Остров Родос – властелин морей

В 203 г. Филипп вошел в союз с сирийским царем Антиохом Третьим (223–187 гг. до н. э.), построил мощный флот и напал на Египет. Родосцы, встревоженные действиями Филиппа и понесшие от него определенные убытки, не только поспешили на помощь старому союзнику, но и втянули в войну Аттала. 201 г. ознаменовался двумя большими морскими битвами – при Хиосе и Ладе у западного побережья Малой Азии. При Хиосе сошлись мощный македонский флот под командованием царя Филиппа и объединенный родосско-пергамский флот под командованием Феофилиска и царя Аттала. В итоге македонцы потеряли порядка 94 кораблей затопленными и 9 плененными, 6000 человек убитыми и 2700 плененными, в то время как союзники лишились 6 кораблей затопленными и 3 плененными, а их людские потери исчислены в 130 человек. Большой потерей для родосцев стала смерть Феофилиска от ран, последовавшая на следующий день после сражения.

Полибий в подробностях описывает это сражение; конечно, цитата слишком велика, однако любой пересказ всегда уступает подлинному античному свидетельству, посему рассказ Полибия будет приведен практически целиком: «Враг подстерегал его (Филиппа. – Е. С.) с превосходящим количеством палубных судов… Филипп неожиданно для неприятеля снялся с якоря, тогда как Аттал предполагал, что он пробудет здесь дольше в занятиях над разработкою приисков. Отплыть внезапно побуждала Филиппа больше всего уверенность в том, что так ему удастся предупредить неприятеля и совершить остальной путь до Самоса уже беспрепятственно. Однако расчеты его совсем не оправдались, ибо Аттал и Феофилиск, как скоро заметили его отплытие, приступили к выполнению своего плана. Но так как они полагали, что Филипп, о чем сказано выше, дольше задержится на приисках, то выходили в море врозь. Тем не менее благодаря усиленной гребле они настигли неприятеля, причем Аттал ударил на правое крыло, ведшее перед, а Феофилиск – на левое. Застигнутый врасплох, Филипп дал сигнал к битве правому крылу и приказал оборотить корабли носами против неприятеля и со всею силою сразиться с ним; сам он с несколькими челнами отступил под прикрытие промежуточных островков и там выжидал исхода битвы. Число кораблей Филиппа, участвовавших в битве, доходило до пятидесяти трех палубных, сверх того, были открытые, да челноков вместе с пристами было сто пятьдесят. Неприятель имел шестьдесят пять судов, считая и византийские, сверх того три триемиолии и столько же трехпалубников… Начало сражения дано было с корабля Аттала; тотчас за ним, не дожидаясь приказа, вступили в бой с обеих сторон все прочие близстоявшие корабли. Аттал схватился с восьмипалубным судном, нанес ему в подводную часть меткий удар и наконец затопил его, невзирая на упорное сопротивление, оказанное противниками с корабельной палубы. Напротив, военачальнический десятипалубный корабль Филиппа сделался добычею неприятеля, чего никто не ожидал. Дело было так: корабль, когда на него набежала триемиолия, нанес ей сильный удар в середину туловища, ниже подворки верхнего ряда весел, и был захвачен ею, ибо кормчий был уже не в силах сдержать стремительное движение своего корабля. Судно повисло на десятипалубном корабле, который поэтому был стеснен в своих движениях до беспомощности. В таком положении на корабль напали два пятипалубника, пробили его с двух сторон и затопили как самое судно, так и находившихся на нем людей; в числе этих последних был и наварх Филиппа Демократ. В это самое время два брата, Дионисодор и Динократ, начальники кораблей у Аттала, попали тоже в трудное положение в морском деле: один – столкнувшись с семипалубным судном, другой – с восьмипалубным. При столкновении с восьмипалубным судном корабль Динократа получил повреждение в той части, которая была над поверхностью моря, потому что нос его был сильно поднят; со своей стороны Динократ пробил неприятельский восьмипалубник в подводной его части, но первое время никак не мог отделиться от него, хоть много раз и пытался повернуть свой корабль назад. Так как и македоняне дрались мужественно, то Динократ очутился в величайшей опасности. На помощь своему кораблю поспешил Аттал и нападением на неприятельский корабль разнял сцепившиеся суда. Динократ был спасен каким-то чудом, между тем как вся команда неприятельского судна пала в мужественной борьбе, а самое судно, опустелое, покинутое людьми, досталось в руки Аттала. Что касается Дионисодора, который с ожесточением устремился на врага, чтобы поразить его носом своего корабля, то ему не удалось даже нанести удар, и корабль его, пробегая мимо неприятеля, потерял правый ряд весел, изломались и подставки под башнями. Тотчас корабль со всех сторон был окружен врагами, и среди криков и шума погибла вместе с судном вся команда; только Дионисодор с двумя товарищами спасся вплавь на подоспевшую на помощь триемиолию… На прочих кораблях битва шла с равным успехом: насколько Филипп превосходил противника численностью челнов, настолько же многочисленнее были палубные суда у Аттала. На правом крыле Филиппа дела приняли такой оборот, что исход битвы оставался совершенно неизвестным; Аттал, напротив, имел больше оснований рассчитывать на победу. Что касается родосцев, то вначале по выходе из гавани они находились, как сказано выше, далеко от неприятеля, но суда их были гораздо быстрее неприятельских, и потому родосцев настигли задние корабли македонян. Сначала родосцы нападали на убегающие суда с кормы и ломали их весла; но когда корабли Филиппа начали оборачиваться на защиту сражающимся и запоздавшая в пути часть родосцев соединилась с Феофилиском, тогда оба флота, выстроенные в линию носами вперед, отважно пошли друг на друга, возбуждаемые звуками труб и криками. Если бы македоняне не поместили челнов между палубными судами, то морская битва была бы кончена легко и быстро; а этот строй мешал успеху родосцев во многих отношениях. Первая же схватка расстроила усвоенный вначале боевой порядок, и все сражались как попало. Поэтому родосцам трудно было пробиваться между неприятельских судов, поворачиваться с кораблями и вообще пользоваться своими преимуществами, между тем как челны то налегали на весла и задерживали движения их, то направляли удары на носы и кормы родосцев, чем мешали работе кормчих и гребцов. При столкновениях с неприятельскими судами на боевой линии родосцы прибегали к следующему приему: глубоко погружая передние части своих судов, они получали удары над водою, тогда как неприятельским судам причиняли непоправимые повреждения под водою. Однако такие случаи были редки, потому что македоняне, как только завязывалась правильная битва, храбро отбивались со своих палуб, и родосцы уклонялись от схватки с кораблями. Чаще они проходили между неприятельских судов, ломали весла их, а через то самые суда делали негодными; потом родосцы опять огибали их и нападали на одни суда с кормы, на другие – сбоку как раз в то время, как те оборачивались, или пробивали их, или всякий раз портили какую-нибудь из необходимых принадлежностей. Так-то сражаясь, родосцы уничтожили множество неприятельских кораблей… В битве больше всех отличились три пятипалубника родосцев: один военачальнический, на котором находился Феофилиск, другой – тот, которым командовал Филострат, и третий, на котором кормчим был Автолик, а начальником Никострат. Так этот последний корабль напал на неприятельский и в туловище его оставил свой нос; прободенный корабль затонул вместе с людьми, а Автолик и его товарищи, окруженные врагами, первое время, пока вода набиралась в корабль через носовую часть, храбро защищались, наконец Автолик был ранен и в вооружении бросился с корабля в море, и прочие воины пали в отважном бою. Подоспевший в это время с тремя пятипалубниками Феофилиск не мог спасти корабля, уже наполнившегося водою, но ему удалось пробить два неприятельских судна и воинов их сбросить в море. Вскоре столпились вокруг него многочисленные челны и палубные суда, причем Феофилиск потерял большую часть храбро сражавшихся воинов, а сам получил три раны и только с трудом после отчаянного сопротивления спас собственный корабль, когда Филострат оказал ему помощь и храбро вмешался в происходившую на месте битву. Вернувшись к своим кораблям, Феофилиск с новым жаром бросился на врага, ослабленный телом после ран, но еще с большею отвагою и смелостью в душе, чем прежде. Таким образом, происходило два морских сражения, вдали одно от другого, а именно: правое крыло Филиппа, согласно первоначальному плану постоянно державшееся вблизи берега, находилось недалеко от Азии, а левое сражалось с родосцами близ Хиоса, так как для оказания помощи задним кораблям крылу этому необходимо было обернуться… Однако на правом крыле решительный перевес одерживал Аттал и уже приближался к тем небольшим островам, у которых стоял на якоре Филипп в ожидании развязки. Но в это время Аттал заметил, что один из его пятипалубников находится вдали от места сражения, поврежденный неприятельским судном и им уже затопляемый; он поспешил к судну на помощь в сопровождении двух четырехпалубников. Когда неприятельское судно бежало, направляясь к суше, Аттал погнался за ним с чрезмерным рвением, увлекаемый желанием захватить корабль. Тогда Филипп, видя, что Аттал далеко отошел от своих, устремился на него с четырьмя пятипалубными и тремя полуторными судами и еще со стоявшими вблизи челнами, отрезал его от его собственного флота и тем вынудил пристать с кораблями к суше в большом страхе за свою жизнь. Вслед за сим царь вместе с корабельною командою бежал в Эрифры, а суда с царскими пожитками достались Филиппу. При этом Аттал употребил некоторую хитрость: великолепнейшие из царских пожитков он велел выбросить на корабельную палубу, и первые македоняне, подошедшие сюда в своих челноках, при виде множества кубков, пурпурных одежд и соответствующих принадлежностей к ним накинулись на эти предметы и не думали более о преследовании врага. Благодаря этому Аттал имел возможность благополучно укрыться в Эрифры, а Филипп, хотя в главном сражении потерпел большую неудачу, но, ободренный несчастным приключением с Атталом, снова появился на море, быстро собрал свои корабли и убеждал воинов не падать духом, потому что в морской битве победа осталась за ними. В самом деле, у воинов явилось подозрение, что Аттал погиб, основанное на том, что Филипп тянул за собою царское судно на канате. Только Дионисодор угадывал, что случилось с Атталом, поднял сигнал и созвал свои корабли. Быстро собрались к нему корабли, и Дионисодор отплыл беспрепятственно к якорным стоянкам, что в Азии. В то же самое время македоняне, сражавшиеся против родосцев и уже давно теснимые неприятелем, стали уходить с поля сражения, отступая частями и притом с таким видом, как будто они торопятся подать помощь собственным судам. Часть неприятельских кораблей родосцы потянули за собою, другую часть раньше пробили носами своих кораблей и отступили к Хиосу… В битве с Атталом Филипп потерял по одному кораблю десятипалубному, девяти-, семи– и шестипалубному, кроме того, десять крытых судов и три триемиолии, наконец, двадцать пять челнов вместе с командою. В сражении с родосцами потеряно крытых судов десять и около сорока челнов; два четырехпалубника и семь челнов с командою уведены неприятелем. У Аттала затоплены были одна триемиолия и два пятипалубника, и неприятелем захвачены два четырехпалубника и судно самого царя. Родосцы потеряли два пятипалубника и один трехпалубник, но ни одно судно их не попало в руки неприятеля. Из числа воинов пало родосцев около шестидесяти человек, Атталовых воинов – около семидесяти, тогда как Филипп потерял тысячи три македонян и до шести тысяч команды. В плен были взяты македонян и союзников тысячи две и до семисот человек неприятелей… Таков был конец морского сражения при Хиосе. Филипп присваивал победу себе на двояком основании: во-первых, потому что загнал Аттала на сушу и завладел его кораблем, во-вторых, потому что бросил якорь у так называемого Аргенна, то есть как бы утвердил стоянку на обломках кораблей. Согласно с этим вел себя Филипп на другой день, когда собрал корабельные обломки и велел поднять с поля битвы трупы, какие можно было еще распознать, дабы тем усилить видимость победы. Что сам он вовсе не считал себя победителем, в этом скоро изобличили его родосцы и Дионисодор. Так, на другой же день, когда царь был озабочен еще этими самыми мероприятиями, они условились между собою через вестников, пошли на царя и выстроили в боевую линию свои корабли, но должны были ни с чем отплыть обратно к Хиосу, потому что против них не вышел никто. Между тем Филипп, которому до сих пор не доводилось ни на суше, ни на море понести в одном деле такие потери людьми, был весьма огорчен случившимся, и мужество его сильно убавилось; только перед другими он старался всеми способами скрывать свое настроение, хотя при таком положении дела сохранить спокойствие духа было невозможно. Не говоря обо всем прочем, один вид того, что было после сражения, наводил ужас на всякого. Потери людьми были столь велики, что весь пролив тогда же, во время битвы, покрылся мертвыми телами, кровью, вооружением, обломками кораблей, а в следующие за сим дни можно было видеть все это беспорядочно нагроможденное кучами на морских берегах. Такое зрелище повергало в тяжелое смущение не одного Филиппа, но и всех македонян… Феофилиск на один день пережил битву и, написав о ней на родину, назначив на свое место военачальником Клеонея, скончался от полученных ран – доблестный боец с достойным умом. Не решись он предупредить Филиппа нападением, то в страхе перед отвагою царя все пропустили бы благоприятный момент. Теперь, начав войну, он вынудил родной город поднять оружие благовременно, вынудил и Аттала не медлить более и не тратить времени на военные приготовления, но смело начинать войну и идти в битву. Поэтому родосцы поступили справедливо, когда оказали ему и после смерти такие почести, которые возбуждали к борьбе за родину не современников только, но и потомков».

