого магистра наверху пролома, и город был взят 15 августа 1310 г. Они пощадили жизни христианских жителей и оставили им свободу, но неверные были порублены на куски».

Однако с потерей столицы завоевание острова не завершено (после родосской крепости, как сообщает аббат Верто, в руки рыцарей попадает крепость Линдоса); оно продолжается занятием всех византийских крепостей Родоса наряду с захватом соседних островов, образующих важную и естественную линию обороны вокруг Родоса. Иоанниты берут Халки, Сими, Телос, Нисирос, Кос, Калимнос, Мегисте; претензии рыцарей на Касос и Карпатос в 1313 г. наталкиваются на сопротивление Венеции и остаются нереализованными. Иоанниты тут же деятельно начинают восстанавливать византийские укрепления на всех захваченных островах, справедливо ожидая, что исламский мир не примирится с их пребыванием фактически в турецком тылу. Поэтому вполне естественно, что встревоженные турки незамедлительно попытались было выбить их оттуда, но безуспешно. В начале своего пребывания на Родосе крестоносцы оказались меж двух огней, сражаясь с мусульманами-турками и православными-греками, которые были для латинян, как и везде в то время, раскольниками (схизматиками). Рыцари силой принуждали греков-родоссцев как прирожденных мореходов обслуживать свой флот. Многие греческие семьи эмигрировали в византийские владения. Отношения с латинскими соседями и союзниками тоже были далеко не блестящими, тем более что орден объявил себя суверенным государством. Обо всех этих событиях, в основном внешнеполитических, и будет рассказано далее.

Глава 4. История внешнеполитических событий родосского орденского государства до Первой Великой Осады 1480 года

1310–1312 гг. ознаменованы неоднократными и безуспешными попытками малоазийских турок изгнать госпитальеров с Родоса. Стоит отметить, что поначалу иоаннитам пришлось воевать именно с турками-сельджуками и лишь потом всерьез столкнуться с османами, с которыми пока они имели лишь небольшое вооруженное соприкосновение. Захват Родоса крестоносцами, в первую очередь, потревожил эмира Ментеше, а затем основными противниками ордена стали сельджуки Айдынского эмирата; громя их, госпитальеры тем самым невольно помогали утверждению османов. Впрочем, в 1310 г. иоанниты впервые столкнулись с османским флотом у острова Аморгоса и разбили его. Далее, когда будут упоминаться турки, речь пока пойдет только о сельджуках. В зиму с 1311 на 1312 г. родосские рыцари захватили генуэзский корабль, плывший торговать с «неверными» в Александрию, что было расценено иоаннитами, как предательство крестоносного дела. Суть была глубже – у галеры не было папской лицензии на эту торговлю. Сельджукскому властителю из Миласа тут же было предложено «обиженными» генуэзцами за 50 000 золотых флоринов объединиться с ними и византийцами (!), чтобы изгнать иоаннитов. Притом Генуя уже начала военные действия против родосцев в одностороннем порядке, перехватывая их корабли. Де Вилларе справился с задачей обороны блестяще, противостоя туркам, да и генуэзцы вскоре поняли, что выгоднее быть союзником иоаннитов, нежели турок.

Продолжение турецкого-генуэзского сюжета последует чуть позже, поскольку теперь надо упомянуть о событии, прежде в истории ордена неслыханном – покушении братий на своего Великого магистра. Кто был прав – магистр, по меткому выражению исследователя Р. Ю. Печниковой, завоеватель Родоса, возомнивший себя Александром Македонским, правивший практически самодержавно, окруженный толпой льстецов, или рыцари, ведшие себя своевольно и буйно, – однозначно указать сложно, однако в 1317 г. дело дошло даже до открытого покушения на жизнь де Вилларе, так что он укрылся от орденского суда в замке Линдоса, где и пребывал два года, в то время как братия выбрала «антимагистра» Мориса де Паньяка. В изложении аббата Верто эта история выглядит следующим образом (пер. с англ. – Е. С.): «Злоумышленники, рассчитывая захватить его, когда с ним будет меньше всего служителей, надумали подкупить одного из его комнатных слуг и предложили ему огромную сумму денег, чтоб он ночью впустил их в его апартаменты; но слуга, верный своему хозяину, сообщил о сделанном ему предложении, но, чтобы возвеличить свою ревность к службе и преданность, преувеличил число заговорщиков… Великий магистр, понимая, что он в опасности в городе, покинул его под предлогом охоты и укрылся в замке Линдос, которым он владел… Вилларе, будучи хозяином этого замка, снабдил его войсками и провиантом, а в порту всегда стояли наготове экипированные галеры, готовые эвакуировать его, если враги уж совсем сильно притеснят его; чтобы остановить начатые против него процедуры, он объявил орденскому совету, что апеллировал к Святому престолу… Но его побег, особенно манера, которой он единолично завладел твердыней и галерами, принадлежавшими ордену, войска, которые он набрал по всему острову, оружие и амуницию, которые он собирал со всех сторон, – все это раздражило даже самых умеренных рыцарей, прежде не поддерживавших заговорщиков. Заговор против Великого магистра стал всеобщим, все они кричали против тирана и, исходя из его обращения к Святому престолу, собрались вместе бунтующим большинством, низложили его и избрали на его место Мориса де Паньяка, и с этого избрания начался в ордене несчастный раскол. Наиболее беспристрастные рыцари сочли себя обязанными обратиться к папе». Иоанн Двадцать Второй, недолго думая, низложил обоих магистров (что касается де Вилларе, то аббат Верто сообщает, что он скончался в 1327 г. в замке одной из своих сестер) и заставил иоаннитов избрать нового. Им стал Элион де Вильнев (правил в 1319–1346 гг.). Хлопоты по оприходованию тамплиерского имущества, с которым алчные европейские короли не спешили расставаться, надолго задержали его в Европе, а дела на острове тем временем шли все хуже и хуже.

Хитрые турки решили воспользоваться смутой на Родосе и основательно приготовились к вторжению. В 1318 г. они потерпели поражение от родосцев. В 1319 г. отряд из 80 турецких судов был разбит иоаннитами у Хиоса. В 1320 г. флот турок (также из 80 судов) напал на Родос, но был блестяще отбит родосскими рыцарями и поддержавшими их генуэзцами. Иоанниты имели в деле против магометан 24 корабля, а их союзники – всего 6, зато одних пленных они забрали 5000 – это был высаженный на один из близрасположенных островов десант. Угроза дальнейших пиратских действий турок заставила сблизиться даже врагов – 6 сентября 1332 г. на Родосе было подписано соглашение о создании общего постоянно действующего в течение 5 лет антитурецкого флота из 10 византийских, 6 венецианских и 4 родосских галер. В 1334 г. флот состоял уже из 46 кораблей – 10 родосских, 10 венецианских, 6 византийских, 6 кипрских и 14 французских и папских. В 1335 г. состав флота был следующим: 32 корабля, из них 6 родосских, 10 венецианских, 6 византийских, 6 кипрских и 4 неаполитанских. В 1343 г. общий флот состоял из 20 галер – 6 родосских, 5 венецианских, 4 кипрских, одной с Наксоса и 4 папских (статистика приведена по книге С. Торра «Rhodes in modern times»). Год спустя этот соединенный флот отбил у сельджукского эмира Умур-паши нижнюю крепость важного города-порта Смирны на малоазийском побережье Эгейского моря. Дэвид Николл во второй части своего труда «Knight Hospitaller» приводит свидетельство турецкого очевидца действий иоаннитов при Смирне (пер. с англ. – Е. С.): «Утром враги надели свои доспехи и взяли оружие. Их доспехи для лошадей, доспехи, защищавшие руки и ноги, их шлемы – все сияло и мерцало в свете. Те, которые несли маленькие арбалеты, шли впереди, за ними следовали те, которые несли большие арбалеты и стрелы. Бесконечное число несли дротики и щиты, и так же многочисленны были несшие мечи и кинжалы… Они нахлынули на приступ со стороны моря. В мгновение ока они достигли рва. Они несли огонь, чтобы сжечь баллисты. Они размахивали очень длинными топорами и разрушили все частоколы во рву». Восхищенный успехом римский папа Климент Шестой (1291–1352 гг., на кафедре с 1342 г.) попытался прекратить Столетнюю войну в Европе и направить усилия бойцов в новый Крестовый поход, но успехов не достиг, да и верхняя крепость Смирны так и осталась за турками, в то время как нижняя, занятая крестоносцами, была блокирована мусульманами. И это положение растянулось практически на шесть десятилетий (отметим, что с 1374 г. Смирну удерживали исключительно госпитальеры). В 1347 г. иоанниты разбили турецкий флот в 100 судов при острове Имроз, но гарнизону в Смирне от этого легче не стало.

Преемник папы Климента Иннокентий Шестой (1282 или 1295–1362 гг., на кафедре с 1352 г.) во время правления Великого магистра Пьера де Корнейяна (1353–1355 гг.) оказал серьезное давление на орден, чтобы тот «переехал» в Смирну и оттуда начал победоносное отвоевание у турок Малой Азии, однако ничего из этого не вышло. Следующей видной победой иоаннитов в составе антитурецкой флотилии стал разгром османов при Дарданеллах в 1359 г., где те незадолго до того объявились. Да, победы иоаннитов на море были фактом, с которым не могли не считаться ни враги, ни союзники, всегда готовые сами обратиться во врагов.

Объяснить морские успехи рыцарей можно разными факторами. Галеры иоаннитов, будучи гребными судами, не зависели от ветра, были быстры и маневренны. Есть данные, что рыцари применяли знаменитый греческий огонь, горевший даже на воде. Наконец, фактически именно иоаннитам принадлежит честь создания еще в 1522–1524 гг. (когда орден уже лишился Родоса) первого в истории броненосца: они обшили борта своего большого шестипалубного корабля «Святая Анна» свинцовыми плитами и сделали его практически неуязвимым для врага. Две из шести палуб этой карраки были пушечными; всего на судне было 50 больших и множество малых пушек; корабль имел 4 мачты, водоизмещение – 3000 тонн, арсенал амуниции для 100 рыцарей и 500 простых воинов, запас провизии на полгода, хлебопекарню, а также рощицу из кипарисов и цитрусовых деревьев для отдохновения Великого магистра. Корабль строился за границей, в Ницце, поэтому остался в распоряжении ордена, и в мальтийский период его истории считался сильнейшим боевым судном Средиземноморья.

Также следует отметить большую роль, которую сыграл в вышеупомянутом альянсе кипрский король Гуго Четвертый (р. между 1293 и 1296–1359 гг., правил с 1324 г.), который, по большому счету, его и создал, как указывает в своих лекциях, читанных в Оксфорде в 1878 г. профессор Уильям Стаббс (пер. с англ. – Е. С.): «Гуго Четвертый, король Кипра, властитель, оставшийся в истории литературы как король, которому Боккаччо посвятил свою „Генеалогию богов“. Он правил 25 лет, и его заслуга – в создании великого альянса между венецианцами, папой и родосскими рыцарями, которому были обязаны все успехи как его царствования, так и его сына». С. В. Близнюк, современный специалист по истории латинского Кипра, характеризует его следующим образом: «Король Кипра Гуго Четвертый Лузиньян был… одним из самых выдающихся представителей своего рода и весьма незаурядной личностью… Это был прежде всего блестящий дипломат и стратег… мудрый и хладнокровный политик, при котором наполнилась государственная казна… это был… человек всесторонних знаний и интересов, не чуждый новых для его времени гуманистических идей; при его дворе прекрасно чувствовали себя поэты и философы как латинские, так и греческие. Это был политик, которому хватало терпения и выдержки не обольщаться собственными достижениями, но заставить современников восхищаться его королевством…» Победоносно начав в одиночку борьбу с турками, он удостоился похвального послания папы Бенедикта Двенадцатого (на кафедре с 1334 г., ум. в 1342 г.): «Воистину, сын любезнейший, при чтении твоего письма одержанная тобой победа заслуженно доставила нам радость и веселье, а потери – скорбь. Эта славная победа над нечестивыми… была дарована тебе Небом. Воистину, сын дражайший, пока ты унижаешь вышеупомянутых турок, которые порождены, чтобы содействовать смущению и истреблению крови Христовой, ты стоишь не только за одного себя, но и за Того, Кто ради искупления рода человеческого Сам Себя предал Кресту, из чего тебе предпосылается такая надежда и предстает такое упование, что самому тебе, движимому чистыми помыслами, никоим образом сил недостаточно, но для укрепления и направления дела твоего Он тебе от Своего всемогущества необходимую помощь уделит… чтобы против упомянутых неверных врагов и их приспешников, помощников и сообщников… сильнее и крепче десница Господня совершила бы должное через твою доблесть». Но Гуго понимал, что в одиночку ему турок не одолеть – нужен был действенный союз с Венецией и Родосом, который пока был только бюрократической формальностью и существовал лишь на бумаге. Кипрский король писал в ноябре 1341 г.: «Враги не мешкают. Они, используя свою превосходящую мощь, топчут христиан и опустошают христианские острова и места их. И до того довели, что нет никого, кто мог бы сопротивляться своими силами, если только не призвать для поддержки другое средство: Божественную благодать, а также вспомоществование Святой Церкви и правоверных христиан. Лишь таким образом могут спастись местные жители, подавленные и приведенные в беспорядок столь ненавистной дерзостью вероломных турок. А поскольку еще и не такие беды предвидятся, то следует быстро и хорошо подготовиться, ведь потом будет слишком поздно для приготовления лекарства… А так как в течение долгого времени мы предвидели будущий ход дел, то не медлили прилюдно издавать наши возгласы и стоны, дабы все, видя столь явную опасность для Божественной веры, помогли бы, явившись дружно и в большом числе… [Киприоты] готовы ради почтения к Богу и Святой Матери Церкви, а также к нашей святой вере, соединившись с подмогой от других христиан… [обуздать] наглость турок» (эта и предыдущая цитаты приведены по труду С. В. Близнюк «Цена королевских войн на Кипре в XIV–XV вв.»).

Так военный союз с Родосом и Венецией стал реальностью, и усилия короля-отца дали стократный плод в деяниях его сына, упоминаемого Стаббсом: речь идет об одном из самых прославленных королей Кипра, иногда называемом «последним крестоносцем» – Петре Первом Лузиньяне (1328–1369 гг., правил с 1359 г.). На нем нам придется остановиться поподробнее. Для нашего рассказа такое внимание к кипрскому королю неслучайно, поскольку все те чудеса военного характера, которые ему удалось совершить (как увидим далее, взятие турецкой Атталии и египетской Александрии) в свое недолгое, но славное царствование, осуществлены были при прямой поддержке рыцарей-иоаннитов, с которыми он заключил тройственный союз (с участием Венеции) в 1360 г. Стаббс отзывается о Петре не слишком благожелательно (пер. с англ. – Е. С.): «Петр, очевидно располагая некоторыми характеристиками гения, был все же более-менее близок к безумию. Он дал клятву вырезать всех мусульман и для напоминания себе о ее сдержании носил на шее обнаженный меч».

Бернгард Куглер дает ему почти дословно схожую характеристику, изменив несколько лишь момент насчет постоянного ношения на шее обнаженного меча, – согласимся, это, по крайней мере, непрактично, а в отдельных случаях и вовсе затруднительно: «Петр Первый… обладал сильным, гениальным, но в то же время склонным к чистому безумству характером. Он поклялся, с обнаженным мечом у горла, истребить всех магометан».

Впрочем, так ли объективны европейские историки XIX века к королю века XIV? На взгляд автора, сухой ученый менталитет европейских ученых, определенная их предвзятость по отношению к «темному» и «фанатичному» Средневековью искажают образ короля-крестоносца. Для сравнения можно привести отзывы средневекового кипрского историка, можно сказать, почти что младшего современника эпохи Петра Первого, Леонтия Махеры (ок. 1380 – ок. 1432 гг.), автора хроники «Повесть о сладкой земле Кипр», который тем более объективен, что фактически, будучи православным греком, не должен, по идее, испытывать особой симпатии по отношению к оккупантам-латинянам. Да так и есть на деле – однако Петру Первому он отдает должное, называя его «великим королем», не льстя и не кривя при этом душой, восхищается его подвигами. Излишнюю его пламенность и любвеобильность он просто списывает на его молодость, и уж конечно Леонтия буквально воротит оттого, что кипрские феодалы зарезали своего доблестного короля, «словно поросенка».