В морском бою при Ладе больше повезло македонянам – родосцы оказались без поддержки пергамцев, македонянами командовал тарентиец Гераклид – «злодей по природе», по характеристике Полибия; на его счету была такая проделка: явившись на Родос как бы изгнанным царем Филиппом за благожелательное отношение к родосцам, он дождался удобного случая и сжег родосский флот, доки и верфи, после чего бежал обратно к македонянам. Впрочем, несмотря на поражение при Ладе, родосцы, как и их противники, объявили о своей победе. Также тревожило, что македонцы заняли карийское побережье напротив Родоса (Перею), чем создали острову постоянную опасность. Восстановление пергамского и родосского флотов шло гораздо более быстрыми темпами, нежели у Филиппа.

Аттал решил втянуть в войну Рим, родосцы его поддержали. Вообще, отношения между союзниками были сложные: до «общей дружбы» против Филиппа их отношения были скорее прохладно-враждебными, нежели союзнически-дружественными, и, несмотря на общую войну против македонского царя, и Аттал и родосцы были уверены, что союзник «держит камень за пазухой», поэтому порой их общие военные действия являлись довольно странными – позволили Филиппу Абидос, например (родосцы послали на подмогу городу… один корабль) – потому что боялись излишне ослабить себя и усилить союзника. Был в этом и практический резон: Пергамское царство и Родосская республика были все же не особо крупными и могущественными государствами, так что любой опрометчивый ход мог тогда их просто погубить. Посему идея втянуть в войну на своей стороне Рим пришлась по вкусу обоим союзникам. Рим, правда, особо воевать с Македонией не хотел, поэтому просто предписал Филиппу возместить Пергаму и Родосу убытки и, для весомости выданного предписания, перевел к землям Филиппа один из своих флотов. Македонский царь тем временем начал войну с Афинами, и последние тут же призвали на подмогу египтян, пергамцев и родосцев. Правда, быстро среагировали только родосцы – однако тут-то и сказалось их уязвимое место, как верно отметил Павсаний: «Родосцы, сила которых заключалась в их флоте, не могли оказать помощи против македонских гоплитов». Союзники обратились к Риму, и тот, наконец, вступил в войну, в которой родосцам выпала доля бороться с македонским флотом; что характерно, отношения с Атталом сразу «потеплели». На счету родосцев в начале новой войны – захват нескольких военно-морских баз Филиппа на Эгейских островах, блокада вражеских гарнизонов на Самосе и Паросе и блестящий разгром базы в Халкиде при помощи римского флота. В дальнейшем родосцы тоже успешно действовали в составе объединенных флотов с римлянами и пергамцами (родосскими кораблями командовал Акесимброт); сами родосцы успешно блокировали флот Филиппа в Деметриаде.

Тем временем Антиох Третий, доселе воевавший с египтянами, напал на Пергамское царство, что заставило союзников распылить свои силы – Аттал покинул Грецию для защиты своего царства. Македоняне потеряли Эретрию, но отстояли Коринф. Аттал попросил римлян припугнуть Антиоха, что они и сделали, и царь, послав римлянам золотой венок весом в 246 фунтов с выражением признательности, вернулся воевать в Грецию. Зимой 198–197 гг. до н. э. состоялась неудачная попытка мирных переговоров, так как родосская Перея оставалась в руках македонцев. Наконец родосцы под командованием флотоводца Павсистрата выбили врага с карийского побережья при помощи греческих тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов, переброшенных туда в качестве десанта (центром боевых действий стала Стратоникея Карийская). Антиох произвел у малоазийского побережья демонстрацию своего флота из 300 кораблей, но ультиматум родосцев заставил его убраться оттуда. В 196 г. до н. э. военные действия прекратились, однако все участвовавшие в конфликте стороны [умершего Аттала сменил Эвмен Второй (197–160/59 гг. до н. э.)] бдительно присматривались к происходящему. Штенцель пишет: «Интересы римлян и Антиоха III тем временем должны были неминуемо столкнуться, и многие греческие государства, в том числе и Родос, ждали этого момента. Антиох уже захватил Эфес, превратив его в мощную военно-морскую базу, и закрепился на Геллеспонте, восстановив Лисимахию на европейском берегу пролива». Захватить Эфес ему, кстати говоря, помогли родосцы, как о том пишет Секст Юлий Фронтин (ок. 30-103 гг. н. э.) в своем трактате «Стратегемы»: «Антиох в войне против Эфеса приказал родосцам, находившимся в его войске, напасть ночью с большим шумом на гавань. Когда вся масса толпой устремилась сюда и прочие укрепления остались без защитников, он сам подступил с другой стороны и взял город».

В 192 г. Антиох вошел в Грецию, стремясь якобы избавить ее от римского деспотизма; его флотом командовал родосец Поликсенид (в общей сложности он служил навархом Антиоха 30 лет, а в одном сухопутном сражении был начальником 2000 критян), а советником был разбитый римлянами Ганнибал. Есть сведения о соглашениях сирийского царя с родосцами, датируемых этим годом, однако в итоге родосцы выступили против него. В следующем году римляне выбили его из Греции. Родосский флот, ведомый Павсистратом, соединился с римским; Поликсенид был не лучшего мнения об обоих флотах, поэтому легкомысленно допустил их соединение и был разбит при Кисской бухте и затем блокирован в гавани Эфеса.

Однако он реабилитировал свой промах блестяще задуманной и осуществленной операцией против соотечественников, о чем подробно рассказывает Август Штенцель: «Весной 190 г. [до н. э.] родосцы отправили на север 36 кораблей под командованием Павсистрата, а Ливий вышел со всем своим флотом и частью флота Эвмена к Геллеспонту, где намеревался разрушить ряд укреплений противника и расчистить дорогу для римской армии – несколько преждевременно, поскольку ей предстояло воспользоваться этим маршрутом не раньше чем через год. Родос остался без поддержки союзников, один на один против всего сирийского флота. Поликсенид воспользовался этим и решил заманить родосский флот в ловушку. Он сделал вид, что готов предать Антиоха и предложил Павсистрату через посредника передать Родосу ту часть сирийского флота, которой он командовал, в обмен на прощение и право возвратиться на Родос. В качестве гарантии Поликсенид подписал письменное обязательство в присутствии доверенных лиц Павсистрата. Павсистрат поверил ему. Родосский флот в это время базировался на Самосе, в гавани Панорма, откуда продолжал следить за Эфесом. Ливий и Аппиан сообщают, что истинные планы Поликсенида были выданы Павсистрату одним из пленных эфесян, но тот не придал этой информации должного значения или не успел ее проверить. Поликсенид действительно вытащил большую часть своих судов на берег около Эфеса, якобы для ремонта, и этим усыпил бдительность Павсистрата. У него было 70 катафрактов и несколько десятков легких судов против 27 родосских кораблей, кроме того он заключил союз с пиратом Никандром, который должен был ночью высадить своих людей у Панорма. Сирийский флот появился у входа в бухту на рассвете. Для родосцев это было полной неожиданностью, однако они быстро оправились от шока. Расположенные по обеим сторонам бухты береговые батареи – снятые с судов метательные машины – открыли огонь по сирийским судам. Было еще темно, когда пираты Никандра напали на родосцев с суши. Те, вероятно, приняли их за гоплитов Антиоха и пришли в полное замешательство. Павсистрат попытался вырваться из бухты с оставшимися кораблями – к тому времени около двадцати его судов уже были захвачены противником на берегу либо у выхода из бухты. Его собственный флагман был окружен и протаранен тремя сирийскими квинкриремами, сам Павсистрат погиб в самом начале прорыва. Выйти из бухты удалось только пяти родосским и двум союзным косским кораблям, которые прорвали строй противника, отпугнув его огненными снарядами (изобретением Павсистрата)».

После этой неудачи родосцы довольно оперативно восстановили свой военный флот и в конце того же года отплатили сирийцам, разгромив пополнение их флота, ведомое из Финикии Ганнибалом, при малоазийском городе Сиде. Интересно отметить, что деятельность Ганнибала в качестве флотоводца царя Антиоха практически не освещена (исследователь Г. Бенгтсон вообще относится к ней критически, отмечая, что Ганнибаловы «способности, безусловно, нашли бы лучшее применение в войне на суше»), затемненная его войной с римлянами, а напрасно, поскольку он был не только сухопутный стратег, но и морской, что неудивительно ввиду того, что Карфаген был сильной морской державой. Фронтин, в частности, пишет: «Ганнибал подучил царя Антиоха бросать на неприятельские корабли сосуды, полные змей; страх перед ними мешал солдатам сражаться и выполнять корабельную службу». Однако бой с родосцами он проиграл. В деле участвовали 36 родосских кораблей под командованием нового флотоводца Эвдама с подчиненным ему Памфилидом. Им противостояли 37 кораблей Ганнибала. Штенцель пишет: «Родосцы встретили Ганнибала у мыса Сиде. Несмотря на то что они высылали вперед разведочные суда, встреча была неожиданной – оба флота шли в походном строю… Ганнибал первым перестроил свой флот из походного порядка в боевой. Сам он находился на левом фланге, его правым флангом, ближе к берегу, командовал Аполлоний. Чтобы предотвратить окружение родосского флота и дать ему время перестроиться, Эвдам решился на смелый шаг – его флагман и четыре корабля сопровождения покинули строй и атаковали левый фланг противника. Родосцы имели преимущество в скорости и маневренности, их команды были лучше обучены, и сама конструкция их квадрирем давала им преимущество при лобовой таранной атаке. В первые же минуты боя одна из сирийских „семерок“ на правом фланге была выведена из строя таранным ударом и захвачена, несколько вражеских кораблей лишились весел – более маневренные родосцы обламывали их таранами, прорываясь сквозь строй противника. Через некоторое время правый фланг сирийцев дрогнул и обратился в бегство. Эвдам был почти окружен отрядом самого Ганнибала, но спас свой корабль, дав сигнал флоту собраться вокруг флагмана (родосцы разработали надежную систему сигналов – Эвдам продолжал давать сигналы кораблям резерва и Памфилиду, командовавшему центром, даже в тот момент, когда его собственный отряд уже вырвался вперед и атаковал левый фланг Ганнибала). Подоспевшие с левого фланга, уже обратившие противника в бегство родосские суда едва не окружили самого Ганнибала, и тот вынужден был дать сигнал к отступлению. Его искалеченный гигантский флагман был взят на буксир, …двадцать наименее поврежденных сирийских кораблей прикрывали отход. Родосцы замерли, наблюдая это великолепное зрелище, однако сил преследовать противника у них уже не было, а их собственный флагман тоже получил большие повреждения. Флот Ганнибала был потрепан настолько, что уже не смог выйти в море до самого конца войны».

Ганнибал с остатками флота укрылся в ликийском городе Патары. Оставалось разбить укрепившегося в Эфесе Поликсенида, что римляне в союзе с родосцами прекрасно и осуществили, причем заслуга победы наиболее принадлежала именно смелым маневрам родосца Эвдама, сразу выбившего флагманский корабль врага и сжегшего несколько судов сирийцев при помощи огненных снарядов Павсистрата. Поликсенид с остатками своего флота пытался морем пойти на соединение с Ганнибалом в Патары, однако, прознав о том, что поблизости крейсируют родосские корабли, бросил свои суда и стал спасаться по суше. Война практически закончилась, Антиох выдал 50 своих кораблей, укрывшихся в Патарах (римляне сожгли их), подписал продиктованные Римом условия мира, а его помощники – Ганнибал и Поликсенид – бежали в разные стороны; при этом Фронтин пишет, как Ганнибал был отдален от Антиоха: «Римские послы, направленные к царю Антиоху, который держал при себе Ганнибала уже после поражения карфагенян и проводил его планы против римлян, вели с ним частые беседы. Этим они достигли того, что царь стал относиться с подозрением к человеку, который до этого был ему очень близок и полезен своей хитростью и военным опытом». Впрочем, не надо забывать, что здесь изложена точка зрения римлянина, который не мог не быть тенденциозен. По крайней мере, Антиох, зная, что Рим потребует выдачи Ганнибала, не предал его им, но заранее предупредил карфагенянина, и тот успел спастись на Крит. В знак своей победы родосцы воздвигли знаменитую статую Ники Самофракийской – крылатой богини победы, стоящей как бы на носу корабля. Территориально родосцы приобрели от этой войны Ликию и Карию, дарованные им Римом, правда, ненадолго – Ликия постоянно восставала против своих вековечных врагов, а в 168 или 169 г. до н. э. римляне под предлогом претензии к поддержке родосцами македонского царя Персея забрали свой «подарок» назад. Увы, победить своих бывших союзников – римлян – родосцам было не под силу. Медленно, но верно Рим подмял под себя все эллинистические царства, междоусобные войны диадохов – наследников империи Александра Великого – ушли в прошлое.

В 155–154 гг. до н. э. родосцы помогли Атталу Второму нанести поражение Прусию Второму Вифинскому. Вообще, Аттал Второй, равно выдающийся воин и дипломат, завязал дружеские отношения со многими державами, в т. ч. и родосской республикой. Закат родосской морской славы был красив: в войне против Митридата Понтийского именно родосцы остановили его кровавое продвижение по Малой Азии у карийского города Минда (недалеко от Галикарнаса, 88 г. до н. э.). Флот Митридата был многочисленнее, но качество кораблей и моряков не могло сравниться с родосскими. Ранее упоминалось, что, когда Митридат устроил свою знаменитую «эфесскую вечерню» (избиение 80-150 тысяч римлян и италиков в Малой Азии), Родос взял под защиту немногих спасшихся от резни. Царь понтийский решил покарать родосцев и высадился на острове близ столицы (помешать ему не смогли), и, в сущности, повторилась история осады времен Полиоркета, только закончилась она быстрее – Митридат пытался сначала взять город с моря, но родосцы уничтожили его осадные приспособления и отбили атаку на акрополь. Интересен факт проявленного свирепым царем благородства: некий Леоник, спасший жизнь царя, попал в плен к родосцам, и Митридат согласился выменять его одного на всех прежде плененных им родосцев, предпочтя осложнить свое военное положение упреку в неблагодарности. В итоге родосцы заставили царя уйти (хотя сам он объявил, что ему повелела снять осаду явившаяся лично богиня Исида), после чего регулярно помогали римлянам (в частности, Лукуллу) бить Митридата на море, за что Сулла даже вернул им Карию и Ликию. Но было очевидно, что Родос – всего лишь игрушка в руках Рима.

В эпоху гражданских войн поздней Римской республики родосцы регулярно просчитывались с тем, какую сторону поддержать. Вначале они поддерживали Помпея Великого, составив ядро его флота, но после катастрофы в Адриатике в 48 г. до н. э., когда Цезарь милостиво разрешил уцелевшим после бури родосцам вернуться домой, симпатии островитян начали склоняться на сторону Юлия, который уже тогда не был для Родоса чужим: Светоний рассказывает о том, что молодой Цезарь плыл именно на Родос, чтобы поучиться красноречию у знаменитого местного оратора Аполлония Молона (о нем – ниже), когда попал в плен к пиратам. Кембриджский историк Родоса Сэсил Торр в своем капитальном труде «Rhodes in Ancient times» утверждает, что именно при помощи родосских кораблей он, после уплаты выкупа, настиг и покарал захвативших его морских разбойников, хотя Светоний об этом молчит, а Плутарх прямо указывает об организации карательной экспедиции из Милета: «[Цезарь] у острова Фармакуссы был захвачен в плен пиратами, которые уже тогда имели большой флот и с помощью своих бесчисленных кораблей властвовали над морем. Когда пираты потребовали у него выкуп в 20 талантов, Цезарь рассмеялся, заявив, что они не знают, кого захватили в плен, и сам предложил дать им 50 талантов. Затем, разослав своих людей в различные города за деньгами, он остался среди этих свирепых киликийцев с одним только другом и двумя слугами; несмотря на это, он вел себя так высокомерно, что всякий раз, собираясь отдохнуть, посылал приказать пиратам, чтобы те не шумели. 38 дней пробыл он у пиратов, ведя себя так, как если бы они были его телохранителями, а не он их пленником, и без малейшего страха забавлялся и шутил с ними. Он писал поэмы и речи, декламировал их пиратам и тех, кто не выражал своего восхищения, называл в лицо неучами и варварами, часто со смехом угрожая повесить их. Те же охотно выслушивали эти вольные речи, видя в них проявление благодушия и шутливости. Однако, как только прибыли выкупные деньги из Милета и Цезарь, выплатив их, был освобожден, он тотчас снарядил корабли и вышел из милетской гавани против пиратов. Он застал их еще стоящими на якоре у острова и захватил в плен большую часть из них. Захваченные богатства он взял себе в качестве добычи, а людей заключил в тюрьму в Пергаме. Сам он отправился к Юнку, наместнику Азии, находя, что тому, как претору, надлежит наказать взятых в плен пиратов. Однако Юнк, смотревший с завистью на захваченные деньги (ибо их было немало), заявил, что займется рассмотрением дела пленников, когда у него будет время; тогда Цезарь, распрощавшись с ним, направился в Пергам, приказал вывести пиратов и всех до единого распять, как он часто предсказывал им на острове, когда они считали его слова шуткой… [После этого] Цезарь сначала отправился на Родос, в школу Аполлония, сына Молона, у которого учился и Цицерон и который славился не только ораторским искусством, но и своими нравственными достоинствами». А вот что пишет Светоний о том же сюжете: «[Цезарь] решил уехать на Родос, чтобы скрыться от недругов и чтобы воспользоваться досугом и отдыхом для занятий с Аполлонием Молоном, знаменитым в то время учителем красноречия. Во время этого переезда, уже в зимнюю пору, он возле острова Фармакуссы попался в руки пиратам и, к великому своему негодованию, оставался у них в плену около сорока дней. При нем были только врач и двое служителей: остальных спутников и рабов он сразу разослал за деньгами для выкупа. Но когда, наконец, он выплатил пиратам пятьдесят талантов и был высажен на берег, то без промедления собрал флот, погнался за ними по пятам, захватил их и казнил той самой казнью, какой не раз, шутя, им грозил. Окрестные области опустошал в это время Митридат; чтобы не показаться безучастным к бедствиям союзников, Цезарь покинул Родос, цель своей поездки, переправился в Азию, собрал вспомогательный отряд и выгнал из провинции царского военачальника, удержав этим в повиновении колеблющиеся и нерешительные общины… Даже во мщении обнаруживал он свою природную мягкость. Пиратам, у которых он был в плену, он поклялся, что они у него умрут на кресте, но когда он их захватил, то приказал сперва их заколоть и лишь потом распять». Поэтому оставим сообщение о родосских кораблях, помогших Цезарю, на совести Торра, который хоть и, бесспорно, добротный историк, но иногда ошибающийся (к примеру, он уменьшил число родосских кораблей, с которыми Цезарь прибыл в Александрию, со 100 до 10, хотя первоисточник – записки самого Юлия – прямо говорят о сотне кораблей; об этом чуть ниже).

Но все это – события более раннего времени, а у нас речь идет о гражданской войне.

Итак, благосклонность Цезаря к враждебным родосским морякам не помешала им вновь воевать за Помпея при Фарсале (кстати, как указывает Сэсил Торр, Помпей бежал после фарсальского разгрома на Лесбос именно на родосском корабле). Об удалении родосского флота после Фарсальской битвы косвенно свидетельствует Цицерон в трактате «О дивинации», где к скептически настроенному автору как бы обращается его брат Квинт со следующими словами: «Когда Г. Копоний, очень умный и образованный человек, в должности пропретора командуя родосским флотом, прибыл к тебе в Диррахий, он сообщил тебе, что некий гребец с квинкеремы родосцев пророчествовал, что менее чем через тридцать дней Греция будет залита кровью, Диррахий будет разграблен, вы будете грузиться на корабли, чтобы бежать, и бегущие увидят позади себя печальное зрелище пожаров. Но родосскому флоту будет дано в скором времени вернуться домой. Тогда не только ты встревожился, но и М. Варрона и М. Катона, которые тогда там были, людей ученых, охватил сильный страх. Спустя немного дней к вам прибыл Лабиен, бежавший после поражения при Фарсале, и сообщил об уничтожении армии Помпея. А вскоре сбылись и остальные части пророчества: были разграблены зерновые амбары, и все дороги и тропы были усыпаны зерном. И вы в сильном страхе должны были грузиться на корабли. А ночью, глядя на город, вы могли увидеть пылающие грузовые суда, подожженные воинами, которые не хотели следовать за вами. Наконец, покинутые родосским флотом, вы убедились, что пророчество было верным». Так что после Фарсальской битвы родосцы окончательно перешли на сторону Цезаря, изгнали с острова сунувшихся было туда разгромленных помпеянцев, и именно на родосских кораблях Цезарь прибыл в Александрию (в своих записках он говорит о сотне родосских кораблей). Они служили Юлию верой и правдой и в тяжкое для него «Александрийское сидение», и в Канопском устье Нила (где родосский флотоводец, не названный Торром, погиб вместе со своим кораблем), и в Африканской кампании. По смерти Цезаря верные его памяти родосцы дали корабли неустойчивому цезарианцу Долабелле, но отказали в них убийцам Цезаря Бруту и Кассию. Переговоры в Минде завершились безрезультатно, состоялись две морские битвы. Родосцы сражались доблестно и отчаянно, но проиграли. Кассий осадил столицу острова, в которой в тот момент был недостаток продовольствия, и в результате предательства (ворота открыли то ли проримская партия, то ли испуганные голодом морально неустойчивые жители) римляне вошли в город. Итог известен – казни и всеобщее разграбление. После поражения цезареубийц под Филиппами Кассий Пармен вывел из родосских гаваней все корабли, какие смог, а остальные сжег, пощадив только некий священный корабль. Теперь Родос не мог никого поддерживать просто физически… Антоний после победы над Брутом и Кассием передал под владычество Родоса несколько довольно отдаленных от него островов – Андрос, Тенос и Наксос – в качестве компенсации за разбой Кассия, однако родосцы столь рьяно ринулись выжимать соки из своих новых приобретений, что Антоний забрал свой дар обратно. Так, причем вполне предсказуемо, завершились для острова политические игры с Римом.