Первым деянием, прославившим короля Петра, стал захват Атталии. Леонтий так описывает это событие в своей хронике, указывая и на участие в этом предприятии родосских рыцарей (здесь и далее – перевод отрывков из Махеры и примечания С. В. Близнюк, кроме особо оговоренных случаев): «Когда Великий Караман узнал, что король [Пьер] взял Корхигос, он сильно испугался, что король снарядит войско, нападет на него и подчинит его своей власти. И он заключил союз с правителем Алайи и господином Моновгата, и каждый из них снарядил много кораблей, сколько он мог, чтобы идти на Кипр и разорить его: вдруг король Пьер испугается, что каждый правитель спустил на воду корабли против него. Тотчас же король приказал, чтобы все рыцари были готовы, когда им будет приказано, подняться на галеи и выступить против их врагов. Тогда же он известил Великого магистра Родоса (Роже де Пина. – С. Б.), чтобы тот послал ему 4 галеи, ибо он обязан проявлять сострадание к бедным. И тот снарядил 4 галеи и направил их королю вместе с адмиралом Родоса (Жаном Фортеном или Форбином. – С. Б.) и кастеляном Родоса, а также многими братьями. Король Пьер также снарядил 46 больших и малых кораблей Кипра и других правителей: всего же 50. Сразу же он приказал каждому из них отправиться туда, куда пожелает король. И король и все бароны пришли в Фамагусту в воскресенье 12 июля 1361 г. от Рождества Христова, и он привел в порядок корабли, поднял на борт людей и капитанов; пришли также и другие корабли, одновременно 106, и 12 корсарских кораблей, и 2 от папы, а всего 120 (у Махеры в оригинале ошибка – 119)… Когда правитель Атталии услышал, что король снаряжает экспедицию, он отправил послов и еще других послов, которые снова прибыли на Кипр с письмами и умоляли его не посылать против него флот, полагая, что отговорят короля от его намерения: в некоторой степени это было ему полезно. Послы, узнав, что король находится в Милосе, взяли подарки и на своих галеях направились в Милос, чтобы встретиться с ним. Они приветствовали его и отдали ему подарки и письма. Он принял их и поднял паруса. Они также взошли на корабль вместе с ними и при благоприятном ветре направились в Атталию. Во вторник 23 августа 1361 г. после Рождества Христова войско короля достигло Турции – области недалеко от Атталии, которую называют Тетрамили, где они спустили на берег лошадей. Сразу же король отправил своего брата, принца, с большим числом конных и пеших людей для осады Атталии. И люди пошли с принцем. Если бы он захотел, он захватил бы ее, но [он боялся], что король рассердится. 24-го числа того же месяца пришел король вместе с оставшимся войском, осадил крепость со всех сторон, а вечером они ее взяли; он (Петр Первый. – С. Б.) вошел в город с большой радостью и почестями; и все возблагодарили Бога за первую победу. Правитель города Теке Бей находился за пределами города в месте, которое называется Стенон. Когда он услышал об этих горьких новостях, он был очень опечален и дал секретные распоряжения вооружить большое число людей. Он пришел и вошел в крепость в тайном месте и, увидев королевские знамена на башне и на стенах крепости, очень испугался, что может быть узнан и схвачен. И он ушел и отправился в Стенон, где он пребывал [со своим войском] в большой печали и огорчении. Король спросил архонтов своего совета, как они считают, что ему делать. Архонты ему ответили: „[Сир], держи это место для себя и оставь еще вооруженных людей, дабы смотреть за ним“. Так он и сделал. Тогда он назначил мессира Жака де Нореса, туркопольера, капитаном этого места и оставил с ним многих рыцарей и туркополи, и много арбалетчиков охранять это место. И он приказал огласить: „Если кто-либо из жителей Атталии захочет подняться на галеи и плыть на Кипр, может это сделать, если же кто-то захочет остаться, пусть остается“. И он оставил три вооруженных галеи для охраны Атталии. Когда правитель Моновгата и правитель Алайи узнали, что король Пьер взял Атталию, огромный страх пришел в их сердца, и они были очень огорчены. Сразу же они отправили своих послов в Атталию к королю, прося его быть дружелюбным с ними и обещая платить ему ежегодно установленную дань, установить его флаги в их землях и быть его людьми. Услышав прекрасные обещания, которые они ему дали, король был очень доволен и послал им некоторые из своих знамен, и они подняли их выше своих собственных. 8 сентября 1361 г. после Рождества Христова король уехал из Атталии и увел с собой оставшееся войско, и пришел в Алайу». Уильям Стаббс добавляет, что во взятии Атталии участвовал представитель «английского языка» госпитальеров (хотя, очевидно, урожденный француз) Роберт из Тулузы, и тут же приводит свидетельство из Фруассара, что король Петр вырезал всех обитателей Атталии без различия пола и возраста.

Потом Теке Бей несколько раз пытался отбить Атталию, но безуспешно. Она вернулась под власть турок лишь после смерти короля Петра, и по этому поводу Махера с горечью отмечает (пер. П. Тивчева): «Вернуть такую прекрасную крепость туркам было большим позором для христиан». Одновременно со взятием Атталии войска Петра захватили и сожгли турецкую крепость в Мирах Ликийских, а чтимую икону святителя Николая Чудотворца, захваченную там, поместили в соборе Св. Николая в Фамагусте.

После этой своей победы король отправился в Европу, чтобы побудить местных властителей организованно напасть на турок. При этом он первым делом прибыл на Родос. Вот что пишет Махера: «Король отправился на Родос, известив сира Пьера де Сюра и сира Жака Ле Птита, которые находились в Атталии, [чтобы они пришли] на Родос, дабы взойти на галеи и присоединиться к свите короля. Они тотчас же отправились, пришли и присоединились на Родосе к свите короля. Они сразу же вышли из гавани, в тот же час взяли курс и достигли Венеции».

Махера подробно не останавливается на путешествии короля Петра, однако из других источников (в первую очередь, Фруассара), нам известно: из Италии он прибыл в Авиньон, где встречался с папой, затем в Прагу, где вел переговоры с императором Карлом Четвертым; после этого были Брюссель, Брюгге, Пикардия, Кале и Лондон, где король Эдвард Третий подарил ему корабль «Екатерина», а мэр Генри Пикард устроил обед, обыграл при этом полунищего короля, но, видя, что тот очень расстроился, вернул деньги назад. Но английский монарх был слишком стар, чтоб самому идти в Крестовый поход, но за сыновей и рыцарей поручился; в довершение всего Петра, когда он был на пути к переправе во Франции, ограбили знаменитые английские разбойники, так что Эдварду пришлось возмещать кипрскому собрату понесенные им убытки. Через Гиень Петр прибыл в Париж, где присутствовал на похоронах короля Иоанна и на коронации его наследника. После этого было повторное свидание с императором, переговоры с королями Венгрии и Польши и возвращение в Италию; к тому времени к нему присоединились знатнейшие и храбрейшие английские лорды – граф Уорвик, лорд Джон Грей из Коднора и рыцарь из рода Стэплтонов.

Тем временем над Кипром сгустились тучи. На него собрался идти эмир Дамаска Мелек Бехна. Вот что Махера пишет об этом, и вновь решающая роль Родоса очевидна: «Как только король узнал об угрозах названного Мелека Бехна, столь жестких и столь опасных для острова, он взял письмо и показал его святейшему папе и сеньорам, находившимся в Авиньоне. А тем сеньорам, которые отсутствовали, он сообщил об этом в своих письмах. [Всех сеньоров] охватил сильный гнев, и [все] решили сами прийти туда, чтобы пойти в Сирию, дабы разорить и опустошить [всю] землю султана Каира. Когда король узнал о благих намерениях сеньоров, он сообщил своему брату на Кипр, чтобы тот снаряжал корабли, имеющиеся в арсенале в Фамагусте, и все другие, которые можно найти на острове, и чтобы тот сделал все возможное так, чтобы к его приезду было все готово; он должен заготовить много сухарей и зерна для вышеназванной экспедиции. А когда он все приготовит, пусть отправит всех на Родос и пусть ждут короля. И обо всем он должен прислать ответ. [Сразу же] регент снарядил весь флот, привел все дела в наилучшее состояние и в порядок. В июне 1365 г. после Рождества Христова регент снарядил сатию, посадил на борт сира Генриха де Жиблета и послал его к королю, чтобы сказать, что флот готов. Король покинул Авиньон и прибыл в Венецию. Названный сир Генрих де Жиблет нашел его и сообщил новости. Король очень обрадовался, принял его с великой радостью и рассказал ему по секрету, что он хотел сделать. Он распорядился, чтобы принц отправил армаду на Родос. В четверг 25 июня 1365 г. после Рождества Христова названный регент назначил на свое место [в качестве регента] королевства сира Жака де Нореса, туркопольера, а сам и многие сеньоры… поднялись на галеи. Было 33 сатии, на которых находились лошади, 10 торговых кораблей и 20 кораблей, которые называются перистериями, [и другие корабли]. Из гавани Фамагусты вышли 108 судов… 25 августа 1365 г. [вся] армада прибыла на Родос, и король очень обрадовался, когда увидел ее… На Родосе пьяные моряки повздорили между собой, затеяли ссору, и многие киприоты и родосцы [на кораблях] были убиты. Король приказал объявить, чтобы никто не смел затевать ссору под страхом потери головы. Великий магистр (Рожер де Пин. – С. Б.) сделал то же самое. И скандал закончился… Великий магистр снарядил 4 галеи; он прислал 100 братьев, лошадей и галеи».

Для чего? Для нападения на египетскую Александрию. «Легат объявил на Родосе об экспедиции в Сирию, которую хотел предпринять король, и каждый [христианин] с готовностью и верой должен собраться, чтобы идти и преследовать своих врагов [неверных]». Король Петр собрал 165 судов. «В четверг 9 октября 1365 г. они достигли Александрии. Когда сарацины увидели войско короля Кипра, то задрожали от страха; многие люди вышли (из города. – С. Б.) и бежали. Затем около 10 тысяч сарацин конных и пеших вышли для защиты гавани, но они не смогли этого сделать. Первая галея сира Жана де Сюра отделилась от остальных и причалила к берегу. Затем все один за другим благополучно сошли на берег. Сарацины очень обрадовались, говоря: „В их войске нет лошадей!“ Они спустились с крепостных стен и всю ночь говорили много непристойных и высокомерных слов. Но еще до рассвета король приказал спустить на берег лошадей. Когда сарацины увидели лошадей, то пришли в ужас. И многие сарацины бежали. На следующий день, в пятницу 10 октября, сарацины нагло поднялись на крепостные стены Александрии, чтобы защищать город. Но Бог был благосклонен к христианам. Как только они сели на коней, как только подошли галеи и вошли в старую гавань, высадившееся на берег войско пошло к городу. Когда они должны были войти, [5 тысяч сарацин встали] у ворот города. Но христиане сожгли ворота города и силой проложили себе дорогу. То же самое сделали галеи в воротах старой гавани. При благосклонности Бога они взяли Александрию, которая была самым укрепленным из всех [городов], которые сарацины имели на побережье. Это произошло в 4 часа. И когда ее взяли, все христиане преисполнились великой радостью и возблагодарили Бога. Сразу же легат приказал воздать молитвы Богу, служить мессу во имя Св. Троицы и помянуть убиенных на войне христиан… Король и все войско оставались в Александрии в течение трех дней, после того как туда вошли. Они нашли там башню, полную ценных вещей, богатства, множество товаров, изобилие серебра и золота. Команды галей вошли в город, взяли много богатств и принесли на галеи. Король не взял ничего, потому что он был уверен, что должен удержать город для себя».

Аббат Верто приводит весьма красочное описание взятия Александрии крестоносцами, оттеняя подвиги родосских рыцарей и фактически утверждая, что именно они захватили город (пер. с англ. – Е. С.): «Флот готов был отплыть, король и Великий магистр взошли на борт, за ними последовали большое количество рыцарей, и менее чем через 5 дней они высадились под стенами Александрии. Они приставили к стенам лестницы и попытались забраться по ним. Александрийцы были чрезвычайно удивлены, однако кроме сильного гарнизона имелось в великом городе, богатейшем в Египте, такое бессчетное количество людей, что стены моментально были заняты воинами и местными обитателями, обрушившими на христиан ливни стрел. Осажденные крепко стояли на парапетах с пиками и алебардами, поражая мощными ударами и сталкивая осаждающих вниз в ров и ошеломляя их большими камнями. Новые осаждающие занимали места убитых и раненых и, не будучи устрашенными смертью сотоварищей, карабкались на верх стен; иных пронзали стрелами, иных сталкивали вниз вместе с лестницами. Со всех сторон осажденные лили кипящее масло и метали огонь; все это жгло осадные машины христиан, липло к их одежде и проникало в сами тела, заставляя объятых пламенем воинов бросать атаку и бросаться в воду для облегчения страданий. Никогда еще не знали более яростной и кровавой атаки; но, несмотря на ужасный облик смерти, представавший со всех сторон, рыцари Родоса, воодушевляемые собственной храбростью и неустрашимым духом Великого магистра, возобновляли атаку, приставляли лестницы к стенам и, вставая на мертвые тела сотоварищей, залезали наверх, прыгали на парапет, проникали внутрь и убивали все перед собой. Оттуда победоносные войска распределились по всему городу, проникали в дома близ крепостных стен, резали мужей в объятиях их жен, рубили богатейшую мебель и обращали в рабов всех, кто не стал жертвой первой ярости воинов».

Теперь вновь обратимся к хронике Леонтия Махеры: «Затем он (король. – Е. С.) держал совет с легатом и своими рыцарями, и все сказали ему: „Мы здесь уже слишком долго; и не остается ничего другого, кроме как вернуться в нашу страну [на Кипр]“. И они все так считали. Тогда король приказал войску вернуться на галеи; они сели на корабли и пришли в Лимассол. Они сошли на берег с чувством великой радости. Король, рыцари и бароны сошли на берег, а галеи вернулись в Фамагусту; там разгрузили снасти, разоружили все корабли, за исключением сира Жана де Сюра, адмирала, так как король приказал ему не сходить на берег и быть готовым отправиться на Запад… Король написал письма папе и другим западным правителям и отдал их адмиралу, чтобы представиться им и рассказать о делах Александрии». Первым делом кипрский адмирал побывал на Родосе.

До каких же краев неведанных прошла весть об александрийском взятии? Через моря и горы год спустя дошла до глухих поморских лесов весть о разорении синайском, последовавшем в ответ на взятие королем Кипра в союзе с родосскими рыцарями Александрии в 1365 г., и было записано в «Книге летописной Кириллова монастыря с Белоозера», ныне более известной как «Типографская летопись», следующее (пер. с др. – русск. с сохранением особенностей подлинника. – Е. С.): «В лето 6874… Князь Кипрский пленил Александрию и города все пожег, а Сарацин посек. И разгневался за то царь Египетский на христиан и послал царь рать на Антиохию и Иерусалим и прочие города, какие есть в области его, и сотворил брань лютую и воздвиг гонение великое на христиан, святые церкви, разграбив, закрыл, а христиан, мучив много различными муками, смерти предал, а имущество их взял, и монастыри Синайские разграбил и разорил, жилища постников пустынных разрушил, священников перебил, а Михаила, патриарха Антиохийского, и всех митрополитов и епископов распял, а некоторых в темницы посадил… Такое зло сотворилось на христиан. Слышал это царь Иван Цареградский и сжалился весьма об этом, и скорбел много, и заботился, и думал, как бы помочь христианам. И послал послов своих к султану Египетскому с дарами, чтобы дал облегчение христианам и утолил бы гнев свой на них. И послушал султан и отпустил бывших в темницах митрополитов и епископов, и открыв церкви, передал им, а взял у них 20 000 рублей серебра, кроме иных даров великих и бесценных».

Родосский магистр, будучи человеком здравомыслящим, опасался ответных действий султана, для чего, как пишет Р. Ю. Печникова, «…срочно вызвал на Родос из Европы около 100 рыцарей-госпитальеров и взял с кипрского короля… обещание в случае необходимости оказать помощь ордену. До нападения на Родос дело, однако, не дошло».

Тем временем король Петр собрался на Бейрут, однако пронырливые венецианцы сочли для себя (а точнее, для своей торговли) благом помирить короля с султаном, что они и сделали. Король вернул пленных, западные правители отказались от совместного похода, а султан, узнав об этом, пошел на попятную. Так король убедился в том, что, по словам Махеры, «…он был жестоко обманут венецианцами, надсмеявшимися над ним и нашедшими предлог, чтобы отменить экспедицию, готовую прийти с Запада и способную захватить много городов султана, он очень огорчился». Первыми, на кого султан обрушил свою враждебность, оказались… сами же венецианские купцы в Бейруте. Петр вновь собрался идти в поход на Бейрут и вновь обратился к своему единственному верному союзнику: «Король Кипра, как благоразумный человек, вовремя сообщил на Родос, чтобы прислали 4 галеи и все другие корабли, которые имеются в порту, пусть также пришлют для его экспедиции. Когда Великий магистр (Раймонд Беранже. – С. Б.) услышал об этом, то послал для его похода 4 галеи и все другие корабли, которые у него были готовы, а также 12 сатий на средства Ордена госпитальеров. Они прибыли на Кипр 11 ноября 1366 г…». Флот насчитывал 170 кораблей, однако ему не посчастливилось совершить ничего блистательного: «В воскресенье 7 января 1367 г. после Рождества Христова вышеназванный флот короля Иерусалима и Кипра вышел в плавание. Но как только он вышел в открытое море, поднялись буря и сильный шторм. Корабли рассеялись в разные стороны и не видели друг друга. Галея короля и другие прибыли в Карпаси и Акротири. Галея сеньора де Леспарра и еще 14 других оказались в Триполи; они атаковали замок и захватили в плен капитана по имени Мукаддим Дауд. Эти 15 галей оставались в Триполи 12 дней в ожидании флота. Король же из-за шторма прибыл лишь с одной галеей в Карпаси, сошел на берег, пришел в деревню Трикомо и приказал остальным кораблям следовать в Фамагусту. Когда сеньор де Леспарр увидел, что остальной флот не появился, он разграбил Триполи и вернулся на Кипр. Когда султан узнал об экспедиции и об ущербе, причиненном киприотами, он очень опечалился и сожалел, что не заключил мир. Тотчас же он освободил из тюрьмы нотария Жака де Белония, отправленного королем к султану в качестве посла и до сего времени содержащегося им в тюрьме. Освободив его из тюрьмы, он дал ему в сопровождение посла, письма и соответственные дары для короля, чтобы заключить мир». На том дело и кончилось.