Потеряв фактически политическую самостоятельность в 160-е гг. до н. э., Родос вынужден был отличиться только на мирном поприще, что у него получилось, в принципе, неплохо, ибо культурные традиции, заложенные в начале эллинистической эпохи, не заглохли и при римлянах. О философии и искусстве античного Родоса – наш следующий разговор.

Глава 4. Философия и искусство античного Родоса

«Много достопамятных людей произошло с Родоса, – читаем мы у Страбона. – Полководцы и атлеты; среди них были предки философа Панеция; из государственных людей, риторов и философов назовем самого Панеция, Стратокла, перипатетика Андроника и стоика Леонида; из еще ранее живших – Праксифана, Иеронима и Эвдема. Посидоний занимал на Родосе государственные должности и преподавал там философию, хотя и был родом из Апамеи в Сирии, так же как Аполлоний Малак и Молон, которые были родом из Алабанд, ученики ритора Менекла… И поэт Писандр, автор „Гераклеи“, тоже был родосцем, и грамматик Симмий, и в мое время Аристокл. Что же касается Дионисия Фракийского и Аполлония, автора „Аргонавтики“, то хотя они были александрийцами, но назывались родосцами».

Список Страбона еще будет, несомненно, дополнен ниже, однако начать обозрение культурно-научной жизни античного Родоса хотелось бы с философии – царицы наук. О том, как высоко ценились философские познания на Родосе, свидетельствует Витрувий: «Когда последователь Сократа, философ Аристипп, выброшенный после кораблекрушения на берег острова Родос, заметил вычерченные там геометрические фигуры, он, говорят, воскликнул, обращаясь к своим спутникам: „Не отчаивайтесь! Я вижу следы людей“». С этими словами он направился в город Родос и вошел прямо в гимнасий, где за свои философические рассуждения был награжден такими дарами, что не только себя самого обеспечил, но и тем, кто был вместе с ним, раздобыл и одежду и все прочее, необходимое для удовлетворения жизненных потребностей. Когда же его спутники захотели вернуться на родину и спросили его, не желает ли он что-нибудь передать домой, то он поручил им сказать следующее: «Надо снабжать детей таким имуществом и давать им на дорогу то, что может выплыть вместе с ними даже после кораблекрушения. Ибо истинная помощь в жизни – то, чему не могут повредить ни невзгоды судьбы, ни государственные перевороты, ни опустошения войны». А развивавший эту мысль Теофраст, убеждая, что лучше быть ученым, чем полагаться на свои деньги, утверждал так: «Ученый – единственный из всех не бывает ни иностранцем в чужой земле, ни – при потере родных и близких – лишенным друзей, но во всяком городе он гражданин и может безбоязненно презирать удары судьбы. И, наоборот, кто думает, что он защищен оградой не учености, а удачи, тот, идя по скользкому пути, сталкивается не с устойчивой, но с неверной жизнью». Не расходится с этим и Эпикур, говоря: «Не многое мудрым уделила судьба, но однако то, что важнее и необходимее всего: руководиться указаниями духа и разума „…Ведь все дары судьбы могут быть легко ею отняты; внедренные же в умы знания никогда не изменяют, но непоколебимо остаются до самого конца жизни“».

С седой древности дошло до нас имя родосской женщины-философа Миро. Эвдем Родосский, упомянутый Страбоном, признан в истории философии одним из выдающихся учеников Аристотеля. Возможно, он помогал ему в написании его «Метафизики», а в корпусе сохранившихся сочинений Аристотеля фигурирует «Эвдемова этика» – как полагает А. С. Богомолов, «лекции Эвдема, читанные в соответствии с принципами Аристотеля, но содержащие некоторые отклонения». Он занимался популяризаторством идей учителя, не сохраняя его, однако, в природной чистоте, занимался историей наук (среди его фрагментарно сохранившихся сочинений – «История геометрии», «История арифметики», «История астрономии» – первое сочинение подобного рода, «История теологических наук», «Разыскания о божественном»), уделял много внимания вопросам логики и этики, также был видным медиком. По Эвдему, высшее блаженство есть созерцание как познание Бога. Малоизвестен Эпименид; родосцем был и историк философии Антисфен (тезка известнейшего киника). Однако два наиболее ярких представителя родосской философии – упомянутые Страбоном Панеций (ок. 185–110 гг. до н. э.) и его ученик Посидоний (135-51 гг. до н. э.), сочинения которых весьма плохо сохранились. Оба они принадлежали к так называемой Средней Стое и, можно сказать уверенно, «привили» стоическое учение римлянам – недаром оба одно время философствовали в Риме. Панеций был другом полководца Сципиона Младшего (185–129 гг. до н. э.), о чем свидетельствует Плутарх: «Сенат в третий раз отправил его (т. е. Сципиона. – Е. С.) объехать народы, города и царства, чтобы посмотреть, как выразился Клитомах, „кто из людей беззаконствует, кто наблюдает в них правду“. Он приехал в Александрию, сошел с корабля и пошел по городу, накинув плащ на голову, а александрийцы бежали следом и просили открыться – им хотелось увидеть его лицо; он открыл лицо, и они приветствовали его криком и рукоплесканием. Царь с трудом мог поспевать за ним на ходу, потому что был ленив и изнежен; и Сципион шепнул на ухо Панетию: „Вот какую услугу оказали мы александрийцам нашей поездкой: дали им посмотреть, как их царь пешком ходит!“ Этот философ Панеций ездил при нем как друг, и еще с ним было пятеро рабов». Посидоний также, по свидетельству Страбона, «…был другом Помпея» (106-48 гг. до н. э.), хотя и не учил его, как об этом часто пишут. Плутарх пишет, что, разбив Митридата, Помпей привел «…в порядок азиатские дела [и]… с необычайной пышностью направился в обратный путь (т. е. в Рим – Е. С.)… На Родосе он слушал выступления всех софистов и подарил каждому по таланту. Посидоний записал свою лекцию об изобретении вообще, читанную им в присутствии Помпея и направленную против ритора Гермагора». Кого Посидоний учил, так это Цицерона (106-43 гг. до н. э.), который также учился у Аполлония Молона. Плутарх пишет, что, пройдя обучение у академиков (т. е. последователей Платона) Филона и Антиоха Аскалонского и азиатских ораторов Ксенокла, Дионисия и Мениппа, он прибыл на Родос и учился «…у оратора Аполлония, сына Молона, и философа Посидония. Рассказывают, что Аполлоний, не понимавший латинской речи, попросил Цицерона говорить во время их занятий по-гречески. Тот охотно последовал приглашению, полагая, что так лучше будут исправлены его ошибки. Когда он произнес свою речь, все были поражены и стали состязаться друг с другом в похвалах, Аполлоний же слушал его с видом далеко не веселым и по окончании речи долго сидел в задумчивости; видя же огорчение Цицерона, сказал ему: „Тебя, Цицерон, я хвалю и удивляюсь тебе, но жалею о судьбе Эллады, воочию убеждаясь, что единственное из прекрасного, оставшееся еще у нас, – образованность и красноречие, – и то благодаря тебе сделалось достоянием римлян“». Есть у нас и свидетельство самого Цицерона, который писал: «Я приехал на Родос брать у Молона уроки ораторского искусства. Это одаренный оратор, выдающийся писатель и человек, отличающийся тонкостью суждения. Учит он с умом, и занятия его пользуются вполне заслуженным успехом». Как было упомянуто ранее, молодой Цезарь также хотел учиться у Молона красноречию, однако сначала ему помешало приключение с пиратами, а после его благополучного завершения Юлию все равно пришлось быстро покинуть Родос, чтоб принять участие в Митридатовой войне. Идеал стоика, пришедшийся весьма по вкусу суровым и мужественным римлянам, – бесстрашный и бесстрастный мудрец, добрый, бескорыстный, живущий «не мудрствуя лукаво», бедный [по крайней мере, так считалось в Древней Стое, основанной Зеноном Китионским (м. 346–333 – м. 264–262 гг. до н. э.) – разорившимся купцом и иными битыми жизнью людьми; поздний стоицизм от этого отошел]; 4 добродетели стоиков – благоразумие, умеренность, справедливость и мужество; их установка – блаженное состояние души, независимо от того, что происходит с телом; внутренне свободный раб более счастлив обуреваемого страстями богача.

Но вернемся конкретно к родосским стоикам. Учение Панеция и Посидония рассматривается как смесь стоицизма с платонизмом и аристотелизмом. Панеций учил о вечности мира, отрицая астрологию (Цицерон в своих философских трактатах «О природе богов» и «О дивинации» высоко ценит Панеция за его критику суеверия и астрологии и называет его не иначе как «князь стоиков»), и призывал ввиду неравенства людей, врожденного и социального, жить согласно данным природой началам, развивая данные ею же способности. Веруя в божество как мировой огонь и душу вселенной, не вмешивающуюся в человеческие дела, он отвергал греческих богов как вымысел и не верил в бессмертие души. В Риме, где Панеций жил около 15 лет начиная с 146 г. до н. э., его учениками стали племянник Сципиона Квинт Элий Туберон, Луций Муций Сцевола и Луций Элий Стилон; среди его родосских учеников известны Гекатон, Платон (тезка велемудрого) и Стратокл. Его самый выдающийся ученик Посидоний, слушавший его, когда Панеций переехал из Рима в Афины, напротив, срастив философию с религией, доверял астрологии и ворожбе и чаял огненного конца мира – но при этом сочетал глубокое и научное понимание природных явлений. Он вычислил земную окружность в 180 000 стадиев, ошибившись всего на пятую часть от истинной цифры, объяснил суточные, месячные и годовые движения вод океана влиянием Луны и т. д.; он признавал безупречность гелиоцентрической системы Аристарха Самосского, на много веков предвосхитившей систему Коперника, и, признавая шаровидность земли, выдвинул предположение о возможности достижения Индии, плывя на запад – предвосхитив замысел Колумба. На Родосе он сконструировал планетарий, восхитивший Цицерона: тот так свидетельствует об этом чуде науки и механики в своем трактате «О природе богов»: «Если бы кто-нибудь привез в Скифию или Британию тот шар (sphaera), что недавно изготовил наш друг Посидоний, шар, отдельные обороты которого воспроизводят то, что происходит на небе с Солнцем, Луной и 5 планетами в разные дни и ночи, то кто в этих варварских странах усомнился бы, что это шар – произведение совершенного рассудка?» Вообще, Цицерон высоко ценил своего учителя, часто называл его другом, хотя как-то раз вынес ему порицание в трактате «О судьбе» за то, что тот несколько перемудрил в этом вопросе. Бывали у Посидония промахи и в смысле географических расчетов, за что в его адрес резко отозвался географ Страбон: «Я не представляю себе, как можно доверять Посидонию в отношении неизвестного (о чем он не может сказать ничего правдоподобного), если он и об известном-то говорит так неразумно». Посидоний много путешествовал, делая как ценные наблюдения для своей научной деятельности, так и просто отмечая интересные и необычные явления вроде бальзамирования галлами голов их умерших вождей. Пришлось ему послужить и послом в Риме, где он хлопотал о помощи против царя Митридата. В философском плане Посидоний учил о бессмертии разума и признавал единого Бога – творца вселенной; отринув, подобно своему учителю Панецию, народных греческих богов, он, тем не менее, поместил на их место демонов и божеств светил. Фатализм философа обнаружился в признании им силы рока, неотвратимого ввиду расположения светил. Душа бессмертна, после земной жизни возвращается в эфир, проходит очищение, какое-то время пребывает в блаженном состоянии в лунном Элизии, после чего вновь воплощается.

Однако следует оговориться, что вышеприведенный анализ философско-религиозных воззрений Посидония есть не что иное, как обобщающая реконструкция, более или менее удачная. И если она согласуется со многими исследованиями по истории философии, это не значит, что она – истина в последней инстанции. Замечательно написал Пьер Левек в своей работе «Эллинистический мир»: «Труды Посидония настолько плохо сохранились, что его интерпретировали в самых различных направлениях. Ему приписывали мистическую эсхатологию, которую он якобы позаимствовал у неопифагорейцев. Синтез стоицизма и пифагореизма, который он якобы выработал, пытались найти и в „Сне Сципиона“ Цицерона, и в эсхатологических мифах шестой книги „Энеиды“, и в трактатах Плутарха „О лице, которое мы видим на Луне“. Эта теория не подтверждается сохранившимися фрагментами. Правильнее искать глубину его мыслей в мировой симпатии, столь дорогой ранним стоикам». Впрочем, насчет «Сна Сципиона» не все авторы столь категоричны. Практически общепризнано, что Марк Туллий Цицерон в заключении своего произведения «О государстве», как раз известном как «Сон Сципиона» (или «Сновидение Сципиона»), воспроизвел (несомненно, в угодном и подходящем ему виде) мысли своего учителя, Посидония Родосского (см., напр., Ф. Зелинский «Религия эллинизма»: «Мысли это Посидония, слова – Цицерона… Благодаря его красноречивому изложению эсхатология родосского философа овладела умами Запада и уже не выпускала их никогда: рай Посидония – это ведь также и рай Данте, полтора тысячелетия ни в чем его не изменили»). Кстати, немецкий ученый Г. Дильс полагает, что Цицерон передал потомству «…неясную мысль великого Посидония о печатании подвижными буквами», впервые выдвинув тем самым идею книгопечатания.

На почве исторической науки Посидоний подвизался как продолжатель «Всемирной истории» Полибия. Известно, что он разрабатывал вопросы военной тактики, географии, космологии. В общественно-политических вопросах Посидоний выказал себя другом римлян и апологетом их захватнической деятельности с точки зрения своей стоической философии, что, конечно же, делает ему мало чести, поскольку эти его тезисы отдают скорее беспринципным приспособленчеством, нежели искренней убежденностью. Короче говоря, Римскую империю он расценивал как стоическое братство людей – коль скоро она подчинила себе все народы мира, а законы ее – как отражение божественного космического порядка, обязательные для соблюдения всеми людьми, в чем и заключается их предназначение на этой земле. Оставим этот политес на совести хитроумного сирийского грека и вернемся, собственно, к философии. Из недр стоической школы Посидония, основанной им в 97 г. до н. э., в первой половине I в. до н. э. вышло значительное и солидное сочинение по истории философии «Древние изречения», впоследствии, к несчастью, утраченное, однако цитированное Цицероном, Варроном и иными писателями и философами. Античный мраморный бюст Посидония хранится в археологическом музее Родоса. Из учеников Посидония известны его внук Ясон, наследовавший ему в руководстве его философской школой, и некий Леонид. Также стоиком был Пифагор Родосский.

Но из философских школ древности не только стоицизм был представлен на острове. Одно время на острове преподавал киник Бион Борисфенский (IV в. до н. э.), о чем так свидетельствует Диоген Лаэртский: «В бытность свою на Родосе он учил философии афинян, приезжавших туда учиться риторике; на вопрос, почему он это делает, он отвечал: „Как я могу продавать ячмень, если привез пшеницу?“ …Он любил роскошную жизнь и поэтому часто переезжал из города в город, пускаясь иной раз даже на хитрость. Так, приехав на Родос, он уговорил матросов переодеться его учениками и следовать за ним; в их сопровождении он вошел в гимнасий и привлек к себе всеобщее внимание». Представителями школы перипатетиков на Родосе были кроме упомянутого ранее Эвдема Праксифан, ученик Теофраста (ученика Аристотеля), и Иероним, склонявшийся также к эпикуреизму, историк литературы и автор биографий поэтов; «чистым» эпикурейцем на Родосе был Евкратид. Скептицизм Пиррона представлял Николох Родосский, ученик Птолемея Киренского и Тимона Флиунтского. Мелантий примыкал к академикам, а совсем в позднее время неоплатоник Антоний Родосский сопровождал Порфирия из Греции в Рим в 263 г. н. э., когда тот отправился к Плотину.

Продолжая разговор о родосской философии, отметим, что Андроник из Родоса в 70-50-е гг. до н. э. возглавлял перипатетическую школу в Афинах и, судя по всему, первый ввел термин «метафизика» по отношению к определенной части творений Аристотеля (правда, здесь искать заоблачной мудрости в этом слове ни к чему – просто эти труды располагались в корпусе Аристотелевых сочинений после «Физики», ибо «мета» с греческого – «после»…). Сейчас на Родосе, недалеко от древнего стадиона и храма Аполлона Пифийского, показывают небольшой отреставрированный итальянцами одеон, говоря, что это и есть место философских заседаний и прений. Не исключено, что это и так, хотя, с другой стороны, этот же археологический объект выдают за место деятельности родосской школы ораторов, основанной в 324 г. до н. э. афинским оратором Эсхином. Возможны два варианта: либо в одном из двух утверждений (не исключено, что и в обоих) содержится ошибка, либо в одном и том же месте собирались и ораторы, и философы, поскольку в Древнем мире обе отрасли – и философия, и риторика – были теснейшим образом связаны между собой, ибо последняя несомненно зависела от логики, а по утверждению тех же стоиков, например, логика являлась одной из трех составляющих философии наряду с физикой и этикой. Кстати говоря, учитель Страбона по риторике Аристодем имел две собственные школы – в Нисе и на Родосе – и еще умудрялся при этом в Риме учить сыновей Помпея грамматике.

Завершить философский раздел хотелось бы упоминанием о пребывании на острове знаменитого Аполлония Тианского (вторая половина I в. н. э.) – странствовавшего философа-неопифагорейца, которому приходилось ради хлеба насущного морочить головы простаков низкопробными чудесами. В учении Аполлония были интересные и достойные моменты – в частности, он считал, что главной задачей философии является почитание единого Бога, Творца мира и человека; последний, освобождаясь от земных страстей, должен подниматься к Богу через религиозное самоусовершенствование. Только вот помочь ему в этом могут «полубожественные праведники» вроде самого Аполлония. Писатель 2–3 вв. н. э. Флавий Филострат в своем произведении «Жизнь Аполлония Тианского», представляющем собой апологию философа, рассказывает и о его пребывании на Родосе. Под пером Филострата Аполлоний предстает остроумным и наблюдательным обличителем тунеядства и невежества. «Приблизясь к изваянию Колосса, Дамид спросил: „Как, по-твоему, есть ли что величественнее?“ А он отвечал: „Есть: муж, взыскующий мудрости честно и беспорочно…“ Случилось так, что некий юнец – неотесанный выскочка – строил себе на Родосе дом и свозил туда отовсюду пестрые картины и каменья. И вот Аполлоний спросил его, сколько денег потратил он на учителей и образование. „Ни единой драхмы!“ – отвечал тот. – „А сколько на дом?“ – „12 талантов, и еще намерен потратить столько же“. – „На что же тебе этот дом?“ – „Чтобы жить в отличном жилище! У меня там и дорожки, и рощи, и на площадь я теперь стану ходить редко, а кто захочет поговорить со мною, – придет с удовольствием, словно в храм“. – „Тогда ответь, за что больше завидуют людям: за то, что им присуще, или за то, что им принадлежит?“ – „За богатство, ибо вся сила – в деньгах“. – „А скажи-ка, мой юный друг, кто лучший сторож своим деньгам – образованный человек или невежда?“ И так как юноша промолчал, Аполлоний добавил: „Кажется мне, молодец, что не ты заполучил дом, а дом заполучил тебя! Что до меня, то, приходя в храм, я предпочту любоваться изваянием – пусть малым – из золота и слоновой кости, нежели глазеть на огромного и несуразного глиняного истукана“. Увидев молодого толстяка, который хвастался, что ест больше всех и вина пьет больше всех, Аполлоний спросил его: „Ты, похоже, горазд поесть?“ – „Да, и благодарю за это богов!“ – отвечал тот. „Но какая тебе польза от подобного обжорства?“ – „Такая, что все смотрят на меня и дивятся! Ведь ты, наверное, слыхал о Геракле, что съеденное им славится немногим менее его подвигов“. – „Потому что он был Геракл, а у тебя-то, мерзавец, какая доблесть? Чтобы на тебя посмотрели, тебе только и остается, что лопнуть!“ Таковы были приключения Аполлония в Родосе». Также и смерть его связывается то с Эфесом, то с Критом, то с Родосом, в последних двух случаях, точнее, это даже скорее мистическое исчезновение, которые мы оставляем на совести автора Аполлониева жития, Флавия Филострата: «По другим преданиям, Аполлоний преставился в Линде – вошел в храм Афины и там исчез».

Перейдем постепенно от философии к искусству, отметив сразу, что многие славные ученые родосские мужи не ограничивались одним-единственным амплуа, но были по совместительству и философами, и ораторами, и историками… Среди славных родосских риторов кроме упомянутых ранее Страбоном числятся Мнесикл и Архелай. С. Торр приводит весьма внушительный список местных ораторов, в котором – кроме упомянутых ранее – Артамен, Аристокл, Филагрий, Астимед, два Гермагора, Архелай – учитель Кассия и Брута, вынужденный при разорении острова первым заступаться за родину перед своим бывшим учеником; Феодор из Гадары, писатель Эмпил, историки Кастор и Эвагор.

Перейдем теперь к ним, к историкам. Известные историки-родосцы – кроме Посидония – Полизел, Зенон (автор истории Родоса в одной книге), Тимокрит, Антисфен, Калликсен, описавший флот египетского царя Птолемея Филопатора; Сосикрат – автор истории Крита (II в. до н. э.), Тимахид, Ксенагор, Сократ, писавший об Антонии и Клеопатре; Эмпил, писавший об убийстве Цезаря; Эргий, Горгон, Горгосфен, Иеробул, Клитофон, написавший историю Индии и Галатии; Диокл – автор истории Этолии; историк родного острова жрец Гелиоса Дионисий; Эвагор из Линдоса, написавший историю Египта; Евдокс; Антипатр, Эпименид, Евкрат, стоик Ясон – внук Посидония, Феогнис, Агнокл, Филодем (или Филомнест); наконец, один из последних античных историков Родоса – Кастор по прозванию Филоромей, то есть друг римлян (I в. до н. э.), сдавший им порученную ему царем Митридатом Евпатором северо-причерноморскую крепость Фанагорию, автор хроники; приняв участие в борьбе помпеянцев с цезарианцами, этот доносчик и интриган был убит собственным тестем. Из родосских астрономов кроме того же Посидония, сконструировавшего собственный планетарий, о чем было сказано ранее, стоит отметить Гиппарха Никейского, который создал на Родосе обсерваторию и благодаря ей составил карту небесного свода с указанием более 800 звезд и сделал ряд открытий, в частности прецессию равноденствий. Также он вычислил наклонение эклиптики, расстояние до Луны с фактической ошибкой в 5 % от реальной цифры и продолжительность солнечного года с минимальной ошибкой всего лишь в 7 минут. Еще имеется упоминание о родосском астрономе Геминосе. Выдающимися географами были флотоводец Птолемея Второго Тимосфен, историк Евдокс, Бахор.