В 1367 г. Петр Первый посетил Родос, подавив в Атталии мятеж Пьера Карнеля. Там, в июне, ему сообщили, что мир с султаном так и не подписан. В это же время сообщается о визите Великого магистра к папе: «Тогда плыл издалека на двух галеях Великий магистр Родоса, которого звали брат Раймонд Беренгер. Он был у папы. С большими почестями его принял король, его народ и весь Родос». После этого Петр отбыл в Атталию. Затем были взятие королем Тортозы, Валены, Айяса, очередная поездка на Родос, в Италию и Францию; переговоры с султаном буксовали; по всему Кипру разнеслась история об измене королевы Элеоноры королю… Петр вернулся на Кипр, расхлебывать скандал, но знать дружно стала доказывать ему невинность королевы, что было неверно, и, опутанный со всех сторон ложью Петр, как человек импульсивный, нажил себе много врагов среди своей знати: «Он не был наивным человеком и знал, как было сделано это дело. Он начал позорить [всех знатных дам от мала до велика], жен своих врагов», и в итоге «он опозорил всех дам Никосии». Возник заговор, в который были вовлечены и королевские братья. «В среду 17 января 1369 г. после Рождества Христова рано утром все рыцари вместе с принцем и его братом пришли в королевскую резиденцию. Они спешились, поднялись по лестнице и пошли в лоджию… Принц осторожно постучал в дверь. В тот день привратником был Жилет де Корналье. Он открыл. Когда вошли братья короля, вошли и все остальные. Когда король услышал суету, он поднялся с постели и сказал: „Кто это пришел?“ Дама Эшив де Скандельон, его возлюбленная, которая спала с ним, сказала ему: „Должно быть, это твои братья“. Архонтисса накрылась своим плащом, вышла в лоджию и спустилась в мезонин. Там находились седла для турниров. Вход закрыли. Когда принц увидел, что дама Эшив ушла с королевской половины, он поднялся в королевскую спальню и поприветствовал короля. Коннетабль не пошел в дом. И принц не хотел входить. Однако рыцари, у которых в голове был другой план, заставили его войти. Тогда он сказал королю: „Сир, доброго тебе дня“. И король сказал ему: „И тебе добрый день, мой дорогой брат“. Принц сказал ему: „Всю прошлую ночь мы работали, написали наше мнение и принесли его, чтобы ты посмотрел“. Король был раздет, он был в одной рубашке, и хотел одеться. Он стеснялся одеваться перед братом и сказал ему: „Брат мой, принц, выйди ненадолго, чтобы я мог одеться; и я посмотрю, что вы написали“. Принц вышел. Затем подошел сеньор Арсуфа. В руке у него был кинжал, похожий на маленький меч, обычный в то время. Рядом с ним был сир Генрих де Жиблет. Когда принц вышел, король взял свою одежду, чтобы одеться. Он надел один рукав [своего платья] и повернул голову, чтобы надеть второй. И он увидел рыцарей в своей спальне и сказал им: „Коварные, дерзкие, что вы делаете в этот час у меня в спальне? Нападаете на меня?“ Там были: сир Филипп д'Ибелин, сеньор Арсуфа, сир Генрих де Жиблет и сир Жан де Горелль. Эти трое вошли, сразу вытащили мечи, и каждый из них нанес королю три или четыре раны. Король крикнул: „Помогите, пожалуйста! [Во имя любви к Богу!]“ Сразу же пришел сир Жан Горап, бальи двора, и нашел его без сознания. Он достал свой меч и отрубил ему голову, сказав при этом: „Сегодня ты хотел отрубить голову мне, но я отрублю тебе твою, и твоя угроза обратится против тебя самого“. Затем вошли один за другим рыцари, и все положили [на него] свои мечи, согласно своей клятве. Они крепко держали около себя братьев короля, чтобы не произошло какого-нибудь беспорядка. После всех пришел туркопольер [Жак де Норес], которого не было на их совете. Он нашел (короля. – С. Б.), валяющегося в крови, без штанов и обезглавленного. Он достал свой меч и отрезал ему член. И сказал: „За это ты получил смерть!“ Он очень горевал по нему, однако так как он был среди них, он сделал это».

Так бесславно погиб «последний король-крестоносец», верный союзник родосских рыцарей. Конечно, объяснять его смерть лишь его амурными подвигами наивно: без сомнения, король пал жертвой своевольных вассалов, которым был не нужен отчаянный воин с задатками абсолютного самодержца. После его смерти Кипрское королевство однозначно стало клониться к упадку, в чем согласны все местные хронисты. Вот какую эпитафию, изложенную устами монаха из «Кентерберийских рассказов», сочинил ему английский поэт Джеффри Чосер (1340–1400): «О славный Петро, Кипра властелин, // Под чьим мечом Александрия пала! // Тем, что сразил ты столько сарацин, // Ты приобрел завистников немало. // За доблесть ратную твои ж вассалы // Сон утренний прервали твой навек. // Изменчив рок, и может от кинжала // Счастливейший погибнуть человек».

Смерть Петра Первого осложнила положение родосских рыцарей. Впоследствии они еще не раз помогали Кипру, зато от самого Кипра помощи уже было негусто – он был втянут в войну с Генуей 1373–1374 гг. (орденский маршал лично прибыл на Кипр прямо перед началом боевых действий, чтобы погасить конфликт, однако безуспешно – а потом победители-генуэзцы поступили довольно мудро, бросив иоаннитам щедрую подачку за чужой счет, передав им под контроль горный кипрский замок Буффавенто, и те на сей раз самоустранились от деятельного вмешательства в кипрские дела, удовольствовавшись наименованием миротворцев; впоследствии некоторые родосцы даже служили в генуэзском гарнизоне оккупированной Фамагусты). Осознавая фактическую потерю некогда мощного союзника, в середине 1370-х гг. орден заключает мир с египетским султаном, впоследствии подтвержденный 27 октября 1403 г. и продолжавшийся теоретически до 1440 г. Это позволяет сконцентрировать силы на турецкой угрозе.

Как раз на этот период выпадает стремительное возвышение османов, подчиняющих сельджукские эмираты и проникающих в византийские европейские владения. Султан Мурад Первый (1319 или 1326–1389 гг., правил с 1359 г.) учредил свою столицу во фракийском Адрианополе. В 1371 г. османы также разбивают сербов во Фракии, на реке Марице. В 1373 г. византийский император Иоанн Пятый (1332–1391 гг., правил в 1341–1376 и 1379–1391 гг.) был вынужден признать себя вассалом и данником султана и отправил к его двору заложником сына Мануила (впоследствии имп. Мануил Второй, 1350–1425 гг., правил с 1391 г.), хотя тем временем участвует в большом антитурецком заговоре, организованном папой Григорием Одиннадцатым. Поражение сербов в 1371 г. заставило папу заняться консолидацией всех христианских сил. В 1373 г. в византийских Фивах собрался целый антитурецкий конгресс, представленный папством, венецианцами, генуэзцами, иоаннитами, королями Кипра, Венгрии и Сицилии, императором Византии и викарием латинского афинского графства. Иоанниты должны были погасить часть расходов на предстоящие военные действия и выставить 400 рыцарей с оруженосцами. Однако все закончилось печально, как в крыловской басне «Квартет» – согласия в товарищах не нашлось, Генуя схватилась с Венецией, в общем, все кончилось нехорошо. Единственно, что взор иоаннитов был привлечен к греческим континентальным землям. Широковещательно протрубив о необходимости закрепления в Греции против турок, они в 1376–1377 гг. взяли в аренду на 5 лет Ахейское княжество, которое безуспешно пытались купить еще в 1356–1357 гг., потом еще кое-какие владения, но соблазна не выдержали и вместо турок напали, в целях дальнейшего расширения, на албанцев, однако в греческой кампании были жестоко разбиты, Великий магистр Хуан Фернандес де Эредиа (правил в 1377–1396 гг.), отличившийся при осаде Патраса (он первый пролез в пробитую брешь и самолично зарубил турецкого командующего), при Коринфе попал в плен, но скоро был выкуплен. Надо отдать ему должное: орденские братья договорились с турками о выкупе, а великие приоры отдавали себя за него в заложники – а он заявил: «Оставьте меня, мои дорогие братья, оставьте меня, истощенного годами и трудами, умереть в цепях, и обратите себя, молодых и деятельных, на службу Богу и Его Церкви». Магистра все же не бросили, но он повелел отдать туркам деньги не из орденской казны, а взятые у его родных. Следствием бесславной войны стали постепенная утрата греческих владений и катастрофическое положение орденской казны.

Положение ухудшил очередной раскол. Воспользовавшись ослаблением Франции, папство решило покончить со своим позорным «авиньонским пленением», в результате чего и в Риме появился новый папа, и в Авиньоне выбрали очередного. Магистр не совсем дальновидно поддержал авиньонского претендента, для чего прибыл в Авиньон лично – однако известно, что «свергаемое лицо чаще всего и успешнее свергается в отсутствие свергаемого», и согласно этой закономерности в 1383 г. на Родосе появился новый антимагистр – Риккардо Караччоло. Впрочем, этот орденский раскол не повлек за собой каких-либо враждебных действий и ликвидировался со смертью Караччоло в 1395 г.

Эредиа тем временем решил реконструировать свое неудавшееся греческое предприятие и практически из последних денег выкупил в 1386 г. Ахейское латинское княжество, но затея с ним рухнула три года спустя. Тем временем экспансия османов продолжалась, состоявшаяся в 1389 г. битва на Косовом поле покончила с независимостью Сербии, победитель – новый султан, Баязид Йылдырым Молниеносный (1357–1403 гг., правил в 1389–1402 гг.) – воодушевленный успехом, продолжает завоевания и в 1393 г. уничтожает болгарское Тырновское царство, годом позже проникает на Пелопоннес, обращая местных властителей в своих данников и вассалов, а в 1396 г. начинает осаду Константинополя. Про иоаннитов он тоже не забывает, блокируя поставку продовольствия на Родос. Властители Европы под эгидой короля Венгрии Сигизмунда [1368–1437 гг., король Венгрии с 1385 г., король Германии (Римский король) с 1410 г., король Чехии и герцог Люксембурга с 1419 г., император Священной Римской империи с 1433 г.; остался позорно известен в истории сожжением Яна Гуса] и герцога Филиппа Бургундского (оставшегося, кстати, дома, но отправившего в поход сына, советников и войско) собираются в Крестовый поход; турецким ордам противостоят немцы, французы, бургундцы, валахи, трансильванцы, чехи, поляки, итальянцы, испанцы, венгры, англичане… И конечно, рыцарский Родос послал свой отряд под предводительством Филибера де Найяка, великого приора из Аквитании, якобы специально прибывшего на Родос для руководства выделенным для Крестового похода экспедиционным корпусом. Сейчас, без каких-либо ссылок на источники, принято считать, что «спасшийся от турецких сабель» Найяк был выбран Великим магистром ордена после Никопольской битвы, однако аббат Верто утверждает, что аквитанский приор прибыл на Родос именно по той причине, что был избран Великим магистром (правил в 1396–1421 гг.), и именно в этом статусе вступил в бой при Никополе (пер. с англ. – Е. С.): «[Эредиа] умер в марте 1396 г. в Авиньоне, в весьма преклонном возрасте… Когда новость о смерти Великого магистра Эредии достигла Родоса, бывшие тогда на острове рыцари собрались, чтобы избрать ему наследника. Их выбор пал на брата Филибера де Найяка, великого приора Аквитании, благородного человека, одинаково ценимого за его мудрость и доблесть… Едва новый правитель вступил в свое достоинство, как был вынужден вступить в лигу против Баязида Первого»… Роль Родоса в походе состояла в том, чтоб собрать в начале весны в своих гаванях крестоносные корабли (их набралось 44) и далее стать отправной точкой к походу флота через Эгейское и Черное моря на Дунай. В августе флот прошел Дарданеллы и Босфор, вошел в устье Дуная и пошел вверх по реке на соединение с войсками валашского господаря Мирчи Старого, одного из союзников. 8 сентября итало-родосский флот стал у города Никополя; до битвы флот исполнял охранную и снабженческую роль, а после нее – эвакуационную. Если рассказывать о Никопольской битве, произошедшей 25 сентября 1396 г., коротко, можно сказать, что опять повторился крыловский «Квартет», а у семи нянек оказалось дитя без глаз. Бесконечное и глупое «местничество» крестоносных вождей привело к несогласованности действий христиан и, как следствие, размежеванию французских и венгерско-немецких сил (госпитальеры остались при последних) и полному и катастрофическому поражению. Как ни прискорбно это указывать, однако решающую роль в разгроме крестоносцев сыграл 15-тысячный сербский корпус, выступивший на стороне турок под командой своего деспота Стефана Лазаревича.

Никакая историческо-художественная реконструкция не заменит свидетельств очевидца. На этот раз в его роли выступает баварский солдат Иоганн Шильтбергер: «В то самое время, когда король венгерский Сигизмунд готовился к походу против язычников, я, Иоганн Шильтбергер, вышел из родины, а именно из баварского города Мюнхена, вместе с господином Леонгардом Рихардингером. Это было в тысяча триста девяносто четвертом году. Возвратился же я из язычества (т. е. плена) в тысяча четыреста двадцать седьмом году… В связи с тем, что язычники (т. е. мусульмане) причинили Венгрии много вреда, то король Сигизмунд в указанном тысяча триста девяносто четвертом году потребовал помощи от христиан. После этого к нему на помощь прибыло много народу из разных стран. Собрав весь этот народ, он двинулся к Железным Воротам, отделяющим Венгрию от Болгарии и Валахии. Переправившись затем через Дунай в Болгарию, он подступил к главному городу Видину. Владетель этого города и края поспешил к нему навстречу и перешел под власть короля, который занял город с тремястами надежных рыцарей и воинов. Затем он двинулся к другому городу, в котором находилось много турок. Они защищались пять дней, пока город не был взят приступом, причем множество турок были убиты, а другие были взяты в плен. Оставив в этом городе гарнизон в 200 человек, король подступил к другому городу, называемому Шистов, который у язычников именуется Никополем. Осада этого города с суши и со стороны реки уже длилась 16 дней, когда к нему на помощь пришел турецкий король Баязид с 200-тысячным войском. Узнав об этом, король Сигизмунд приблизился к нему на расстояние мили с войском, состоявшим приблизительно из 16 тысяч человек. После этого герцог Валахский, именуемый Мирча-воевода, стал просить короля чтобы ему было дозволено сделать рекогносцировку. Получив на это согласие короля, он взял с собой около тысячи человек, осмотрел позицию неприятеля, возвратился к королю и доложил, что неприятельское войско состояло из двадцати корпусов и что в каждом из них было до десяти тысяч воинов. Каждый корпус стоял отдельно под своим знаменем. Король тогда хотел привести войско в боевой порядок и поэтому согласился на предложение герцога валахского, чтобы он мог первым напасть на неприятеля. Однако герцог Бургундский, услышав это, не пожелал уступить эту честь ему или кому-либо другому и потребовал, чтобы ему было позволено напасть первому ради того, что он прибыл с шестью тысячами воинов из столь отдаленного края и издержал так много денег во время своего перехода. Король умолял его предоставить возможность напасть первыми венграм, так как им, часто воевавшим с турками, лучше других была известна их манера сражаться. Однако герцог, вместо того чтобы уступить венграм, собрал своих ратников, напал на неприятеля и проскакал через два [его] отряда, но через третий уже пробиться не смог и хотел возвратиться. Однако тут он был окружен турками, которые, стреляя по лошадям, уже сбили с них больше половины всадников и тем самым принудили герцога сдаться. Король же, узнав о нападении герцога, собрав оставшееся войско, в свою очередь напал на противостоявший ему 12-тысячный корпус [турецкой] пехоты, которая вся была растоптана и уничтожена. В этой стычке господин мой Леонгард Рихардингер был сброшен со своей лошади выстрелом. Увидев это, я, Иоганн Шильтбергер, подъехал к нему и помог ему сесть на мою лошадь, асам я сел на другую, принадлежавшую турку, и поехал обратно к другим всадникам. После того как были перебиты все пехотинцы [турок], король напал на другой отряд – конный. Увидев, что король приближается, турецкий король хотел обратиться в бегство. Однако это заметил герцог Сербии, именуемый деспотом, и прибыл к нему на помощь с 15 тысячами отборных воинов, за которыми двигались командиры других отрядов. Деспот напал на отряд короля (венгров), низложил его знамя и вынудил самого искать спасение в бегстве. Некто фон Цили и бургграф Нюрнбергский Иоганн, взяв с собой короля, вывели его с поля битвы и привели на судно (галея), на котором он отправился к Константинополю. Рыцари и прочие воины, видя, что король бежал, тоже повернули назад, и многие из них бежали к Дунаю, где часть добралась до кораблей (иоаннитов и итальянцев. – Е. С.). Их пример оказался заразителен и для других, но так как корабли уже были переполнены людьми, то тем, кто еще пытался взобраться на них, отрубали руки, и все они утонули. Другие во время бегства к Дунаю пропали в горах. Мой господин Леонгард Рихардингер, Вернер Пенциауэр, Ульрих Кухлер и маленький Штайнер, командиры отрядов, пали в сражении вместе со многими другими рыцарями и воинами, которые не смогли добраться до реки, чтобы сесть на корабли. Число взятых [турками] в плен было более значительным, чем число убитых. Среди пленных были герцог Бургундский, двое французских вельмож, господа Иоганн Бусико и Шатоморан и великий граф Венгерский. Было взято в плен еще много других знатных особ, рыцарей и воинов. Попал в плен и я. По окончании сражения король Баязид направился к тому месту, где стоял король Сигизмунд со своим войском, а затем осмотрел и самое поле битвы. Увидев там, как много его воинов было убито, он от горя заплакал и поклялся, что их кровь не останется без мести и строжайше приказал своим воинам, чтобы они на следующий день прибыли к королю со своими пленниками. Тот, кто пленил меня, привел и меня вместе с другими, связанными веревкой. Между тем король [Баязид] призвал к себе герцога Бургундского, чтобы он стал свидетелем мщения, которое он пожелал увидеть со стороны своих воинов. Видя его гнев, герцог просил его, чтобы он позволил ему выбрать [среди пленных] тех, кого он захотел спасти. Король согласился, и герцог выбрал 12 вельмож своего края, а также Стефана Сент-Омера и господина Ивана Видинского. Затем Баязид приказал, чтобы каждый воин умертвил своих пленных и вместо тех, кто не соглашался с этим, он назначил для исполнения его приговора других. Взяли тогда и моих товарищей и отсекли их головы. Когда очередь дошла до меня, сын короля, заметив меня, приказал не лишать меня жизни. Меня тогда отвели к другим юношам, ибо тех, которым еще не было 20 лет от роду, не убивали. Тогда же я увидел господина Иоганна Грейфа, баварского помещика, которого привели связанным веревкой вместе с другими тремя пленными. Увидев страшное мщение, которое здесь происходило, он стал громким голосом утешать рыцарей и воинов, обреченных на смерть. „Будьте довольны, – восклицал он, – что ваша кровь ныне проливается ради веры Христовой. По воле Божьей мы будем его детьми на небесах!“ Затем он пал на колени и был обезглавлен, как и его товарищи. Кровопролитие это продолжалось с утра до вечера, когда советники короля, видя, что они не прекращаются, преклонили перед королем колени, умоляя его забыть о своем гневе ради Бога, чтобы не быть самому наказанным за чрезмерное кровопролитие. Внимая их просьбам, король дал приказ прекратить казнь, велел собрать оставшихся пленников, часть которых он взял себе, а остальных отдал тем, кто их пленил. Таким образом, я достался на долю короля. Считали, что в этот день было убито до 10 тысяч человек. Своих пленников Баязид отправил в Грецию, в главный город Адрианополь».