Славен был древний Родос поэтами – упоминаемый Страбоном и Павсанием Писандр был родом из Камироса и знаменит поэмой о подвигах Геракла – как едко отмечает Павсаний, именно ему мы обязаны представлением о том, что лернейская гидра была многоглавой – он «…для того чтобы это животное показалось более страшным и его поэма оказалась более интересной, вместо одной головы приписал этой гидре много голов». Кстати, наше представление о многоголовой гадине затмило античное восприятие чудовища – автор видел в анталийском археологическом музее два античных саркофага с изображением подвигов Геракла, так вот у Гидры там всего одна голова, причем человечья, на змеином теле. Тот же Павсаний отмечал, что Писандр писал о том, что Геракл не перестрелял хищных стимфалийских птиц, а изгнал их при помощи медных трещоток. Также среди поэтов Павсаний упоминает Антагора Родосского, автора поэмы «Фиваида» и эпиграмм (III в. до н. э.). Известно, что лирический поэт Тимокреонт из Ялиссоса был изгнан с родины афинянами после победы над персами. Потомок Клеобула Антей из Линдоса является одним из родоначальников греческой комедии. Так называемую Среднюю комедию представляли родосцы Антифан (возможно, уроженец Коса) и Анаксандрид из Камироса, автор 65 пьес, из которых 10 брали первый приз на состязаниях комедиографов (в первый раз – в Афинах в 377 г. до н. э.). Считается, что поэтесса Эринна, подруга знаменитой Сапфо, происходила с Родоса, так же как Филет Косский, лирик александрийской поэтической школы, и Симмий. Однако наиболее известен в веках Аполлоний Родосский (295–215 гг. до н. э.), который, правда, был по происхождению александрийцем. В столице эллинистического Египта он занимал ответственнейшие посты – воспитателя царского сына и главы Александрийской библиотеки. Вынужденный впоследствии переселиться на Родос, он создал эпическую поэму о походе аргонавтов за золотым руном – «Аргонавтику» – героический эпос в новом стиле эллинизма, полный страстей и довольно иронического отношения к богам-олимпийцам. Продолжить его монументальную традицию пытался упомянутый выше родосец Антагор в своем произведении «Фиваида». Фиванцы, которым он прочел свое произведение, его не оценили, и тогда он сказал, что у них бычьи уши, и впоследствии обретался при дворе македонского царя Антигона Второго Гоната (правил в 283–239 гг. до н. э.). Плутарх передает следующую ироническую зарисовку взаимоотношений извечной исторической пары «царь – поэт», правда, ошибочно приписывая ее Антигону Первому Одноглазому, деду Гоната: «Поэт Антагор жарил себе угря и сам под ним поворачивал сковородку; Антигон, подойдя к нему сзади, спросил: „Как, по-твоему, Антагор, когда Гомер писал про подвиги Агамемнона, жарил он себе угрей?“ Антагор ответил: „А как по-твоему, царь, когда Агамемнон совершал эти подвиги, любопытствовал он, кто у него в лагере жарит угрей?“».

К закату Античности и поэзия на Родосе пришла в упадок. Тимахид написал тяжеловесную поэму об обедах. Некий Идэос решил «улучшить» Гомера, вставляя после каждых двух его строк свою; еще известны Эвод, эпический поэт Неронова времени, и Пифолеон, писавший на тяжелой и неудобоваримой смеси греческого и латинского. В иных жанрах творили: Пармен, сочинивший поваренную книгу; Пифион и Эпиген, писавшие о сельском хозяйстве; полководец царя Антиоха Сотера родосец Феодор (или Феодот) писал о тактике; комментаторами чужих произведений были Аттал, Аристотель и Тимарх (или Тимахид); грамматикой занимались оратор Аристокл, Аристей, Дионисий Фракиец и его ученик линдиец Тираннион, во времена Августа – Аброн, а при Тиберии – Диоген.

Может древний Родос похвалиться и собственным композитором – Тимосфеном, служившим «по совместительству» флотоводцем у египетского царя Птолемея Филадельфа (правил в 285–246 гг. до н. э.).

Теперь поговорим немного о живописи – и хотя все ее родосские (да и вообще античные, если не считать фресок и фаюмских погребальных портретов) образцы утрачены, разговор не будет беспредметным. Самым известным родосским художником после эфесца Паррасия, ведшего богемный образ жизни, выдававшего себя за сына Аполлона и являвшегося автором картин «Геракл, пирующий в Линдосе», «Мелеагр» и «Персей», был уроженец карийского города Кавна Протоген, творивший, по крайней мере, еще до осады острова Деметрием Полиоркетом, поскольку Плутарх в «Изречениях царей и полководцев» приводит следующий эпизод: «Деметрий, осаждая родосцев, захватил в предместье картину Протогена с изображением героя Иалиса (как известно, Ялиссос, основатель одноименного города на Родосе, был изображен Протогеном в виде охотника, сопровождаемого запыхавшейся собакой. – Е. С.). Родосцы прислали послов с просьбою не губить картину; Деметрий им ответил, что скорее он уничтожит изображения отца своего, чем такую картину». О том, что живопись Протогена была действительно прекрасной и реалистичной, можно судить по истории с нарисованной им куропаткой, которую нам сообщает Страбон: «Затем идут картины Протогена, именно Иалис и Сатир, стоящий у колонны, на вершине которой сидит куропатка. Как только картина была выставлена, народ смотрел с искренним удивлением на куропатку, словно на настоящую, и дивился только ей, не обращая внимания на Сатира, хотя и эта последняя картина прекрасно удалась художнику. Еще большее изумление вызывали люди, разводившие куропаток, которые приносили с собой ручных куропаток и помещали их перед картиной: птицы начинали кричать, призывая нарисованную на картине куропатку, и собирали перед картиной толпу народа. Когда Протоген увидел, что его главное произведение стало второстепенным, он попросил разрешения у блюстителей священного участка прийти и стереть птицу, что он и сделал». Кроме картин, изображавших Ялиса и Сатира, известно еще о следующих произведениях Протогена – изображении Гераклида Тлеполема, Кидиппы – матери основателей трех древних городов Линдоса, Ялиссоса и Камироса, и двух боевых триер афинского флота – Парилоса и Аммониады, размещенных в пропилеях на афинском акрополе. Известно, что великий Протоген жил, как и большинство гениев, в нищете в пригороде Родоса, питался вареными бобами. Знаменитый художник и одновременно с тем соперник Протогена Апеллес, прибыв на Родос и узрев его нищету, громогласно объявил, что скупает все его непроданные картины за фантастическую сумму в 50 талантов, чтобы продать их, как свои собственные. Только тогда родосцы оценили своего гения. Сам Апеллес нарисовал, будучи на Родосе, портреты некоего Антея и Менандра, одного из полководцев Александра Македонского, ставшего сатрапом Карии. Элиан также свидетельствует о сложных отношениях двух художников: «Рассказывают, что художник Протоген в течение семи лет трудился над своим „Ялисом“. Увидев картину, Апеллес некоторое время стоял безмолвно, так как был поражен необычайностью замысла, а потом сказал: „Труд велик, велико и мастерство художника, не хватает единственно пленительности. Будь она, Протогена следовало бы вознести до небес“».

О прочих родосских художниках и их творениях информации весьма мало – только утверждение С. Торра, что отменными художниками были также скульпторы Тавриск, изваявший дискобола, Клитемнестру, Паниска, Полиника и Капанея; саламинец Симос, изобразивший отдыхающего юношу, человека, отмечающего праздник Квинквартии, Немезиду и лавку сукновала, и скульптор Мнаситим, сын и ученик Аристонида. Упоминание об античных родосских картинах, причем в преизрядном количестве, содержится в одном из диалогов великого сатирика и острослова Лукиана из Самосаты (ок. 120 – после 180 гг. н. э.) под названием «Две любви». Герой многих произведений Лукиана Ликин (это греческая форма имени самого автора) прибывает на Родос: «Гребцы, вытащив корабль на сушу, разбили близ него палатки, а я, когда мне было приготовлено пристанище против храма Диониса, стал бродить на досуге, получая необыкновенное удовольствие, ведь Родос – подлинно город Гелиоса, и красота его достойна этого бога. Проходя по портикам храма Диониса и рассматривая каждую картину, я одновременно наслаждался ими и вспоминал предания о героях, потому что тотчас бросились ко мне двое или трое людей и за небольшую плату стали рассказывать мне содержание картин; впрочем, по большей части я сам догадывался, что на них изображено».

Далее речь пойдет о родосской скульптуре, представляющей одну из самых известных школ эллинизма. Естественно, что первое произведение, о котором пойдет речь, – знаменитейший Колосс Родосский, одно из семи чудес Древнего мира, к которым его причислял еще Страбон: «Самым лучшим посвятительским даром является колоссальная статуя Гелиоса, о которой ямбический поэт говорит: „Седмижды десять в высоту локтей, // Харес воздвиг меня, из Линда муж“. Теперь же статуя лежит на земле, поверженная землетрясением и переломленная у коленей; по поведению оракула ее не восстановили. Это – наилучшее из посвятительских приношений (во всяком случае, статуя признается всеми одним из чудес света)».

Наша задача – собрать все известные о нем сведения и развеять неправильные, но весьма укоренившиеся воззрения.

История возведения Колосса в целом не вызывает каких-либо особенных разногласий, за исключением датировки. Как было сказано выше, Колосс был воздвигнут в ознаменование победы родосцев над Деметрием Полиоркетом скульптором Харесом (или Харетом) из Линдоса, талантливым учеником Лисиппа (IV в. до н. э.). Как известно, Лисипп, в молодости работавший подручным в литейной мастерской, любил творить именно из бронзы, хотя его произведения дошли до нас только в позднейших мраморных копиях: единственное исключение, возможно – античные кони храма Св. Марка в Венеции, вывезенные крестоносцами из Константинополя, и то – вероятнее всего, что это творение одного из учеников Лисиппа, а не его самого. На них можно остановиться чуть подробнее ввиду существования одной из версий их происхождения. Принято считать, что в Константинополь они были вывезены с Хиоса, однако есть мнение, что эти кони некогда были впряжены в квадригу Гелиоса, и вся скульптурная группа помещалась именно в храме Гелиоса на Родосе. В этом случае не исключено, что их создателем мог быть и Харес как ученик Лисиппа. Однако же вернемся к собственно учителю. Наиболее известнейшая из полутора тысяч его произведений – статуя отдыхающего Геракла. Был у Лисиппа и опыт в воздвижении колоссальных статуй – например, Зевса Тарентийского высотою в 20 метров. Харес превзошел учителя, по крайней мере, по размеру творения: Колосс Родосский имел высоту 70 локтей – следовательно, от 31 до 35 метров. Он творил его 12 лет, с 304 до 292 гг. либо, что более вероятно ввиду первостепенного по важности восстановления крепости и города, с 292 до 280 гг. до н. э., но не путем отливки, как было принято думать (такое было невозможно отлить), но путем постепенного наращивания выгибаемых по шаблону бронзовых листов толщиной всего в 1,5 мм (это было высчитано по количеству затраченной бронзы – около 13 тонн) на железный каркас с постепенным заполнением внутренности статуи камнем для упрочения конструкции. Древнее стихотворение пафосно гласит: «Жители Родоса, племя дорийцев, колосс этот медный // Величиной до небес, Гелий, воздвигли тебе, // После того как смирили военную бурю и остров // Обогатили родной бранной славой своей. // Не над одним только морем, но также равно и над сушей // Светоч свободы они неугасимой зажгли, // Ибо ведущим свой род от Геракла по праву наследства // Власть подобает иметь и на земле, и в морях».

Правда, простоял Колосс недолго, и в 226, 224 или 220 г. до н. э. рухнул при землетрясении: слабым местом гиганта оказались его колени; не исключено, что отрицательную роль сыграли и помещенные внутри него камни, расшатанные толчками. Недолговечность Колосса породила среди потомков – без малейших на то оснований – версию о самоубийстве Хареса, причем в двух вариантах. Первый гласит, что он осознал сделанную им ошибку в расчетах еще на стадии возведения гиганта и оттого покончил с собой, так что доделывал Колосса вообще другой человек (Секст Эмпирик пишет: «Родосцы, например, как говорят, выспросили архитектора Харита, сколько истратил он средств на построение Колосса. Когда он что-то исчислил, они снова его спросили, сколько же было бы это, если бы они захотели построить статую, двойную по величине. И после того как он выставил двойную сумму, они ему дали ее, а он, истративши ее только на одно основание и на проекты, наложил на себя руки. После его смерти мастера увидели, что требовать нужно было не двойную, но восьмерную сумму, так как сооружение надо было увеличить не только в длину, но и во всех направлениях»); второй, еще более фантастичный, уверяет, что Харес дожил до крушения своего детища (вспомним, что он 12 лет ваял его уже не мальчиком, и стоял Колосс где-то от 56 до 66 лет) и убил себя, когда он рухнул.

Многие части античного мира откликнулись на беду родосцев, как бы мы сказали сейчас, гуманитарной помощью, особенно очередной египетский Птолемей. Полибий подробно пишет об этом в своей «Всеобщей истории»: «Родосцы воспользовались землетрясением, которое задолго перед тем посетило их, разрушило мощный Колосс, большую часть стен их и верфей; они воспользовались этим бедствием столь благоразумно и умело, что оно послужило им скорее ко благу, чем во вред. Так велика у людей разница между безрассудством и беспечностью, с одной стороны, заботливостью и рассудительностью – с другой, как в частной жизни, так и в государственной, что одним вредят самые удачи, а для других и несчастия служат источником преуспеяния. Так и родосцы в то время устраивали свои дела: хотя постигшее их бедствие они изображали тяжким и ужасным, однако посольства их в общественных собраниях и в частных беседах держали себя с таким достоинством и внушительностью, что города и особенно цари не только предлагали им великолепные подарки, но даже сами еще благодарили их. Так, например, Гиерон и Гелон не только подарили им семьдесят… пять талантов серебра на масло, употребляемое в гимназии, часть этих денег тотчас, остальные вскоре, но и пожертвовали серебряные кувшины и подставки к ним и несколько сосудов для воды, кроме того, на жертвы десять талантов и на облегчение нужд граждан другие десять, так что стоимость всего дара доходила до ста талантов. Они же даровали свободу от пошлин для идущих к ним судов родосцев и пятьдесят трехлоктевых катапульт. Наконец, сделав такие подарки, они как бы в благодарность еще поставили статуи на дигмате родосцев: родосский народ, венчаемый народом сиракузян. Птолемей также обещал им триста талантов серебра и миллион артаб хлеба, строительного леса на десять пятипалубных и на столько же трехпалубных судов, именно сорок тысяч обыкновенных локтей четырехгранных сосновых брусьев, тысячу талантов медной монеты, три тысячи талантов пакли, три тысячи парусов, на восстановление Колосса три тысячи талантов меди, сто мастеров и триста пятьдесят рабочих и на содержание их отпускал ежегодно четырнадцать талантов; сверх того на состязания и жертвы двенадцать тысяч артаб хлеба, а равно двадцать тысяч артаб на содержание десяти трирем. Большую часть этих даров он выдал им немедленно, а денег – третью часть всей суммы. Подобно этому Антигон дал им десять тысяч кольев длиною от восьми до шестнадцати локтей на сваи, пять тысяч семилоктевых балок, три тысячи талантов железа, тысячу талантов смолы и тысячу метретов смолы в сыром виде, сверх того обещал сто талантов серебра. Супруга его Хрисеида подарила сто тысяч артаб хлеба, три тысячи талантов свинца. Отец Антиоха Селевк даровал свободу от пошлин для приходящих в пределы его царства, потом десять оснащенных пятипалубников, двести тысяч метретов хлеба, далее десять тысяч локтей лесу и по тысяче талантов смолы и волоса. Подобное же участие показали Прусий и Митридат, а также тогдашние владыки Азии, я разумею Лисания, Олимпиха и Лимнея. Что касается городов, помогавших им по мере возможности, то трудно было бы даже перечислить их. Таким образом, если принять во внимание только то время, с которого город родосцев начал застраиваться, то нельзя не подивиться быстроте, с какою умножалось достояние отдельных граждан и целого государства; но перестаешь удивляться, если вспомнишь удобства местоположения этого города и обилие благ, притекавших ему извне; напротив, начинаешь думать даже, что благосостояние его не достигло подобающей высоты. Я рассказал это, во-первых, для того чтобы показать ревность родосцев о своем государстве: в этом отношении они действительно заслуживают похвалы и достойны подражания; во-вторых, для того чтобы обличить скупость нынешних царей и скудость получений от них со стороны народов и городов. Пускай цари, давая четыре-пять талантов, не воображают, что делают что-либо важное, и пускай не рассчитывают на ту признательность и почет от эллинов, какими пользовались цари прежнего времени. С другой стороны, пускай и города, зная и живо памятуя значительность прежних даров, не расточают величайших и великолепнейших почестей в награду за малоценные, скудные дары; напротив, пускай они стараются воздавать каждому по заслугам, не забывая того, насколько эллины превосходят все прочие народы».

Однако восстановлена статуя все же не была, несмотря на приведенное выше свидетельство о попытках египетских мастеровых реанимировать Колосс; если таковые и были приняты, они завершились неудачей – а потом и оракул на запрос родосцев ответил, что восстанавливать Колосс не нужно. Хотелось бы, конечно, знать, почему так было сказано, однако здесь мы входим только в сплошную область догадок, в которой ясного ответа не найти. Можно ради интереса привести мнение К. М. Колобовой из ее небольшой работы «Из истории классовой борьбы на Родосе», однако в данном случае смущает чересчур уж классовый подход автора к объяснению последствий обычного землетрясения. Впрочем, 1938 год издания, чего еще ожидать… «Можно предполагать, что и землетрясение 227/226 г. (?) сопровождалось волнениями в городе. Наше внимание поневоле останавливает, во-первых, запрещение оракула восстанавливать разрушенный Колосс и, во-вторых, присылка на Родос домостроителей и мастеров для отстройки города. Гигантская статуя Гелиоса, одно из 7 чудес света, символ государственности и торговой мощи родосцев, не восстанавливается. При втором родосском землетрясении, происшедшем при Элии Аристиде, волнения сопровождались нежеланием отстраивать город и намерением вообще выселиться из него. Может быть, подобные настроения имели место среди бедноты, не заинтересованной в выгодах географического положения острова, и в 227/226 г. Падение Колосса для одних было падением символа могущества, для других – падением символа угнетения. Вероятно, оракул, запретивший восстановление Колосса, был лишь маской, скрывшей фактическую невозможность восстановить этот символ угнетения при настроениях, господствовавших в низах».

Однако и павший Колосс продолжал вызывать всеобщее восхищение. Плиний Старший (23–79 гг. н. э.) писал, посетив Родос (весь Плиний до сих пор не переведен на русский язык, поэтому, не зная, имеется ли русский перевод приводимой цитаты, автор перевел ее с английского текста из книги Эдгара Бэнкса «The 7 Wonders of the Ancient World» 1916 года издания): «Наиболее достойна созерцания колоссальная статуя бога солнца, которая некогда стояла на Родосе и была произведением Хареса-линдийца, высотою не менее 70 локтей. Статуя – через 56 лет после того, как она была воздвигнута, – была повержена землетрясением, но, даже лежащая, она восхищает наше любопытство и воображение. Несколько человек потребно для того, чтобы охватить большой палец, а прочие пальцы размером больше, нежели [обычные] статуи. В местах, где переломлены члены, зияют огромные дыры. Внутри видны большие массы камней, с помощью которых скульптор придавал статуе устойчивость, воздвигая ее».

Существовали и иные мнения, конечно. Скептическая оценка Колосса Аполлонием Тианским была приведена выше. Лукиан из Самосаты, как обычно, все осмеял в своем произведении «Зевс трагический». Громовержец созвал на совет богов и столкнулся с трудностью, кому отдавать первые места: богам золотым, но варварским, неискусным, либо изящно сделанным из мрамора, но малоценным. Предпочел было первое, но тут явился Колосс:

«Колосс. Но кто осмелится спорить со мною, Солнцем, со мною, таким громадным? Если бы только родосцы не захотели соорудить меня сверхъестественным и чрезмерно великим, они могли бы за те же деньги сделать 16 золотых богов; поэтому я могу считаться самым дорогим. К этому, при такой величине, присоединяется искусство и тщательность выделки.

Гермес. Что же делать, Зевс? Я и сам в затруднении: взгляну на состав – он всего лишь бронзовый бог, а если подумаю, за сколько он выкован талантов, то ведь он стоит выше самых богатых граждан.

Зевс. Зачем это ему понадобилось явиться и смутить собрание? Все остальные боги перед ним совсем маленькие! Но все же, о сильнейший из родосцев, хотя ты и считаешь, что ты много предпочтительнее всех золотых богов, как хочешь ты занять первое место? Ведь тогда всем придется встать, чтобы ты один мог усесться и занять весь Пникс половиной своего сиденья. Уж лучше присутствуй на собрании стоя и наклонившись к сидящим».

Обломками Колосса люди восхищались еще много веков, однако всему приходит конец. В 672 году н. э., когда Родос захватили арабы, они продали обломки Колосса еврейскому купцу, перевезшему их на побережье Малой Азии и нагрузившему ими 900 или 980 верблюдов, как о том свидетельствует Константин Багрянородный, приводящий обе цифры, в порыве полемического гнева, правда, указав, что арабы уничтожили самого Колосса, а не утилизировали его обломки: «Его / Уфмана, т. е. Османа / стратигом был Мавия, разрушивший Колосс Родосский и разграбивший остров Кипр и все его города. Он захватил остров Арад, сжег его город и покинул остров, оставшийся ненаселенным вплоть до сих дней. Взяв остров Родос, Мавия уничтожил Колосс, стоявший на нем 1360 лет после его установления, купив который, некий купец-иудей из Эдессы погрузил медь колосса на девятьсот верблюдов. Этот Мавия совершил поход и против Константинополя; он разорил Эфес, Галикарнас, Смирну и прочие города Ионии». Это, конечно, совсем не так, но интересно как образчик византийской пропаганды.

По иным сведениям, еврейский купец происходил из сирийского города Эмессы (нынешнего Хомса), а приобретенный им по случаю бесценный исторический «металлолом» он сдал на оружейный рынок города Лоримы.

Теперь остается разрешить несколько вопросов о том, как выглядел Колосс и где он стоял. Исходя из того, что Колосс представлял собой статую бога солнца Гелиоса, он мог иметь лучи, исходящие от головы, как это показано на древней родосской монете; кроме того, в археологическом музее Родоса имеется каменная голова Гелиоса, несущая черты Александра Македонского, и сбоку по окружности у ней имеются отверстия для вставки золотых (или позолоченных) прутьев, имитирующих лучи солнца. Такие же лучи просматриваются на обломке барельефа из собрания того же музея, изображающего не просто верхнюю часть Гелиоса, но, по утверждению А. А. Нейхардт и И. А. Шишовой, именно Колосса Родосского. Автору посчастливилось лично исследовать его и прийти к такому же убеждению. Дело в том, что Гелиос на барельефе держит правую руку прижатой ко лбу, словно всматриваясь в даль. Нейхардт и Шишова пишут: «Может возникнуть вопрос, почему правая рука статуи так тесно прижата ко лбу? Более торжественно было бы изобразить Гелиоса с рукой, простертой вперед или вверх. Придавая Гелиосу такую позу, скульптор, конечно, учитывал размеры статуи, ее колоссальный вес. Рука, простертая вперед, без поддержки, должна была обломиться под собственной тяжестью». Если отталкиваться от этого изображения, можно утверждать, что Колосс не был маяком, как его иногда изображают; кроме того, об этом умалчивают все древние авторы, а упомянутый в древнем стихотворении «светоч свободы» следует рассматривать как метафору. Далее: Колосс ни в коем случае не мог стоять на двух молах гавани так, чтоб между ног его проплывали корабли. Это фантастическое изображение, массово растиражированное ныне по всему Родосу, основывается на гравюрах эпохи Возрождения и более позднего времени и не имеет ничего общего с реальностью – расставленные ноги не могли бы вынести общей массы тела. Более резонно предположить, что Колосс мог бы иметь дополнительную опору в виде какого-либо предмета или ниспадающего с левой руки плаща, подобно тому, как лисипповский Геракл опирается на палицу. Наконец, вряд ли Колосс стоял на молу в гавани: античный порт Родоса Мандраки существует до сих пор, и, упади Колосс там, его обломки оказались бы в воде, что и противоречит словам Страбона о том, что статуя лежит на земле, и тому, что многие еще века его видели, что было бы невозможно, если бы Колосс рухнул с мола в воду. Тем более было б трудно сирийскому еврею вылавливать останки Колосса со дна гавани.