От иоаннитов после Никопольской битвы уцелела лишь горстка во главе с де Найяком. Аббат Верто так описывает обстоятельства его спасения вместе с Сигизмундом (пер. с англ. – Е. С.): «Дворянство той нации [венгров – Е. С.] и рыцари Родоса, что еще оставались живы, защищали короля и Великого магистра; и хотя они видели неизбежность своей гибели, поскольку были окружены огромным количеством турок, никто не обесчестил себя бегством ради спасения жизни; каждый стоял на своем месте и сражался с храбростью, достойной лучшей судьбы. Большая часть того галантного дворянства и рыцарей пали там, где сражались. Король и Великий магистр разделили бы их судьбу, если бы в общем беспорядке вражеских сил им не удалось случайно обнаружить рыбацкую лодку на берегу реки; они влезли в нее и, несмотря на ливень стрел, которыми эти варвары осыпали их, отчалили и дали течению нести себя к устью реки, где они обнаружили пребывавший там христианский флот. Король и Великий магистр, ошеломленные горем, взошли на борт одной из орденских галер, которая отвезла их в безопасности на Родос. Король, несмотря на потерю стольких рыцарей [ордена], был встречен там если не с радостью, то, по крайней мере, со всем почетом, соответствовавшим его рождению и достоинству».

Колоритную зарисовку встречи плывущего на корабле Сигизмунда со своими плененными воинами оставил нам все тот же молодой баварец Иоганн Шильтбергер: «Своих пленников Баязид отправил в Грецию, в главный город Адрианополь, где мы оставались 15 дней. Затем нас повели в приморский город Галлиполи, где турки переправляются через море. Там мы, числом 300 человек, пролежали в башне два месяца. В верхней части этой башни находился герцог Бургундский вместе с теми, кого он спас от смерти. В бытность нашу в этой башне, по пути в Венедскую землю (Венецию), мимо проплывал король Сигизмунд. Узнав об этом, турки вывели нас из башни к морскому берегу и поставили нас в ряд, чтобы посмеяться над королем Сигизмундом. Они кричали, чтобы он вышел на берег для освобождения своих людей. Это они делали для того, чтобы поиздеваться над ним, и долго с ним препирались. Но они не смогли сделать ему ничего, и он уехал».

Орден ведет с султаном переговоры о выкупе пленных – более года – и платит за них 30 000 дукатов; все выкупленные пленники помещаются на излечение в знаменитый родосский госпиталь. А султан в это время покоряет Видинское болгарское царство и вторгается на Пелопоннес; предприятие заканчивается не совсем для турок удачно, Византия вынужденно обращается к родосцам с просьбой взять на себя оборону Коринфского перешейка (предыдущие контакты империи с орденом по поводу взаимопомощи датируются 1390 г.). Рыцарей вновь обуревает алчная мысль о греческих владениях: в их намерениях – овладеть всем Пелопоннесом и перевести оттуда с Родоса все свои учреждения, для чего они вначале (1400 г.) выкупают часть Морейского деспотата у Феодора, брата императора, а затем в очередной раз хотят выкупить Ахейское княжество (1402 г.), но сделка срывается, после чего византийцы под нажимом султана Баязида «просят» иоаннитов и из Мореи.

Баязиду есть чего опасаться – на него идет непобедимый и ужасный Тамерлан (1336–1405 гг.), и ему совсем не нужны иоанниты в Греции, могущие нанести ему удар в спину при схватке с Железным Хромцом. Грекам за их услугу султан сулит мир – византийского удара в спину он тоже опасается. Однако напрасно – 20 июля 1402 г. в битве при Анкаре орды Тамерлана, подкрепленные индийскими боевыми слонами, сокрушают армию султана без всякой помощи извне. Султан Баязид Молниеносный, победитель на Косовом поле и при Никополе, предавший огню континентальную Грецию, становится пленником победителя (легенда гласит о том, что Тамерлан посадил его в железную (или даже золотую) клетку и возил за собой, наглядно демонстрируя древнюю мысль о том, что слава и богатство – лишь дым). В следующем году султан умирает – то ли не вынеся позора, то ли покончив с собой, однако ему наверняка еще стала известна та своеобразная метода, при помощи которой Тамерлан примирил иоаннитов и турок, почти 60 лет деливших между собой Смирну: в декабре 1402 г. после двухнедельной осады Железный Хромец просто уничтожил и город, и все укрепления, и всех их защитников, равно как христиан, так и мусульман. Когда иоанниты подплыли к Смирне с резервом, они увидели лишь дымящиеся руины, а Тамерлан в качестве жестокого привета повелел закидать корабли госпитальеров из осадных орудий отрубленными христианскими головами, как о том свидетельствует персидский автор Кересиддин Али. Иоаннитам пришлось уплыть назад.

Своими воспоминаниями об Анкарской битве вновь делится Иоганн Шильтбергер, теперь уже – воин турецкого султана: «Баязид с 300-тысячным войском напал на принадлежавшую Тамерлану Малую Армению, овладел ее главным городом Эрзинджаном и пленил владетеля этого города Мутаххара. После этого он возвратился в свое царство. Когда все это узнал Тамерлан, он собрал 1600 тысяч войск и выступил против Баязида, который противопоставил ему 1400 тысяч человек. Оба войска встретились близ Анкары, и в разгар сражения 30 тысяч белых татар, поставленных Баязидом в авангарде боевого строя, перешли на сторону Тамерлана. Несмотря на это, сражение, дважды возобновляемое, осталось незавершенным, пока Тамерлан не приказал выдвинуть вперед 32 вооруженных слона и этим самым заставил Баязида бежать с поля битвы. Он надеялся найти спасение за горами, куда ускакал со свитой числом в тысячу всадников. Однако Тамерлан приказал окружить эту местность и вынудил его сдаться. Затем он захватил его государство, в котором находился восемь месяцев. Перевозя вместе с собой своего пленника, Тамерлан овладел столицей Баязида, откуда вывез его сокровища и столько серебра и золота, что для перевозки потребовались 1000 верблюдов. Он хотел отвезти Баязида в свою землю, но султан по пути туда скончался. Таким образом, я попал в плен к Тамерлану, которого сопровождал в его страну, где состоял при нем».

Эта новая сила быстро привела бывших противников в союзнические объятия. Выше уже упоминалось, что 27 октября 1403 г. орден продлил мир с мамлюкским Египтом – и это было сделано однозначно ввиду успехов Тамерлана (интересно, что среди разных торговых выгод иоаннитам было предоставлено право присмотра за величайшими православными святынями – храмом Гроба Господня, который магистр Найяк решил обнести каменной стеной, монастырем Св. Екатерины на Синае и др., а также право паломникам беспрепятственно посещать святые места; кроме того госпитальеры получили право держать представительство из нескольких рыцарей в Иерусалиме, Раме и Александрии, чьей обязанностью было выкупать христианских пленников или менять их на мусульманских); в том же году сын Баязида Сулейман (1377–1411 гг., правил с 1402 г.) поспешно мирится с родосцами, византийцами, венецианцами и генуэзцами, однако Тамерлан покинул Малую Азию так же неожиданно, как и появился в ней, союз против него перестал быть актуальным и вполне предсказуемо быстренько распался. И хотя подняли головы сельджукские князьки и Мануил Второй прибрал к рукам некоторые крохи былых византийских владений, понесшая поражение турецкая военная машина необычайно быстро возродилась, хотя междоусобица сыновей Баязида этому, казалось бы, особо не способствовала.

В качестве компенсации за потерю Смирны де Найяк распоряжается о начале строительства на малоазийском побережье грандиозной крепости Петрониума – замка святого Петра на территории античного Галикарнаса – перед этим де Найяк вырезал оставленный там Тамерланом гарнизон. Разрешение на строительство выдал своим новым союзникам турецкий султан Мехмет Челеби – правда, данный земельный участок пришлось еще отвоевать у турка Ментеше-бея, тоже имевшего виды на бывший Галикарнас и игнорировавшего приказ повелителя. На могиле магистра потом начертают (пер. с франц. с сохранением особенностей подлинника. – Е. С.): «Когда Тимур, король скифов, захватил Азию, он [Найяк] дерзнул возвести против варваров укрепления в Карии, воздвигнув цитадель и бастионы на руинах монумента Мавзола в Галикарнасе», и сам надгробный монумент магистра украшает миниатюрное изображение крепости, которую мечом и щитом прикрывает магистр Филибер де Найяк (цитата и описание взяты из труда Вилльнева-Баржемона, основанного на материалах мальтийского архива и сохранившего для нас надгробия почти всех родосских магистров, уничтоженных турками в церкви Св. Иоанна; кроме того, сам французский автор отмечал, что впоследствии часть мальтийского архива, по которому выполнялись рисунки, была утрачена, вероятно, при оккупации Мальты Наполеоном). Возводил замок немецкий рыцарь-архитектор Генрих Шлегельхольт, а в период между двумя Великими осадами Родоса замок Св. Петра был значительно укреплен новыми бастионами, обращенными к суше (иоанниты полагали, что их флот достаточно силен, чтоб защитить замок с моря). Ныне замок иоаннитов – одна из главных достопримечательностей турецкого Бодрума, само название которого является искаженным «Петрониум». Действительно, замок Св. Петра до самого конца пребывания иоаннитов на Родосе является их верным оплотом в Малой Азии. К сожалению, он не смог проявить свои фортификационные качества на деле против османов (мелкие нападения – не в счет), поскольку капитулировал практически вместе с Родосом, однако это не умаляет его архитектурной и исторической ценностей. Тем более что в Первую мировую войну ему все же пришлось выдержать неравный бой с англо-французскими кораблями «Бэккэнти» («Вакханка», броненосный крейсер типа «Кресси»), «Кеннет» и «Дюпле» (головной броненосный крейсер типа «Дюпле», сдан на слом в 1922 г.) в рамках Дарданелльской операции – неудачного амбициозного детища Уинстона Черчилля. Отдельные интересные факты по его истории приведены в работах Давида Николля «Les hospitaliers de Rhodes» и Огуза Альпезена «Ancient Halicarnassus. Bodrum»: к примеру, в 1409 г. на сооружение бодрумского замка из Англии через посредство венецианских банкиров были присланы 1900 золотых дукатов; уроженец Йорка Джон Пигот оставил завещание в пользу укрепления твердыни Св. Петра. На средства, собранные в Англии, сэр Питер Холд соорудил Анлийскую башню замка. Римский Папа давал письменное отпущение грехов всем жертвователям на строительство замка Св. Петра и своим авторитетом помогал твердыне иоаннитов и впоследствии: к примеру, в 1480 г., после первой Великой осады Родоса, английский рыцарь сэр Джон Кендол с ведома короля Эдуарда Четвертого отправился в Ирландию продавать индульгенции от папы в пользу укрепления Петрониума. Также не секрет, что для сооружения новой твердыни рыцарями были разобраны руины рухнувшего от землетрясения Галикарнасского мавзолея – одного из 7 чудес Древнего мира.

Интересно, насколько по-разному оценивается процесс использования руин мавзолея при строительстве замка Св. Петра. Приведем, для разнообразия, два совершенно полярных мнения. А. А. Нейхардт и И. А. Шишова пишут так, словно забыв о том, что к моменту начала строительных работ Найяка мавзолей уже давно лежал в руинах: «Главный урон прославленной гробнице нанесли грубые и невежественные завоеватели – рыцари-крестоносцы, не пощадившие той красоты, которую, казалось, щадило само время. Захватив побережье Малой Азии, они в XV в. на развалинах Галикарнаса построили мрачную неприступную крепость – замок Святого Петра. Крестоносцы буквально разнесли мавзолей на куски, вкладывая в стены крепости целые статуи, плиты с великолепными рельефами, бессмертные творения великих скульпторов Древнего мира – Леохара, Скопаса, Бриаксида. Они безжалостно выламывали из стен мавзолея прекрасные мраморные фризы со сражающимися амазонками, обламывали бронзовые позолоченные украшения со статуй богов, героев, коней». В общем, мрачно все, дальше некуда. А вот Сесил Торр утверждает практически обратное: «Рыцари тщательно сохранили скульптуры мавзолея, чтобы украсить ими свой замок в Галикарнасе». Может, и в этом случае есть определенный перегиб, однако в этом мнении больше здравого смысла, если учесть, что потом англичане при попустительстве турок просто выковыряли фризы и статуи из замковых стен – значит, все же было что выковыривать; автору самому довелось видеть в Бодруме слепки с целыми сценами амазономахии. Современный турецкий археолог Ильхан Акшит также пишет, что «…камни [мавзолея] были использованы рыцарями Родоса для постройки замка, а фризы – для украшения стен» (пер. с англ. – Е. С.). Еще одно наблюдение автора данной книги тоже свидетельствует против первого мнения – к примеру, в Английскую башню крестоносцами был вмурован античный лев, пребывающий там до сих пор: это было сделано явно же не случайно, коль скоро это символ Англии, ее средневековый герб! Так что налицо, скорее всего, идеологическая «нелюбовь» советской научно-популярной литературы к крестоносцам, «псам-рыцарям». Впрочем, хватит полемики, вернемся к сути. Создатель бодрумского музея подводной археологии в замке Св. Петра Огуз Альпезен придерживается центристской позиции в данном вопросе, приводя интересные данные (пер. с англ. – Е. С.): «Одним из последних людей, видевших Мавзолей стоящим, был епископ Евстафий, который жил в XII веке, – это показывает, что строение простояло 1500 лет. Предполагается, что он был уничтожен землетрясением в 1303 г… Придя в Бодрум в 1406 г., рыцари застали его в руинах. В 1494 г. (? – так в тексте. – Е. С.) рыцари предприняли его дальнейшее разрушение. Использовав его в качестве каменоломни, они разобрали его почти целиком на камни и употребили их в конструкции бодрумского замка. Главная погребальная камера пока что осталась нетронутой (сейчас она видна в самой глубокой части в центре котлована) до 1522 г… Тогда рыцари были вынуждены укрепить стены замка, чтобы он смог противостоять развитию баллистического оружия. Так, они снова начали разыскивать камни от античных сооружений. Это было последнее разрушение, которому подвергся Мавзолей. Рыцарь по имени де ла Турэ, принимавший участие в укреплении замка, описал это событие в своем дневнике. Сначала найдя лестницу, ныне частично защищенную сооруженной над ней крышей, они [рыцари] вошли в коридор, ведущий в погребальную камеру. Де ля Турэ упоминает о восхищении, которое они почувствовали при виде статуй и фризов, которые они затем разбили на куски. Он продолжает писать, что, когда они уже были готовы войти в камеру, прозвучал вечерний сигнал тушить огни. Возвратившись на следующий день, они застали камеру открытой, а повсюду валялись ювелирные украшения и клочки ценных тканей».

Еще надо упомянуть о том, что в замке Св. Петра держали специально обученных псов, которые, с одной стороны, прекрасно чуяли подкрадывавшихся врагов, а с другой – помогали разыскивать христианских пленников, бежавших от турок в Петрониум, поскольку позже, в 1482–1484 гг., когда султан Баязид Второй торговался с Великим магистром д’Обюссоном касательно своего брата, принца Зизима (об этом в соответствующем месте ниже), Великий магистр выхлопотал у турок право принимать в замке Св. Петра беглых рабов-христиан без выдачи их туркам. Ясно, что он просто узаконил более ранний обычай. Ф. Вудхаус утверждает, что замок вообще назывался «St. Peter of the Freed», то есть «Святого Петра освобожденных». Августа Феодосия Дрэйн приводит в своем труде «The knights of St. John» (Лондон, 1858 г.) приводит следующий рассказ о собаках замка Св. Петра (пер. с англ. – Е. С.): «Рыцари держали породу больших и умных собак, которых они натренировали отыскивать в горах обессиленных от истощения людей, не способных достичь стен замка. Инстинкт этих собак был экстраординарен: мы читали об одном христианине, который, убежав из рук своих хозяев и будучи преследуем, предпочел броситься в колодец, нежели снова попасть к ним в руки. Здесь он был обнаружен одним из этих сторожевых псов, который, будучи не в силах вытащить его, все же спас ему жизнь. Колодец был сухой, и человек не получил повреждений при падении, но он неминуемо умер бы от голода, если бы не верность пса госпитальеров. Много дней благородный зверь приносил ему во рту ту еду, что получал сам, и кидал в колодец. Наконец было замечено, что пес день ото дня все больше худеет, а его каждодневные уходы после завтрака в одном и том же направлении вызвали интерес; слуги гарнизона пошли проследить за ним; так открылась истина, человек спасен, а пес занял свое место в истории ордена, достойным членом которого он себя показал».

Вообще забота о строительстве замков была у иоаннитов всегда во главе угла. Даже теперь, много веков спустя, на греческих островах и в Турции высятся гордые и мрачные руины орденских твердынь. По их развалинам можно судить об историческом развитии фортификации – в некоторых видны отчетливые детали еще византийской кладки, поскольку рыцари не только строили новые крепости, но и перестраивали византийские, порой столь капитально, что буквально до неузнаваемости. Новое оружие вело к разработке новых приемов защиты против него, прямоугольные башни сменялись полукруглыми, так как те лучше отбивали ядра, стены по той же причине сменились буквально непростреливаемыми бастионами… Орденская крепость города Родоса сохранилась лучше всего – вернее, к ее восстановлению были приложены весьма умелые руки и знающие головы; следом идет замок Св. Петра в Бодруме, не совсем умело реставрированный турками, но все равно производящий изрядное впечатление. Хорошо отреставрирован небольшой замок Колосси на Кипре, близ Лимассола. Далее идут уже руины: на самом Родосе – крепость в Линдосе, замки Архангелос, Фераклос, Алимния, Кастелло и Монолитос. На острове Кос – замок самого города, а также замок в местечке Старые Пилы и замок Андимахия. На острове Калимнос – замки Потия и Хорио. Также можно упомянуть замки на островах Кастеллоризо и Нисирос, замок Платанос на Леросе, Хорио на Сими и Мегало Хорио на Тилосе. Во времена рыцарей на Родосе было больше замков, однако от некоторых ныне остались лишь названия. Все орденские магистры, от первого до последнего, прикладывали значительные усилия к укреплению твердынь, свидетельством и как бы своеобразной летописью чего служат их мраморные гербы, вмурованные в стены и башни.

Однако надо после этого небольшого, но необходимого отступления, вернуться во времена де Найяка. Кстати, память о сооруженной им гигантской 46-метровой башне на Родосе пережила само сооружение, рухнувшее при землетрясении 1863 г. Вопрос о «рабочей силе», возводившей замки крестоносцев, был решен просто – это были пленные мусульмане.

Закрепление в бывшем Галикарнасе компенсировалось для рыцарей окончательным изгнанием их с Пелопоннеса. Сделанное иоаннитами в 1408 г. предложение василевсу заключить 30-летний мир для совместной борьбы против турок было им проигнорировано. Позже Великий магистр Антуан Флювиан де ля Ривьер (правил в 1421–1437 гг.) проявил достаточно политической мудрости, чтобы точно так же проигнорировать очередное византийское приглашение принять участие в морейских дрязгах. На Кипре, раздираемом на части генуэзцами и венецианцами, дела шли все хуже – де Найяку пришлось выступить посредником между кипрским королем Янусом (1375–1432 гг., правил с 1398 г.) и готовившимися напасть на остров французами; Янусу пришлось выплатить французам 150 000 отступных на расходы на несостоявшуюся экспедицию. Незадачливый король разорил побережье Египта, чем вывел из себя мамлюков: дождавшись, когда Кипр выкосит чума, они напали на остров в 1417 г. и разорили Лимассол; потом были ежегодные нашествия 1424, 1425 и 1426 гг. Во время первого родосцы сочли своим долгом помочь киприотам, посему во время нашествия 1426 г. мамлюки не только разграбили Никосию и пленили короля Януса, но и в качестве мести за помощь киприотам разорили замок и командорство иоаннитов в Колосси. Короля выкупили в 1427 г. за 120 000 золотых, в основном на орденские деньги, Кипр признал себя данником султана, в 1428 г. иоанниты заключили с мамлюками мирный договор, в который, правда, мало кто верил, поскольку было очевидно, что надо готовиться к решительной схватке. Родосская крепость все более теряет свою былую византийскую форму – в опасении флота мамлюков она еще более, по сравнению с работами при Найяке, укрепляется со стороны моря, система сухопутных укреплений усложняется, возводятся дополнительные башни, соединяемые двойной стеной (из которых внутренняя выше внешней) – в общем, крепость все более приближалась к эталону того времени – укреплениям Константинополя. Кроме того, возводятся отдельно стоящие башни, соединенные с общей крепостью подъемными мостами; теперь даже потеря первых не скажется на общей обороноспособности, зато враг будет скоро выбит из занятых башен мощным артиллерийским огнем. Бывшая византийская цитадель Родоса, некогда возведенная на месте античного храма Гелиоса, уже давно, при первых магистрах, перестраивается в неприступный замок, возвышающийся над всей крепостью, – это дворец Великого магистра, его твердыня – и последняя линия обороны.

В 1440 г. долгожданный момент настал – мамлюки напали сначала на остров Шатору (Кастеллоризо, Мегисте), а потом на родосскую крепость, однако рыцари доблестно отражают их. Аббат Верто так описывает этот случай: нападение египтян не было для родосцев неожиданностью. Когда был выбран новый магистр, Жан де Ласти (правил 1437–1454 гг.), великий приор Оверни, то он, уже направляясь на Родос, имел сведения от орденских шпионов из Египта, что султанат готовится напасть на остров, подстрекаемый турецким султаном Мурадом Вторым (ок. 1404–1451 гг., правил в 1421–1444 и 1446–1451 гг.) (пер. с англ. – Е. С.): «Поскольку намерения принца [султана Египта. – Е. С.] были им еще не ясны, Великий магистр послал брата Джона Морела, приора церкви, к нему в качестве посла под предлогом уведомления о его избрании магистром и с требованием продлить заключенный ранее мирный договор… Приор Родоса исполнил свое поручение весьма искусно… и уведомил магистра, что хотя война еще не объявлена, но и на мир уже полагаться нечего. Великий магистр, чтобы раскрыть, если возможно, замысел неверных, послал своего племянника Гийома де Ласти, сенешаля ордена, с двумя судами к берегу Египта и Берберии. Вскоре этот рыцарь вернулся на Родос и сообщил Великому магистру, что он будет атакован всеми силами Египта. Определенность войны заставила рыцарей без промедления взяться за оружие; они оснастили 8 галер, 4 корабля с высокими палубами и несколько транспортных судов и посадили на борт значительное количество войск, работая тем временем на приведении в обороноспособность крепостей на Родосе и соседних островах. Султан, со своей стороны, отправил в море значительный флот, состоящий из 18 галер и большого числа судов разного водоизмещения, и погрузил на них значительное число арбалетчиков и пехотинцев. Чтобы придать авторитета экспедиции, султан объявил о том, что ранее Родос, как и Кипр, входили в состав Египетского государства. Первая атака была произведена на маленький остров Шато-Ру, расположенный в ста милях к востоку от Родоса и всего в миле от Ликии. Этот остров, или, вернее, скала, принадлежал Ордену, укрепившему его замком… [Сарацины] высадились, уничтожив это поселение, отплыли на Родос и появились перед ним 25 сентября 1440 г. Обитатели острова по примеру и заботе Великого магистра и его рыцарей заняли побережье и выказали решимость оказать отпор неверным в случае их высадки. Маршал ордена, который по чести своего поста командовал флотом, вывел корабли из порта в добром порядке и, хотя уступал противнику по численности кораблей, храбро продвинулся вперед и навязал ему битву. Неверные, полагая, что все орденские корабли крейсируют в море, были удивлены, увидя это подразделение, и отошли в гавань, где, развернув корабли кормой к земле, открыли ураганный огонь, держа христиан на расстоянии. Им ответили тем же, и остаток дня прошел во взаимном обстреле, а ночью флот христиан вернулся в порт, где командир, взяв на борт запасы пороха и свежие войска, вновь вышел к сарацинам, однако те, осознавая невозможность справиться с Родосом при наличии в нем кораблей, ночью уплыли. Они хотели напасть на остров Ланго (Кос. – Е. С.). Маршал, чей опыт служил ему лучше всяких шпионов, разгадал их план и ночью же отправился по тому же маршруту, подняв все паруса и посадив всех людей на весла; так он успел прибыть первым и встать под защиту пушек замка Ланго, так что сарацины, когда прибыли туда, были неприятно удивлены, обнаружив их выстроившимися в боевой порядок, вызывая на бой. Озадаченный египетский адмирал предложения не принял и отправился на один принадлежащий туркам остров; войдя в казавшуюся заброшенной гавань, он соединил свои галеры носами к морю и возвел на них батареи, чтобы отразить рыцарей, если б они напали на него; турки, обитавшие на острове, зная о намерениях Мурада и разделяя общую веру с сарацинами, поспешили оказать им помощь против христиан. Маршал, преследовавший египетский флот в надежде сразиться с ним, видя его таким образом укрепившимся, созвал военный совет. Многие офицеры, разубеждая его от атаки на неверных, чьи силы значительно превосходили орденские; кроме того дно гавани было нехорошим, ибо там был зыбучий песок. Все они были за то, чтобы вернуться на Родос, но маршал, который не ведал, что такое опасность, сказал, что рыцари Св. Иоанна никогда не считали сил своих врагов и что он скорее ляжет в могилу на дно морское, нежели вынесет упрек в том, что видел варваров так близко и не посмел атаковать. Но поскольку его возможности уступали его доблести, он посадил свои войска на плоскодонные суда, коим не требовалось много воды, пустил их вперед и, поддерживая орудийным огнем, напал на сарацин, встретивших его ураганным огнем из пушек и мушкетов. И если атака была молниеносной, то и защита была равно храброй, и сарацины, поддерживаемые турками, делали все возможное, чтоб не допустить христиан до своих галер. Ночь разделила сражавшихся; неверные потеряли в деле более 700 человек, христиане недосчитались порядка 50. Маршал, залитый кровью своих врагов и пятикратно раненный, отплыл на Родос ввиду признаков плохой погоды и опасаясь шторма, которым штурмана запугали его. Неверные воспользовались его уходом, выскользнули ночью из тех морей и направились прямиком на Кипр, где высадили десант и сожгли орденское командорство, что и явилось единственной выгодой султану от снаряжения такой значительной экспедиции. Этот провал только еще больше разъярил султана, и он начал строить планы и ждать возможности напасть еще большими силами. Но Великий магистр не переживал – по его приказу к городу Родосу были пристроены новые укрепления, а склады снабжены амуницией и провизией».

Предвидя повторное нападение мамлюков, магистр обращается к европейским властителям, вполне справедливо говоря о Родосе как о последнем бастионе, защищающем Европу от неверных, но те слишком заняты своими делами (или делают такой вид); вскоре такая недальновидная эгоистическая политика приведет к величайшей катастрофе, постигшей не только православный, но и весь христианский мир вообще – падению Константинополя, но об этом позже. Призрак никопольского поражения похоронил идею Крестовых походов. Только бессильный хозяин умирающей Византии, Иоанн Восьмой (1399–1448 гг, правил с 1425 г.), заключил с рыцарями союз против султана, но он по объективным причинам так и остался на бумаге. Каждому теперь предстояло бороться и погибать в одиночку…

После нападения 1440 г. в родосской крепости возведены башни Богоматери и Ангелов, или Ветряных Мельниц. Последняя соединяется подъемной цепью с башней Найяка, образуя заграждение для вражеских судов, подобное константинопольскому в заливе Золотой Рог. 1442 и 1443 гг. проходят в безуспешных переговорах с мамлюкским султаном Якмак-аз-Захиром. В августе 1444 г. египетские корабли вновь показываются перед Родосом. Аббат Верто пишет (пер. с англ. – Е. С.): «Внушительный флот султана показался у острова Родос и высадил 18 000 пехотинцев, большое количество лошадей и мамлюков, в которых и заключалась главная сила египтян. Эти варвары, не разбив лагеря нигде на острове, двинулись прямиком к столице, которую они осадили, одновременно с этим их флот блокировал порт с моря, дабы пресечь возможность получения [осажденными] подкреплений. Читатель вполне справедливо ожидал бы встретить в этом месте точный отчет об осаде с подробностями сделанных рыцарями вылазок, штурмов, которым они противостояли, и об убитых и раненых с обеих сторон – но эти рыцари лучше знали, как обращаться с мечами, нежели с перьями… Поэтому все, что мы нашли в записях об этом случае, это то, что осада продолжалась 40 дней, что неверные упорно бомбардировали город, что они предприняли несколько штурмов, которые были отбиты, и что их командующий, потеряв лучшую часть войск, отплыл с оставшимися и первым привез своему хозяину печальную весть о его войске».

Английский ученый XIX в. Сесил Торр в своей работе «Rhodes in modern times» описывает эти события более детально, ссылаясь на сочинение «Жизнь Филиппа Третьего, герцога Бургундии» некоего немца Иоганна (пер. с англ. – Е. С.): «Четыре года спустя более многочисленный египетский флот снова захватил Кастеллоризо и отплыл к Родосу. На этот раз враг сразу же высадился, швартуя свои корабли к берегу и сгружая осадные орудия по сходням с кормы судов. Они соорудили лагерь около церкви Св. Антония и начали бомбардировать оттуда форт Св. Николая и город: очень скоро они оббили углы квадратных башен и сделали бреши в стенах. Хотя рыцари и были усилены бургундскими и каталонскими подразделениями, случайно оказавшимися на Родосе, какое-то время они только оборонялись, опасаясь, что неудачная вылазка подбодрит врага к разорению всего острова; но когда они обнаружили, что враг намеревается штурмовать город, они решились на вылазку. На заре 24 августа 1444 г. они тихо вышли из замковых ворот и выступили наружу с копейщиками в центре, лучниками по флангам и легковооруженными воинами в авангарде: и затем внезапно двинулись к форту Св. Николая с развевающимися знаменами, под звуки труб, барабанов и горнов. Лагерь был взят, египтяне были рады хотя бы спастись сами на своих кораблях, бросив все свои запасы и артиллерию».

Два года спустя был подписан мир, султан вернул свободу многим христианским пленникам. И хотя в дальнейшем небольшие враждебные действия с обеих сторон сохранялись, до масштабных войн между Родосом и Египтом дело уже не доходило. В этом рыцарям повезло, потому что на горизонте уже маячил призрак финальной схватки с османами.

Пока же крепость иоаннитов срочно отстраивается и перестраивается согласно новым требованиям войны. В последней цитате недаром было отмечено, что под воздействием обстрела мамлюков углы квадратных башен обвалились. Только круглые или цилиндрические башни могут противостоять пушкам. Все новые башни – Св. Петра, Св. Павла и прочие – возводятся круглыми; также, где возможно, старые прямоугольные башни заменяются круглыми. Следующий прикладной урок фортификации иоанниты получат совсем скоро – правда, на чужом примере.

В 1453 г. началась осада турками Константинополя. В принципе, было ясно изначально, чем кончится дело, учитывая пассивность европейских владык, однако надежда, что Константинополь выстоит, как обычно, тоже не покидала христиан. Спасти византийскую столицу госпитальеры вряд ли бы смогли, даже если б и захотели – только в составе большой военной коалиции, которой как раз и не было. Правда, 300 добровольцев с Родоса и Хиоса присоединились к Джустиниани, получившему командование над обороной константинопольских стен, но все это были лишь капли по сравнению с морем турецкой орды.

Обстоятельства падения великого Царьграда, без сомнения, заслуживают отдельного обстоятельного разговора, поэтому в данной работе мы затронем только один аспект, связанный с дальнейшим развитием родосской крепости, – невиданной силы османскую артиллерию, впервые проявившую себя именно под Константинополем в 1453 г. Именно монстры венгерского пушечного мастера Урбана безжалостно крошили древние стены. Главная его пушка – «Базилика» – имела в среднем следующие тактико-технические характеристики: длина – 8-12 метров; вес – около 32 тонн; диаметр ствола – 75–93 см. Это чудище метало ядра весом 540–590 кг и диаметром около 73–91 см где-то на 2 км и после каждого выстрела требовало часового охлаждения бронзы, из которой было отлито. И это было не единственное детище венгра, некогда обращавшегося со своими проектами к византийскому двору, но получившего отказ – то ли по императорскому малоденежью, то ли в результате тлетворной деятельности бессмертного византийского бюрократизма. Тогда он обратил свой талант против Византии, как, впрочем, и многие из тогдашних православных христиан. К примеру, некий серб Константин Михайлович из Островицы, специалист по минно-артиллерийскому делу при Мехмеде Втором (1432–1481 гг., правил в 1444–1446 и 1451–1481 гг.) без зазрения совести утверждал: «…Без нашей помощи он [Константинополь. – Е. С.] не был бы взят». Действие артиллерии под византийской столицей он описывает скуповато: «Турки обложили город на 8 недель, обстреливая его из больших пушек, стрелявших так, что они разрушили стену на полгона». В данном случае более интересны записи византийского очевидца осады Георгия Сфрандзи: «Всего необходимого и полезного для войны, а также орудий, было у них множество, ибо везли они и много осадных машин. Некоторые из них так были велики, что каждую из них могли тащить лишь сорок или даже пятьдесят пар волов и больше 2 тысяч людей… С суши же поставили неприятели огромную бомбарду, в жерле имеющую ширину в 9 футов, – и множество других бомбард, достойных внимания. И соорудив глубокий ров, а поверх его [т. е. по насыпи] окружив их палисадом, стали стрелять из них и в четырнадцати местах сильно повредили стены города. В результате действия метательных орудий много прекрасных домов и дворцов близ стен было приведено в негодность. А бомбардами турки привели город в смятение: с шумом и грохотом они били из них по стенам и башням. С обеих сторон люди гибли от больших и малых бомбард, баллист, больших луков и других машин… Однако эта огромная и мощная бомбарда вследствие непрерывной стрельбы и вследствие того, что она была вылита из недостаточно чистого металла, – в тот момент, когда бомбардир закладывал в нее запал, разорвалась и распалась на множество кусков: и многие были убиты и ранены. Услышав об этом, эмир сильно опечалился и приказал, чтобы вместо той бомбарды сделали другую, более мощную… Когда же в скором времени эмир заменил разорвавшуюся бомбарду опять целой и крепкой, турки день и ночь усиленно стали бить по стенам и причиняли нам всякого рода боевыми машинами, стрельбой, нападениями и жесточайшими схватками великое беспокойство и многообразные бедствия… [Враги разрушили] в некоторых местах стены при помощи метательных орудий и пушек… И в других местах построили турки платформы с великим множеством колес, а поверх этих платформ подобие башен: и покрыты они были по способу, о котором мы говорили выше. И они имели весьма много пушек: их зарядили, чтобы они все вместе одновременно сделали выстрел по стенам. Сначала, впрочем, турки выстрелили из того страшного осадного орудия и снесли до основания башню, что близ ворот Св. Романа…»

Очевидно, такие подробности заставляли родосских рыцарей крепко задуматься над обороной своих крепостей, и в особенности родосской, тем более что турки вскоре еще больше преуспели в пушечном деле, как о том свидетельствует тот же Константин из Островицы: «Орудия они тоже не всегда возят с собой, особенно большие разрушительные, из-за их тяжести и трудности перевозки или потому, что они загружают верблюдов грузом и имуществом; а когда они подойдут к какому-либо городу, который хотят взять, там они и отливают большие пушки, а порох они имеют в достаточном количестве, и прежде всего разрушают из пушек стены города или замка, пока они (султану) не сдадутся… Янычары же бросаются к тому месту, где сломана стена, и, приступив к разрушенному месту, молча ожидают момента, пока не начнется день. И тогда же прежде всего пушкари начинают стрелять из всех пушек. После стрельбы из пушек янычары очень быстро взбираются на стену, так как в это время горожане отступают перед частой стрельбой из пушек».

Рафаэла Льюис в своей работе «Османская Турция» так описывает процесс отлития пушек турками в Стамбуле: «В Топхане располагался большой завод по литью пушек, где производили орудия тяжелой артиллерии для султанской армии. В день, когда намечалось отлить пушку, собирались вместе главный мастер артиллерии, главный инспектор, имам и муэдзин при заводе, хронометрист, мастер, десятник и литейщики. Обращаясь к Аллаху, в топку бросали бревна, чтобы начать процесс литья. Через 24 часа литейщики и истопники раздевались так, что на них оставались одни шлепанцы, на голову натягивали шапку по самые глаза и пару нарукавников из толстой плотной ткани. Присутствовали также 40 шейхов и визирей, включая главного визиря и шейх-уль-ислама. Других лиц в место литья не допускали из опасений сглаза. На всем протяжении процесса литья визири и шейхи беспрерывно повторяли: „Нет мощи и силы, кроме Аллаха“. Под эти заклинания мастер-литейщик бросал центнеры олова в медный котел. В самый ответственный момент главный литейщик приглашал визирей и шейхов бросать в котел монеты в качестве пожертвований „во имя истинной веры“. Металл перемешивали с золотыми и серебряными монетами длинными металлическими шестами. Кипение металлической массы означало, что компоненты металла сплавились, в топку добавляли дров, после чего наступал решающий момент. Все присутствовавшие вставали, а хронометрист предупреждал, что через полчаса откроют задвижку печи. Этой операции предшествовали горячие молитвенные пожелания успеха; когда же проходило полчаса, по сигналу хронометриста и под повторение возгласов „Аллах, Аллах“ главный литейщик и мастер открывали железными крюками задвижку. Раскаленный металл устремлялся по желобам, ведшим к литейным формам. В это время визири и шейхи, одетые в белые рубахи, приносили в жертву по обеим сторонам печи 40–50 баранов, специально доставленных для этой цели. Для заполнения самой большой литейной формы, изготовленной из глины, добытой в маленькой деревушке Шахрияр на Босфоре, требовалось полчаса. После заполнения формы поток расплавленного металла останавливали нагромождением маслянистой глины и направляли в следующую форму под сопровождение новых молитв. Если плавка завершалась успешно, не происходило несчастных случаев, часто ее омрачавших, произносились благодарственные молитвы, выплачивали премии, распределялись в награду 70 комплектов одежды, происходило всеобщее празднество».

Великий магистр Жак де Мийи (правил в 1454–1461 гг.) первым начал строить вокруг старых башен многоугольные бастионы, учитывая опыт константинопольской осады и верно рассчитывая на скорое нашествие турок: посольство иоаннитов, отправленное к победоносному султану в числе посольств от иных окрестных христианских государств – Трапезунда, Мореи, Мингрелии и различных Эгейских островов, в отличие от всех прочих, от лица Родоса отказалось стать вассалом и данником Мехмеда. Было очевидно, что новоявленный владыка Константинополя вряд ли это потерпит и простит. Так оно и получилось – султан в ярости поклялся покарать Родос и в качестве предупреждения послал 30 галер с десантом, опустошившим многие орденские острова, но получившим отпор на самом Родосе. Год спустя он послал из Галлиполи на Родос флот из 180 кораблей, однако, разорив Кос, турецкий флот, подойдя к столице острова Родос и видя ее готовой к отпору с собранным в гавани военным флотом, не решился осуществить нападение и отправился разорять Кос. Отняв у госпитальеров острова Сими, Нисирос и Кос, а у генуэзцев – Хиос, Мехмед довольно осложнил существование иоаннитов, но пока Завоевателю было не до них – он воевал в Сербии, Греции, Малой Азии… Пал последний осколок Византии – Трапезундская империя… Константин из Островицы приводит следующий интересный эпизод в своих мемуарах, характеризующий завоевательную политику Мехмеда: «Султан велел принести большой ковер и расстелить его, посередине положил яблоко и загадал им такую загадку: „Может ли кто-нибудь из вас взять это яблоко, не ступая на ковер?“ И они рассуждали между собой, думая, как взять это яблоко, не ступая на ковер, и как это может быть. И никто из них не постиг этой шутки. И султан, сам подойдя к ковру, взял обеими руками край ковра и скатывал его перед собой и шел за ним, пока не достиг яблока, а затем раскатал ковер, как он и был, и сказал вельможам: „Лучше гяуров теснить понемногу, нежели углубляться в их землю“». Рыцарям посчастливилось потратить годы мехмедовых завоеваний на укрепления своих замков и крепостей, однако их кипучая деятельность по-прежнему проявляла себя в довольно скользких предприятиях, вряд ли нужных христианскому миру. В частности, захват трех венецианских галер в 1464 г., зафрахтованных маврами и плывущих из Александрии в Тунис по торговым делам, привел к появлению в родосской гавани 36 венецианских кораблей, начавших разорять остров до тех пор, пока Великий магистр не выплатил контрибуцию; при этом враги нарочно уничтожили сады Великого магистра и его личный замок Вилла Нова. При Великом магистре Джованни Орсини (правил в 1467–1476 гг.) родосцы помогали тем же венецианцам взять у турок Атталию в отместку за резню на Негропонте (Эвбее), правда, безуспешно. Известный русский путешественник и писатель XIX в. А. С. Норов, побывав в Атталии, оставил нам в своем труде «Путешествие к семи церквам Апокалипсиса» следующую зарисовку тех давних событий: когда венецианцы пытались прорваться в атталийскую гавань, разбивая ядрами перегораживавшую ее цепь, «…одна славянка, находившаяся в продолжительном рабстве у мусульман, видя, что усилия христиан при атаке города ослабевают, появилась на одной из башен и, ободряя христиан громким воззванием, низверглась на глазах своих врагов с высоты башни и разбилась на каменистом береге». Потерпев неудачу, союзный флот опустошил открытую местность близ Атталии и вернулся на Родос.

Другое авантюрное предприятие иоаннитов привело их к косвенной конфронтации с мамлюкским Египтом. Речь идет о кипрской гражданской войне, последовавшей после смерти короля Иоанна Второго (1414–1458 гг., правил с 1432 г.). Сначала, впрочем, надо рассказать о второй жене короля Иоанна, Елене Палеолог, дочери морейского деспота Феодора и племяннице последнего византийского императора Константина Одиннадцатого (1404–1453 гг., правил с 1449 г.), на которой кипрский король женился в 1435 г. Эта властная женщина, ревностная православная христианка, хотела «оправославить» Кипр, находившийся под властью латинских королей и прелатов, и сначала использовала своего слабохарактерного мужа в качестве орудия собственных замыслов. Она отказала римскому папе в праве назначать архиепископа Никосии и назначила им… 15-летнего внебрачного сына своего супруга, Иакова, для того чтобы таким путем лишить его возможности завести потомство и оспорить права на кипрский престол у дочери Иоанна и Елены, принцессы Шарлотты. Мачеха заодно сделала Иакова членом сразу четырех монашеских орденов – «для верности», но затем ей и этого показалось мало, и она посадила его в тюрьму. Это все факты, а далее надо быть немного более осторожным в отборе сведений, поскольку обе противостоящие стороны были не прочь использовать самый грязный компромат. В частности, было заявлено о попытке отравления Иакова в узилище. Этого можно было ожидать от Елены, если вспомнить, например, как она обошлась с королевской любовницей, Марией Патрас, кстати матерью Иакова: по приказу властной гречанки ей отрезали нос и уши, после чего она хладнокровно и ехидно послала своего благоверного к ней, чтобы он на нее полюбовался. Великий магистр иоаннитов выступил в роли миротворца, уговорив короля согласиться на назначение прелата из Рима, однако тем временем Елена решила сделать ставку не на слабовольного мужа, а на дочь, чтобы потом, после планируемого ею отречения Иоанна Второго в пользу будущего зятя, править островом через нее. Она выдала Шарлотту замуж за португальского принца Жуана – однако зять не подпал под ее волю, за что был незамедлительно тещею отравлен, а Шарлотте приискали кандидата в новые мужья – слабовольного принца Людвига Савойского, однако тут Елена внезапно умерла. Иоанн Второй тут же призвал к себе своего незаконнорожденного сына Иакова и начал процесс его отречения от церковного сана в пользу трона и, может быть, довел бы процедуру до конца, если бы недоразумения между отцом и сыном не вылились в восстание последнего против первого; Иоанн сошел с ума и вскорости умер. Шарлотта, поджидая нового мужа, объявила себя королевой, и Иаков принес ей присягу, однако вскоре после этого был арестован и, вроде бы, снова чуть не отравлен. Друзья, в частности венецианские, помогли ему бежать сначала из узилища, а потом, когда на остров прибыл герцог Людвиг, – в Александрию, к султану, и он прибег к его помощи и покровительству. Султан короновал никосийского архиепископа королем Кипра и выделил ему войско и флот для захвата острова. При этом папа Пий Второй получил в свои руки от неких «доброжелателей» прелюбопытнейший документ, в котором Иаков письменно подтверждал свой переход в ислам в обмен на военную помощь султана. Достоверность этого документа до сих пор под вопросом, но любопытно то, что некоторые исследователи – в частности Горацио Браун, видят в нем искусную подделку родосских иоаннитов, которые немедля приняли сторону Шарлотты, коль скоро их старый враг султан стал помогать Иакову; кроме того их тревожила судьба их сахарозаводика в Колосси, винодельни и прочие владения. Кипр, однако, предпочел иметь короля, а не королеву – только Киренийский замок почти 4 г. доблестно выдерживал осаду войск короля Иакова (1440–1473 гг., правил с 1461 г.), защищая пребывавшую за его стенами Шарлотту: наконец в 1464 г. ей удалось покинуть Кипр. Она отправилась, естественно, на Родос, а оттуда в Италию, где в 1485 г. и передала свои коронные права савойскому дому. Иоанниты проиграли мамлюкскому султану эту дипломатическую войну, обе стороны заключили в 1478 г. очередной мирный договор. Аббат Верто указывает при этом (пер. с англ. – Е. С.): «Доклад, поданный в Египет об угрозе осады Родоса, заставил султана бояться, что Мехмед успеет в своем предприятии. Поэтому, выбирая себе соседей, он предпочел иметь более слабого». Тогда же с орденом заключил мир правитель Туниса, пообещав присылать зерно без наценки за транспортировку. «Кипрская недвижимость» ордена с пресечением династии Лузиньянов в 1488 г. была передана иоаннитами венецианской родне вдовствующей королевы Катерины Корнаро вместе с почетным рангом великого командора Кипра, и венецианцы регулярно сдавали ордену 4000 дукатов годовых вплоть до кровавого турецкого завоевания Кипра в 1570–1571 гг. Пока что турецкая опасность была на повестке дня у госпитальеров.

В 1462, 1464 и 1466 гг. Мехмед Второй регулярно требовал дань с Родоса, но, разумеется, ничего не получил. Родосская крепость усиленно отстраивалась – на основе прежнего форта на молу была возведена башня Св. Николая, расширен окружавший крепость ров. Большую часть работ выполняет талантливейший орденский военный инженер и архитектор Пьер д’Обюссон (1423–1503 гг.). Ордену несказанно повезло, что именно он был избран очередным Великим магистром в 1476 г. Став главой ордена, он еще больше прикладывает усилий к подготовке отражения османов. Понимая, что всякая затея с полномасштабной организацией Крестового похода на помощь Родосу обернется не чем иным, как бесполезной и бессильной говорильней, так как плачевная судьба Константинополя была у него перед глазами, он просто обращается ко всем рыцарям Европы прибыть на Родос для его защиты. Характерен эпизод, приведенный служившим у турок сербом Константином из Островицы: «В это время прошел слух, что папа со всеми христианами выступил против турок. Султан, опасаясь, чтобы все христианские земли, которые он захватил, не поднялись против него, послал за главными вельможами в своей земле, чтобы они приехали к нему, и, держа с ними совет, говорил: „Мы слышали, что гяуры хотят на нас выступить с большой силой; что вы на это скажете?“ …И сказал один вельможа по имени Эзебек Авранезович: „Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском попе, что он намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров“. И все его речь… похвалили». Так что бессилие крестоносных проектов давно было понятно всем – и в Европе, и в Азии. Правда, еще в воздухе одно время даже витал проект мирного договора между османами и Родосом (1478–1479 гг.), инициированная правителем Карии сыном Мехмеда Зизимом и его соседом по владениям султановым племянником Челеби, для чего на остров прибыл его эмиссар Софианос, грек-ренегат (т. е. перешедший в ислам), однако вряд ли это было чем-то иным со стороны турок, нежели усыплением вражеской бдительности и растягиванием времени для последних приготовлений к схватке: дело все равно двигалось к войне. 4 декабря 1479 г. турки напали на Тилос и Родос и разорили на них несколько поселений. Это была разведка боем перед Великой осадой 1480 г.

Однако, уделив основное внимание изложению военных действий и внешней политики ордена в период от его закрепления на Родосе до осады 1480 г., теперь следует на время прервать изложение военной истории и обратиться к вопросам внутриполитическим, рассмотреть структуру ордена, показать, как ордену жилось среди местного греческого населения, какие были взаимоотношения латинян с православными, как это отобразилось в культуре и т. п. – поскольку потом на эти вопросы практически не останется времени, ибо вся последующая история ордена на Родосе сведется к отражению Первой Великой осады и лихорадочной подготовке ко Второй, которая в итоге покончит с пребыванием иоаннитов на Родосе.

Глава 5. Структура Ордена во время пребывания его на Родосе. Социальное служение. Взаимоотношения с греками и Православной церковью. Родосская культура времен крестоносцев

Завоеватель Родоса Фуке де Вилларе превратил орден в суверенное государство, а себя, соответственно, в суверенного властителя. Чересчур суверенного, как мы помним, иначе ему не пришлось бы тайком от своих верноподданных бежать в Линдос. Великий магистр выбирался в течение трех дней после смерти предшественника специальной коллегией из заслуженных рыцарей. Процедура проходила следующим образом: Генеральный капитул назначал ответственного командора, который выбирал трех первых членов избирательной комиссии из всех трех классов ордена – рыцаря, капеллана и оруженосца (сарджента). Затем этот процесс повторялся несколько раз, чтобы общее число выборщиков достигло 13 (вместе с командором). Вместе они выбирали нового суверена, теоретически – пожизненно. Стать магистром мог представитель любой нации – однако на практике в родосский период истории ордена сохранялась та же тенденция, что и ранее: большая часть магистров были выходцами из французских земель; редко когда проскочат в списке испанские или итальянские имена.

Вот список родосских магистров:

Фуке де Вилларе (1305–1319) – завоеватель Родоса; Морис де Паньяк (1317–1319) – первый «антимагистр»; Элион де Вилльнев (1319–1346); Дьедонне де Гозон (1346–1353) – ни много ни мало, победитель дракона – но об этом ниже; Пьер де Корнейян (1353–1355); Роже де Пэн (1355–1365); Раймон Беранже (1365–1374) – покоритель Александрии; Робер де Жюийяк (1374–1376); Хуан Фернандес де Эредиа (1376–1396) – писатель и гуманист; Риккардо Караччоло (1383–1395) – второй «антимагистр»; Филибер де Найяк (1396–1421) – герой Никополя; Антуан Флювиан де ля Ривьер (1421–1437); Жан де Ласти (1437–1454); Жак де Мийи (1454–1461); Пьер Раймон де Закоста (1461–1467); Джованни Батиста Орсини (1467–1476); Пьер д'Обюссон (1476–1503) – герой обороны Родоса 1480 г.; Эмери д'Амбуаз (1503–1512); Ги де Бланшфор (1512–1513); Фабрицио дель Каретто (1513–1521); Филипп Вилье де л'Иль-Адан (1521–1534) – герой обороны Родоса 1522 г.

Великий магистр правил, опираясь на столпов ордена, которых было 7 до 1461 г., а затем стало 8. До 1320 г. Великий магистр или Генеральный капитул могли назначать столпами рыцарей без различия наций, однако затем укоренился обычай, когда каждый «столп» строго являлся предводителем своего «языка» – рыцарского землячества. Подробнее всего «столпы» и прочая управленческая инфраструктура ордена описаны в труде Э. Коллиаса «The Knights of Rhodes». Обратим внимание, что три первых по чести столпа представляют французские земли.

Первым по чести шел великий командор, он же великий прецептор «языка» Прованса – по исторической традиции, потому что основатель ордена брат Жерар был из Прованса. Он замещал Великого магистра во время его болезней или отлучек и занимался имуществом ордена, заведовал доходами, налогами и т. д. Под его непосредственным началом были субкомандор из сарджентов, отвечавший за наличие и сохранность мяса, мыла, бронзы и т. д., а также инспектор зернохранилищ, заведовавший снабжением и хранением зерновых.

Следом шел маршал – из «языка» Оверни; однако в его обязанности вовсе не входило командование армией – это слово ранее имело иное содержание. Орденский маршал заведовал снабжением войска и флота вооружением, амуницией, лошадьми, отвечал за арсенал, в чем его обязанности перехлестывались с обязанностями адмирала (да и не только в этом – вспомним, как в 1440 г. именно маршал повел орденский флот на мамлюков). Он же был третейским судьей в спорах между рыцарями. В распоряжении маршала были великий конюх из сарджентов, заведовавший конюхами и стойлами, и констебль, командир кавалерии.

Третий столп – великий госпитальер из «языка» Франции, заведовавший лечением больных и благотворительностью. В его ведении находились госпиталь и врачебный персонал. У него были два советника, назначаемые Великим магистром, и инфирмарий, или главный санитар, которого он выбирал сам сроком на 2 года и в обязанности которого входило ежедневное посещение больных и надзор за врачами, осматривавшими пациентов в его присутствии.

Четвертый столп, учрежденный в бытность пребывания ордена на Кипре, – адмирал, представитель «языка» Италии. Он командовал флотом и имел абсолютную власть над кораблями и экипажами, за исключением тех случаев, когда на корабле или на флоте присутствовал Великий магистр. Конечно, исключительно флотом компетенция адмирала не ограничивалась – в частности, один из них, Доменико д’Альманья в конце XIV века возвел в Родосе госпиталь Св. Екатерины, а другой, Констанцо Оперти, реконструировал его в 1516 г.

Пятый столп – драпье, он же кастелян, или великий консерватор из «языка» Арагона – ведал орденскими одеяниями, мастерскими по их изготовлению и хранением готового платья.

Шестой столп – великий туркополье, представитель «языка» Англии, командующий легкой кавалерией, созданной из местных жителей и находящийся в подчинении у маршала.

Седьмой столп – казначей, или великий бальи из «языка» Германии, заведовавший финансами ордена, его торговой деятельностью, надзиравший за наличием живого скота и птицы, а также за поддержанием в обороноспособном состоянии орденских замков – как видим, весьма хлопотная и разносторонняя деятельность, от архитектуры до свиноводства.

Учрежденный в 1461 г. восьмой столп – великий канцлер, представлявший выделенный из «языка» Арагона «язык» Кастилии, заведующий секретариатом Великого магистра и исполняющий, в современной аналогии, функции орденского министра иностранных дел. Естественно, эти обязанности быстро вознесли восьмого столпа с последнего места буквально на вершину орденской иерархии, и, как мы увидим в дальнейшем, это имело пагубные последствия. Вице-канцлер заведовал орденским архивом.

Столпы входили в так называемый постоянный совет вместе с Великим магистром, его лейтенантом, епископом и рядом приоров и бальи, поэтому по закону четыре столпа из семи (восьми) всегда должны были находиться на острове, а покидать его могли только с разрешения капитула при условии назначения заместителя – лейтенанта. Совет подчинялся Генеральному капитулу – общему собранию ордена, являющемуся (по крайней мере, официально) высшей исполнительной властью. Капитул созывался Великим магистром регулярно, обычно раз в 5-15 лет, кроме того капитул собирался по важнейшим экстренным случаям – в частности, когда умирал магистр или начинались военные действия.

Существовали и более мелкие должности – вроде магистра по ослам и т. д., причем их могли занимать не только латиняне, но и греки.

Местная администрация была представлена командорствами и объединявшими их прецепториями. Во главе командорств стояли командоры или кастеляны (если командорством являлся замок), назначаемые приором и платившие налоги в прецепторию. Главами последних были приоры, передававшие собранные доходы дальше, в орденское казначейство.

Структура самого ордена особых изменений со времен пребывания на Святой земле не претерпела.

По-прежнему рыцарями были дворяне, причем они должны были доказать свое благородное происхождение от обоих родителей на протяжении нескольких, иногда довольно многих поколений (в каждом «языке» были свои правила – от немцев требовались метрики на 16 поколений, испанцам и итальянцам хватало четырех). Орден оставлял за собой право отправить на родину кандидата тайную проверочную комиссию. Иногда, по ходатайству папы или орденского капитула, в состав рыцарей мог быть принят сын дворянина и простолюдинки. Капелланы происходили как из знати, так и из свободного простого народа, а оруженосцы (сардженты) должны были быть потомками свободных людей.

В «Уложении Священного воинского Ордена Св. Иоанна Иерусалимского» содержится следующее описание обряда вступления в орден: «Посвятивший себя на службу ордена святого Иоанна Иерусалимского должен был приуготовляться к тому следующим образом: исповедовавшись в содеянных во время мирского жития его грехах, приводился он в церковь, где, по выслушивании Божественной литургии, приобщался Святых Тайн; потом будучи облачен в длинное одеяние и не подпоясан, в знак свободы, подходил к алтарю, имея в руках возжженный светильник, означавший пламенеющую любовь его к Богу, и представ униженно пред воспринимавшим его братом, просил принять его в сословие братии Ордена святого Иоанна Иерусалимского. Принимавший брат, внимая просьбе, делал ему многие нравоучительные наставления, утверждая его смиренно в душеспасительном намерении, объясняя ему притом, коль полезно есть посвящать себя на защищение веры и служение нищим; напоминая ему строгие постановления ордена, и внушал послушание к начальнику оного и любовь к собратии. После сего приемлющий спрашивал: в силах ли он все то выполнять? И когда в ответе сказывал, что он чувствует себя на таковые подвиги готовым, вопрошал его еще, не сотворил ли он обета в другом каком ордене? Не раб ли чей? И ежели он объявлял себя во всем от вышесказанного свободным, тогда приемлющий его брат приносил ему служебник, и посвящаемый, положа на оной обе руки, совершал обет таковой: „Я, такой-то, творю обет и обещаюсь Всемогущему Богу и Пречистой и Присноблаженной Деве Марии, Матери Божией, и святому Иоанну Крестителю соблюдать всегда с Божиею помощию истинное послушание пред каждым начальником, каковой мне дан будет от Бога и от нашего ордена, сверх сего жить в отречении от собственности и соблюдать целомудрие“. По окончании сего снимал новоприемлемый со служебника руки, а принимавший его брат говорил: „Мы тебя исповедуем слугою братии нищих, недугующих и посвященных к защищению католической веры“; он же отвечал: „и я себя таковым исповедую“. Потом, приложившись к служебнику, относил его к престолу, клал на оной и, поцеловавши престол, приносил опять служебник в знак послушания к принимавшему его брату, который, взяв мантию и показывая ему белый крест, говорил: „Веруешь ли, брате, что сие есть знамение Животворящего Креста, на нем же пригвожден и умре Иисус Христос, быв распят во искупление на грешников?“ А он отвечал: „Верую“. Приемлющий продолжал: „Сие есть знамение, которое повелеваем носить тебе всегда на твоем одеянии“. По сем совершивший обет целовал крест, а приемлющий возлагал на него мантию и с левой стороны крест и, целуя, произносил сии слова: „Приими сие знамение во имя Пресвятой Троицы, преблагословенных и Присноблаженных Девы Марии и святого Иоанна Крестителя, в возвращение веры, в защищение христианского имени и в служение нищим, сего ради, брате, по таковому предмету на тя возлагаем крест, да возлюбиши ты его всем сердцем твоим, да поразиши десницею твоею защищая оный и сохраниши его безвредна, понеже, если ты, сражаясь за Христа против врагов веры, обратишися вспять, оставиши знамение святого креста и от толикой праведной братии бежиши; то по правилу уставов и обрядов нашего ордена должно яко нарушитель обещания, будеши лишен священнейшего знамения креста и яко смрадный член узриши себя изгнанным из сообщества нашего“. Потом принимавший брат завязавши на шее его повязки, говорил: „Приими иго Господне, яко сладкое и легкое, под сим обрящеши покой души твоей; мы тебе не обещаем сластолюбий, но единый хлеб и воду и смиренную одежду, и приобщаем душу твою, твоих родителей и ближних к благим деяниям ордена нашего и братии нашей, тако творящей за весь мир ныне и присно и во веки веков“. И новоприемный брат гласил: „Аминь“. По окончании сей церемонии целовал он как принимавшего его брата, так и всю предстоявшую братию, обнимая их в знак мира, любви и братства. После сего читаны были, совершавшими литургию, установленные на сей раз молитвы, и несколько стихов псалтири из псалмов 47 и 32; чем и оканчивался обряд принимания в орден».

Излишне говорить, что послушание в этой военно-религиозной организации стояло во главе угла. За проступки карали соответственно их серьезности, невзирая на звание – к примеру, в 1522 г. за измену был казнен «столп» Кастилии д’Амарал. Р. Ю. Печникова так описывает орденскую судебную систему: «В ордене… складывается своя судебная система в виде временных выборных коллегий различного уровня. Так, вначале спорный вопрос решался рыцарским судом „эгар“ (франц. еgard „внимание“), состоявшим из семи (затем восьми) членов, представлявших 7–8 языков, и председателя, назначаемого по усмотрению Великого магистра или великого маршала (если речь шла о сугубо военных прегрешениях). Если вердикт не удовлетворял истца или ответчика, то собирался суд второй инстанции, так называемый „усиленный эгар“, состоявший из вдвое большего числа членов; затем в случае повторной апелляции судебная коллегия увеличивалась втрое, и в конце концов дело поступало в „эгар бальи“, решение которого уже считалось окончательным. Самым строгим наказанием являлось исключение из ордена. Решение о лишении права носить форму иоаннитов, что было равносильно отчислению, принималось эгаром бальи и затем передавалось на утверждение Великому магистру. Бывали случаи, когда раскаивавшегося в своих проступках бывшего рыцаря принимали обратно. Для этого Великий магистр созывал общее собрание всех находившихся на острове членов ордена, которое и определяло дальнейшую судьбу „грешника“. Сам он на такое собрание обязан был явиться в гражданском платье, а если „грех“ был особенно тяжел – то в одной рубахе с веревкой на шее. Если собравшиеся выражали согласие, его вновь посвящали в рыцари с любопытным наставлением: „Прими во второй раз ярмо Господа нашего, ярмо, носить которое легко и радостно, и да поможет оно спасению души твоей!“».

Далее Печникова излагает родосскую легенду о рыцаре Теодоре, который вступил вопреки запрету магистра в схватку с драконом, опустошавшим остров, победил его, но чуть не был изгнан за непослушание. Легенда, интересная вдвойне: во-первых, она продолжает античную сюжетную линию о Родосе как об острове змей и прочих гадов. А во-вторых, известен другой ее вариант, в котором дракон, живший в болоте у подножия горы Св. Стефана (т. е. высшего древнеродосского акрополя), питался исключительно девицами, а молодого рыцаря звали Дьедонне де Гозон. Но это уже личность историческая – преемник Элиона де Вилльнева на посту Великого магистра (1346 г.). В легенде так и говорится, что Великий магистр посадил победителя дракона в тюрьму, но, когда умер, рыцари выпустили узника и единодушно избрали его Великим магистром. Однако легенда легендой, а гробница де Гозона в храме Св. Иоанна (изображение которой из мальтийского архива привел в своем издании «Монументы великих магистров Ордена Св. Иоанна Иерусалимского с видами гробниц, воздвигнутых в Иерусалиме, Птолемаиде, Родосе, Мальте и др.» виконт де Вилльнев-Баржемон) была увенчана целой скульптурной группой, отображающей вышеописанное драконоубийство (с участием самого Гозона, дракона, несколько напоминающего большого пса, двух собак, помогающих рыцарю, и лошади в роли зрителя действа) и соответствующей надписью (пер. с франц. – Е. С.): «Гений, победитель силы. Дьедонне де Гозон, простой рыцарь, убил чудовищного гада страшной величины». А многие европейские путешественники отмечали в своих записках, что на воротах д’Амбуаза родосской крепости вплоть до одного из землетрясений 1830-х гг. были прибиты гигантский череп (больше лошадиного) и кости какой-то рептилии, которую называли убитым де Гозоном драконом. Заключить эту небольшую интерлюдию можно только предположением Сесила Торра, что де Гозон убил крокодила.

Вообще родосские магистры были большими любителями животных – на литографиях и гравюрах того времени они часто изображаются в сопровождении собак (а собаки иоаннитов были знамениты своей караульной и спасательной службой – ранее рассказывалось о собаках замка Св. Петра). Причем собаки находились при магистрах и на заседаниях советов, а кроме них иногда были обезьяны и попугаи. Великий магистр Пьер д’Обюссон вообще держал в своих садах небольшой зоопарк: трех страусов – одного старого и двух молодых, которые даже откладывали яйца, индийскую овцу, еще каких-то диковинных зверей и лысую турецкую собаку мышиной масти.

Распорядок дня госпитальеров, можно безошибочно полагать, зависел от богослужебного расписания – в этом нас убеждает дошедшее до наших дней расписание их соратников и соперников – тамплиеров. Ночь: заутреня; рыцари молятся, затем идут проверять лошадей и снаряжение, говорят с оруженосцами, затем спят до зари. 6 утра: первый час, месса (иногда после 6-го часа). 9 утра: третий час. Полдень: шестой час, месса (если не служилась после первого часа); рыцари чинят оружие и амуницию, делают колья для палаток и прочую необходимую работу, после которой идет завтрак: сначала едят рыцари, потом – оруженосцы, во время еды клирик читает вслух. После еды идут в часовню, воздают благодарение, потом следуют на свои посты и исполняют возложенные на них обязанности. 3 часа дня: девятый час, заупокойная вечерня. Сумерки: вечерня; после нее – ужин. Повечерие, после него – вино, проверка лошадей и амуниции, разговор с оруженосцем, если необходимо. Наступление темноты – постель.

Однако аскеза в ордене не особенно приживалась. Редко кто из братий доживал до 50 лет, погибая за крестоносное дело. Официально им было сделано послабление в смысле постной еды – как монахи, они теоретически не могли есть мясо четвероногих животных, но, так как это ослабляло силы воинов, было постановлено не только нарушение этого правила, но и излишние приемы пищи в походах и даже, по воле магистра, принуждение к мясоядению строгих постников. Поэтому, конечно, в жизни воинов Христовых постепенно появлялись и роскошь, и охота, и излишнее винопитие, и женщины; впрочем, отдадим иоаннитам должное, даже в глазах современников они выгодно отличались по всем этим пунктам от храмовников.

Известный историк Крестовых походов Бернард Куглер пишет: «Уже вскоре тамплиеры были совращены с истинного пути теми несметными богатствами, которые сыпались на них со всех сторон. Орденские замки явились наконец для современников местами роскошнейшего наслаждения жизнью; выражение bibere templariter – пить, как тамплиер – вошло почти в пословицу (если бы эти слова даже не подразумевали чрезмерного питья, а только значили бы – жить богато и удобно, как тамплиер, то и это было бы достаточной характеристикой). Еще хуже было то, что гордые рыцари, думавшие больше всего о приобретении денег и имений, не гнушались никаким средством, если оно обещало удовлетворение их корыстолюбию». Типичный образ тамплиера создал Вальтер Скотт в лице Бриана де Буагильбера из «Айвенго» – человека гордого, храброго и жестокого, павшего жертвой собственных страстей.

Кроме того Великие магистры время от времени занимались целительством подобного рода социальных язв. В 1456 г. Жак де Мийи пытался выселить проституток из города вообще, но побороть общественное зло не смог и ограничился концентрацией их в особом квартале. На 1478 г. ситуация не изменилась, как свидетельствует петиция сознательных горожан, требовавших, чтоб блудницы не жили рядом с достопочтенными дамами. Был принят закон, гласивший, что тот, кто хочет выжить соседку-проститутку, обязан выкупить ее дом. Пьер д’Обюссон серией декретов 1483 г. ополчился на прелюбодеек, прелюбодеев, сводников, гомосексуалистов и игроков, грозя сожжением заживо. Ввиду того что в мирное время мусульманские купцы, прибывавшие на Родос, заводили связи с христианками, последним стала грозить смерть за связь с мусульманином или евреем – в родосской столице еврейство успешно селилось еще с XII в. и занималось ткачеством и коммерцией. Д’Обюссон в 1502 г. задумал было окрестить всех евреев под угрозой высылки и конфискации имущества, но дальше слов у него дела не пошли, тем более что вскоре он умер.

Еще о социальной деятельности ордена можно сказать следующее. Иоанниты недаром звались еще и госпитальерами: медицинское обслуживание стояло на Родосе на высоте, мало кем достигаемой в то время. Особо знаменит иоаннитский госпиталь был своими хирургами. Соответствующие чины наблюдали за наличием лекарств, больных окружал целый штат сиделок, а кормили их на серебряной посуде (!) курятиной, хлебом и вином. Каждое утро капеллан служил мессу, на которой присутствовали и причащались больные; кроме того каждый новоприбывший пациент был обязан написать завещание в присутствии капеллана, пользуясь в случае безграмотности госпитальным писцом. С другой стороны, пациентам было запрещено играть в карты и в кости и читать книги, не соответствовавшие христианскому содержанию. Для особых состоятельных пациентов имелся отдельный госпиталь Св. Екатерины с индивидуальными палатами.

Великий госпитальер заведовал не только самим госпиталем и островной медициной; в его ведение также входил присмотр за вдовами, сиротами и нищими, которых орденские чины несколько высокопарно называли своими господами. Безденежным невестам на свадьбу выдавался дар от ордена, освобождаемый из заключения преступник снабжался 12 денье, чтоб ему было на что начать новую жизнь. При госпитале трижды в неделю 30 нищих получали пищу и вино, каждую субботу во время Великого поста 13 нищих получали одежду и немного денег. Специально назначенный орденом человек надзирал над мастерскими, в которых чинились старые обувь и одежда для последующей раздачи нищим. Также при госпитале воспитывали сирот. Великий магистр Эмери д’Амбуаз обложил в 1510 г. родосских бюргеров двухгодичным налогом в 100 флоринов на образование; родосских детей учили и греческому, и латинскому языкам.

Историк Анина Валкана пишет, что после сильнейших землетрясений 1481 г. «…прежде чем Родос оправился от ран, нанесенных войной, сильное землетрясение завершило картину несчастья. Великий магистр П. д’Обюссон принял срочные меры, чтобы облегчить жизнь людей, освободил их от налогов, раздавал пшеницу и чинил здания, показывая, таким образом, участие рыцарей к Родосу и его населению (пер. с англ. – Е. С.)».

Так мы постепенно подошли к вопросу о взаимоотношениях крестоносцев с местным населением. Правление иоаннитов на греческом острове сейчас преподносится родосскими авторами как явление поистине уникальное. Не было, мол, преследования православия, греки и латиняне бок о бок трудились, строили укрепления и храмы, создавали уникальные шедевры и умирали, защищая свой остров от египетских мамлюков и турок. Эта позиция нуждается в определенной – притом существенной – поправке. Во-первых, надо помнить о том, что крестоносцам пришлось у греков остров отвоевывать, причем более трех лет. Во-вторых, заново укрепленная рыцарями внутригородская византийская стена надежно охраняла рыцарскую часть города – Коллакиум – от греческой Бурги (Хоры), что свидетельствовало о рыцарской боязни восстания местного населения. В-третьих, захват острова рыцарями привел к расторжению связей местного православия с константинопольским патриархом. Несмотря на это, по словам Никифора Григоры (ок. 1295–1360 гг.), население четко отстаивало свою греческую и православную идентичность. Кроме того именно религиозная рознь привела к провалу проекта совместных госпитальерско-византийских действий против турок при Мануиле Втором (1350–1425 гг., правил с 1391 г.): выше об этом было сказано подробнее, здесь лишь кратко напомним, что предусматривались объединенные действия флотов, оборона госпитальерами Коринфского перешейка, им была передана часть земель и укреплений на Пелопоннесе – там у госпитальеров уже были кое-какие владения, однако идея занять весь Пелопоннес и перевести туда с Родоса свою столицу провалилась. Местное население восстало против латинян, и Византия забрала назад свои крепости. Так провалился этот проект, и все по той же причине противостояния католиков и православных. Сделанное иоаннитами в 1408 г. предложение заключить с Византией 30-летний мир для совместной борьбы против турок принято не было, и рыцарям пришлось довольствоваться Родосом и близлежащими островами.

Однако с течением десятилетий религиозное положение на острове начало меняться. Нельзя утверждать однозначно, что было «виновато» латинское влияние, однако родосское православное духовенство выступило против святителя Григория Паламы и его положений о нетварном фаворском свете (XIV в.), поддержав его противника, Варлаама, впоследствии перешедшего в католицизм.

Первый удар создавшемуся на Родосе положению нанесла Флорентийская уния 1439 г.: тогда византийская верхушка более из страха перед турками, нежели по убеждению, признала главенство римского папы над православной церковью и приняло католические догматы при условии сохранения православной обрядности и военной помощи, которая, как известно, оказана не была. При этом активным сторонником унии был католический родосский архиепископ Андреас. Православный родосский митрополит Нафанаил тоже поддержал унию в надежде, что, коль скоро будет одна церковь, латинскую иерархию духовенства с острова можно будет и вытеснить. Однако греческое православное народонаселение отнеслось к унии как к ереси; Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский патриархи на Иерусалимском соборе 1443 г. отлучили униатов; впоследствии то же было сделано и в Константинополе, в 1450 г. – однако прецедент был создан, и общество раскололось. Многие поддерживали позицию флотоводца Луки Нотары, который провозгласил, что «лучше быть под мусульманской чалмой, чем под папской тиарой» (когда он это говорил, не знал, что завоеватель Константинополя султан Мехмед Второй казнит и самого византийского адмирала, и его сына, которого отец откажется отдать, согласно распространенной сальной легенде, в достоверности которой мы не уверены, в султанский мальчишеский гарем).

Родосцы не приняли унию, воспользовавшись для ослушания своим фактическим отделением от Константинополя. Но затем Византия пала. Взятие Константинополя вполне предсказуемо породило всеобщий европейско-азиатский шок. Многие видели в этом событии оставление Богом православного народа по грехам его. Однако надо было как-то жить дальше; турецкая угроза все острее чувствовалась на Родосе. Прошло еще немного времени, и в 1474 г. местное православие принимает унию, решив дилемму о чалме и тиаре в пользу последней. Соглашение подписали греческий иерарх Митрофан и латинский иерарх Джулиано Убальдини с санкции Великого магистра Джованни Орсини. Оговаривалось, что греческий иерарх должен принести клятву верности святому Петру, Римской церкви и латинскому архиепископу Родоса. По его смерти Великий магистр сам выбирает ему преемника, но из двух или трех кандидатов, представляемых греками. После этого избрание должно быть ратифицировано латинским иерархом, затем новый митрополит приносил клятву верности Великому магистру и католическому архиепископу, после чего его ставили в митрополита по православному обряду. Поставление новых греческих священников осуществлялось совместно униатским митрополитом и католическим архиепископом, также по православному обряду.

Элиас Коллиас приводит список родосских иерархов обоих ветвей христианства до захвата острова турками (1522 г.). Греческие православные и униатские митрополиты: Нил Диазоринос (1357–1369 гг.), Нафанаил (1437–1455 гг.), Нил Второй (1455–1470 гг.), Митрофан (1471–1498 гг.), Григорий (?–1511 гг.), Климент (1511–1523 гг.). Латинские архиепископы: Баллианос (?–1324 гг.), Бернард (1324–1335 гг.), Гуго (1351–1361 гг.), Эммануил (1361–1363 гг.), Вильгельм (1365–? гг.), Жан Фарден (1370–? г.), Матфей де Эмполи (1396–1431 гг.), Андреас (1431–1446 гг.), Жан Морель (1446–? гг.), Джулиано Убальдини (1474–? гг.), Марк Монтанус (1494–1506 гг.), Леонард Балестринис (1506–1523 гг.).

Большинство греческих горожан Родоса, более-менее приспособившихся к западному образу жизни, приняли унию, в то время как крестьянское население острова стремилось к сохранению исконного православного обряда и даже нередко поднимало восстания, инспирируемые фанатичной частью греческого духовенства. Трижды восстания захватывали и саму столицу – в 1471 г., еще до заключения унии, и в 1476 гг.; греческий митрополит сурово наказал монахов, вдохновивших народ к выступлению, и некоторых священников, а Великий магистр Орсини незадолго до своей смерти (1476 г.) выслал с острова многочисленных греческих монахов, продолжавших подстрекать народ к восстанию против унии, очередное из которых закончилось третьим большим кровопролитием в столице 8 января 1477 г.

В принципе, разделение по вероисповеданию не исчезло даже в критические моменты турецких осад; и если определенная, более состоятельная или служащая латинянам часть греков искренне помогала отстоять родной город, зная, что ожидает их под турками, то изрядная часть населения, которой как бы нечего было особо терять – рабочие и крестьяне, – бойкотировала оборону в надежде пережить взятие крепости и не быть при этом убитыми или захваченными в рабство (об этом свидетельствует очевидец, автор описания осады 1522 г. Босио, и Э. Коллиас склонен ему верить, принимая во внимание определенную тенденциозность католического автора по отношению к православным грекам).

Это потом, когда придут турки, нарушат свои обещания, обратят все церкви в мечети и выселят греков из собственного города, эпоха крестоносцев будет казаться им чем-то сказочным, когда везде, от судов до рынка, царила справедливость, а в гавань входили груженные чуть не через край турецким золотом и серебром корабли рыцарей…

Так что никакой особой идиллии в отношениях между иоаннитами и греками не было. Стоит, конечно, отметить, что большинство существующих в городе Родосе византийских церквей датируется именно XIV–XV вв., то есть эпохой правления крестоносцев. Греки служили у них переводчиками и хронистами, помогая тянувшимся к просвещению европейцам переводить труды античных авторов. В принципе, если говорить о родосском искусстве эпохи крестоносцев вообще, то можно сделать обобщенный вывод, касающийся архитектуры и живописи, а также отчасти литературы, что во всех этих отраслях господствовали три основных течения: византийское (т. н. искусство эпохи Палеологов), западное и эклектическое – то есть смешанное из первых двух и дающее интереснейшие результаты. К примеру, коленопреклоненные вооруженные рыцари выглядят весьма эффектно на росписях православного храма Св. Георгия в Филеримосе. Интересен храм Богоматери Замка близ орденского госпиталя (кстати, отнятый католиками у православных при завоевании острова): его нижняя часть вплоть до тройного окна – типично византийская, а верх – с готическими стрельчатыми окнами и крещатыми сводами (это объясняется либо тем, что собор был греками недостроен, либо частично обрушился при землетрясении и был восстановлен латинянами уже по их разумению). Однако надо учитывать, что «благодаря» двум турецким осадам (особенно 1480 г.), а затем турецкому же игу многое разрушилось и погибло – в первую очередь, храмовые росписи, да и сами храмы (особенно взорвавшийся собор Св. Иоанна, использовавшийся турками как пороховой склад), а также исторические здания; кроме того свою изрядную лепту внесли регулярные землетрясения и варварские бомбардировки «союзников» во Вторую мировую войну, поэтому судить обо всех течениях искусства и пропорциях, в которых они сливались или сосуществовали, можно лишь весьма условно.

Из родосских литераторов эпохи крестоносцев следует упомянуть богослова и агиографа митрополита Нила Диазориноса (1357–1369 гг.), переводчиков античного наследия Георгия Калокириса и Димитрия Калокидиса при магистре Эредиа (1376–1396 гг.), покровительствовавшем этому виду работ – последний, в частности, переводил для магистра Плутарха с древнегреческого на современный для них греческий язык, с которого, в свою очередь, при дворе Эредиа его друг, доминиканский монах Николас, сделал перевод на арагонский. Более того, сам Эредиа тоже занимался историко-литературным творчеством, написав «Великую хронику Испании» и «Историю завоевателей», блеснув в последней изрядным знанием греческой истории. Вице-канцлер ордена Гийом де Каурсен хотя и родился во Фландрии, но происходил из родосской семьи. Ему как очевидцу мы обязаны прекрасным описанием осады 1480 г. и событий, следующих за ней. Агапит Кассианос, орденский сокольничий, написал книгу о разведении и обучении охотничьих соколов, впоследствии утраченную. Эммануил Лименитес написал две большие поэмы – «Чума на Родосе» и о Велизарии; возможно, ему же принадлежит поэма «Осада Константинополя». Георгий Каливас пережил падение Родоса в 1522 г. и, переехав на Крит, написал историю осады. Ценное описание тех же событий оставил другой очевидец, Якоб Фонтанус, приглашенный в 1521 г. иоаннитами на остров служить судьей.

Однако ныне наибольшую известность приобрел сборник «Родосских любовных песен» (XIV–XV вв.) – единственная и притом неполная рукопись хранится в Великобритании. Содержание стихов не балует разнообразием, тематика – от любовных страданий до фривольностей. Литературоведами памятник относится к византийской литературе, однако «тлетворное влияние Запада», как говаривали еще не так давно, очевидно. Тем не менее исследователь К. Крумбахер наблюдал «живые» варианты этих песен еще в конце XIX в. на Хиосе и Кипре.

Таков в общих чертах обзор родосской жизни при крестоносцах. Отрезок времени между двух турецких осад – с 1480 по 1522 г. – представляет собой лишь длительную агонию родосского крестоносного государства.