Остается два вероятных места, где мог бы стоять Колосс: либо у гавани, либо, что более вероятно, на месте дворца Великих магистров, где в античное время был храм Гелиоса: с этой возвышенности Колосс был бы виден с более дальних расстояний.

Ярчайшим образцом родосской скульптурной школы, дошедшим до нашего времени, является групповая статуя Лаокоона и его сыновей, обвитых змеями, по сюжету событий Троянской войны. Жрец Лаокоон препятствовал троянцам ввести в город знаменитого гигантского деревянного коня, в котором спрятались греческие воины во главе с Менелаем и Одиссеем, пророча беду, однако вышедшие из моря два гигантских змея удавили жреца и его сыновей. По одной версии, змеи были посланы дружественными грекам богами – скорее всего, Афиной или Посейдоном; по другой – их послал Аполлон, который, хотя и был на стороне троянцев, имел личный счет к своему жрецу Лаокоону за совершенное в храме непотребство (хотя Вергилий пишет, что Лаокоон был жрецом Нептуна, то есть Посейдона). Вот его прекрасные стихи из второй книги Энеиды – спасшийся из гибнущей Трои Эней рассказывает царице Дидоне:

Новое знаменье тут – страшней и ужаснее прежних —Нашим явилось очам и сердца слепые смутило:Лаокоонт, что Нептуна жрецом был по жребию избран,Пред алтарем приносил быка торжественно в жертву.Вдруг по глади морской, изгибая кольцами тело,Две огромных змеи (и рассказывать страшно об этом)К нам с Тенедоса плывут и стремятся к берегу вместе:Тела верхняя часть поднялась над зыбями, кровавыйГребень торчит из воды, а хвост огромный влачится,Влагу взрывая и весь извиваясь волнистым движеньем.Стонет соленый простор; вот на берег выползли змеи,Кровью полны и огнем глаза горящие гадов,Лижет дрожащий язык свистящие страшные пасти.Мы, без кровинки в лице, разбежались. Змеи же прямоК Лаокоонту ползут и двоих сыновей его, преждеВ страшных объятьях сдавив, оплетают тонкие члены,Бедную плоть терзают, язвят, разрывают зубами;К ним отец на помощь спешит, копьем потрясая, —Гады хватают его и огромными кольцами вяжут,Дважды вкруг тела ему и дважды вкруг горла обвившисьИ над его головой возвышаясь чешуйчатой шеей.Тщится он разорвать узлы живые руками,Яд и черная кровь повязки жреца заливает,Вопль, повергающий в дрожь, до звезд подъемлет несчастный, —Так же ревет и неверный топор из загривка стремитсяВытрясти раненый бык, убегая от места закланья.Оба дракона меж тем ускользают к высокому храму,Быстро ползут напрямик к твердыне Тритонии грозной,Чтобы под круглым щитом у ног богини укрыться.Новый ужас объял потрясенные души троянцев:Все говорят, что не зря заплатил за свое злодеяньеЛаокоонт, который посмел копьем нечестивымТело коня поразить, заповедный дуб оскверняя.

Без преувеличения можно сказать, что статуя Лаокоона воплотила сущность эллинизма с его гигантскими орудиями, строениями, крахом одних царств и стремительным возвышением других, с величием окрыленного человеческого духа и гения и ничтожеством того же человека перед объявившими себя богами потомками полководцев Александра Македонского, которые, облачившись в царственный пурпур, рьяно и самозабвенно травили и закалывали друг друга… Скульптура эллинизма – это комок нервов, «анатомия страстей», по выражению Ш. Пикара, торжество боли и ужаса. Это что-то совершенно новое по сравнению с таинственной улыбчивой архаикой и величаво-спокойной классикой. Без сомнения, скульптурная группа Лаокоона по стилю и экспрессии близка знаменитой гигантомахии пергамского алтаря.

Единого мнения о времени создания группы Лаокоона и авторах произведения не существует. Одно из них гласит, что сам Лаокоон был создан в эллинистическую эпоху, а скульптуры его сыновей – в римское время, два других, соответственно, отстаивают создание всей группы целиком в эллинистическое либо в римское время. Обсуждается вопрос, является ли эта группа, хранящаяся ныне в Ватикане, оригиналом или самой ранней копией утраченного бронзового оригинала; нет единого мнения, создал ли ее лично Агесандр или все же трудился вместе с Афинодором и Полидором – либо двое последних скопировали оригинал первого… При этом еще считается, что Афинодор и Полидор были сыновьями Агесандра. Эти вопросы, которые, возможно, никогда не удастся разрешить, не должны заслонять одного – ценности Лаокоона как одного из величайших произведений античного искусства: еще Плиний считал ее вершиной скульптурного мастерства. Как таковое, оно и было вывезено с Родоса «мировыми грабителями» – римлянами в I в. н. э., при императоре Тите. Второе явление скульптурной группы миру произошло в эпоху Возрождения, когда в 1506 г. она была обнаружена на развалинах терм Тита и опознана по описанию Плиния. Гениальный Микеланджело, увидев ее, назвал лучшей скульптурой мира – безусловно, она была создана в манере, близкой величайшему скульптору Возрождения. Римский папа взял статую в свой дворец, и там она хранится до сих пор. На Родосе, во дворце Великих магистров, установлена ее копия. Есть свои Лаокооны и на Русской земле – в Государственном Эрмитаже Санкт-Петербурга и в его пригородных дворцах.

Другая знаменитейшая скульптура родосского эллинизма – крылатая богиня победы Ника Самофракийская, воздвигнутая, как указывалось выше, в память победы родосцев над царем Антиохом. Ее автором предположительно является линдосский скульптор Пифокрит. Статуя сильно пострадала от воздействия прошедших веков – у нее отсутствуют руки и голова. Нашедшие изваяние в святилище на острове Самофракия и вывезшие в Лувр в 1863 г. французы «спротезировали» Нике часть груди и правое крыло по слепку с сохранившегося левого. Считается, что она стояла на постаменте в виде носа корабля (победа все-таки была морская) и, возможно, трубила в трубу (это мнение основано на изображении, отчеканенном на одной древней монете из собрания Государственного Эрмитажа).

Следующая по знаменитости статуя родосской школы – так называемый Фарнезский бык (назван по бывшему месту хранения – вилле Фарнезе в Риме) – многофигурная композиция, изображающая казнь Дирки Зетом и Амфионом за жестокое обращение с их матерью Антиопой. Они привязывают Дирку к рогам дикого быка, которого затем отпустят на волю. Авторами скульптурной композиции считаются Аполлоний Тралльский и его брат Тавриск – уроженцы малоазийского города Траллы, они прожили большую часть жизни на Родосе, где и творили. Как и Лаокоон, статуя была вывезена с острова римлянами; затем ее история теряется во мраке темных веков варварских нашествий, после чего она была обнаружена в 1546 г. в Риме на руинах терм Каракаллы и частично восстановлена Микеланджело. Ныне хранится в археологическом музее Неаполя.

Родосский скульптор Филиск был известен тем, что изваял статуи Аполлона, Артемиды, Латоны (Лето) и муз. Другой скульптор, Аристонид, знаменитый тем, что для пущего эффекта смешал железо с бронзой, создал статую сыноубийцы Афаманта – и проржавевшее железо покрыло бронзовое лицо статуи краской стыда! Ничего этого на Родосе уже нет – хотя город изобиловал античными статуями не только в древности, но и в Средние века – известно, что находимые на острове древние статуи Великие магистры иоаннитов ставили в своих садах близ дворца, чем демонстрировали не свойственные средневековым фанатикам широту взглядов и мышления. При турках все это великолепие погибло…

Так чем же можно полюбоваться на Родосе из античной эллинистической скульптуры сегодня? По большому счету, совсем немногим. В родосском археологическом музее хранятся две Афродиты. Первая – Афродита Морская, ростом порядка 1 м 90 см, отчасти напоминающая тип Венеры Милосской. Она была найдена в море и потому серьезно пострадала от многовекового воздействия волн, обточивших контуры ее тела и лишивших ее рук. Возраст этой дамы тоже постоянно дискутируется – кто-то считает ее эллинистической скульптурой IV в. до н. э., а кто-то – копией римского времени (I в. до н. э.) утраченного эллинистического оригинала. Вторая – уникальная по сохранности Афродита Анадиомена, иначе – Афродита Родосская. Статуэтка из паросского мрамора высотой всего 49 см изображает богиню, сидящую на корточках и выжимающую свои волосы после купания. Датируемая I в. до н. э., она все же считается эллинистическим произведением по стилю своего исполнения. Археолог Аннина Валкана называет ее образцом «античного рококо», развившегося в конце эллинистического периода в богатых городских центрах.

Есть еще в музее мелкие статуэтки различной сохранности, головы, надгробные стеллы, искалеченные временем и людьми мраморные львы – но даже все это в совокупности не дает представления о величии родосской скульптурной школы, представленной похищенными с острова в разные века немногими дошедшими до нашего времени образцами. Еще в Линдосе можно увидеть вырезанную в камне корму боевого судна – триеры на склоне акропольского холма – часть памятника флотоводцу Агисандру (170 г. до н. э.), авторство которого приписывается создателю Ники Самофракийской Пифокриту.

Сесил Торр в своем исследовании по истории античного Родоса приводит весьма существенный список скульпторов, как родосских уроженцев, так и иноземцев, трудившихся на острове и получивших за это право на жительство. Кроме упомянутых выше творцов Торр пишет об уроженцах Саламина Симосе, сыне Фемистрократа, и Онасифроне, сыне Клиона; уроженце Милета Архидаме; уроженце Лаодикеи Харине; уроженцах родосской колонии Солы в Киликии Сосипатре, Зеноне, Эпихарме, причем последний впоследствии работал вместе со своим сыном-тезкой. Дальше в списке идут критяне Протос и Тимохарис, мастер по бронзе Ботрис из Лукании, Филес из Галикарнаса, работавший с Мнаситимом и Телесоном (впоследствии будет известен родосский скульптор Мнаситим, сын Телесона); Теон из Антиохии. Из местных уроженцев Торр упоминает Деметрия, сына Деметрия, и еще другого Деметрия, сына Илиодора (возможно, отца первого), Плутарха, сына Илиодора, Андрагора, сына Аристида, Леохара – тезку знаменитого Леохара, работавшего над Галикарнасским мавзолеем; Пифандра, Мнаситима, сына Аристонида, Алькона – создателя железной статуи Геракла, Гермокла. Один из последних античных скульпторов, трудившихся на Родосе, – эмигрант с побережья реки Ликоса Эвпреп.

Завершить главу об античном искусстве Родоса хотелось бы одним интересным упоминанием о том, что на острове существовал союз почитателей муз – покровительниц различных видов искусств, и члены этого союза называли себя мусаистами.

С разорением острова Кассием – убийцей Цезаря, которому местные жители отказали в поддержке, – и гибелью выдающихся родосцев культурная и общественная жизнь Родоса затухает, хотя не умирает вовсе (о чем см. свидетельство Светония чуть ниже). Нет уже более стоящих упоминаний философов и писателей, не создаются шедевры, которые могли бы вновь прославить уроженцев острова на весь средиземноморский мир. Однако вопреки всему греческому миру, растленному римской жестокостью, стойкие дорийцы-родосцы одни отказались ввести на острове гладиаторские игры… И Родос становится одним из многочисленных медвежьих углов Римской империи: там в добровольной ссылке жил одно время римский полководец Тиберий – будущий император, при котором был распят Господь Иисус Христос… Рассказывая о его пребывании на Родосе на рубеже двух эр в «Жизни двенадцати цезарей», Гай Светоний Транквилл (ок. 70-140 гг. н. э.), в числе многого иного, упоминает о его интересе к местной науке и философии: «[На Родосе] он стал жить, как простой гражданин, довольствуясь скромным домом и немногим более просторной виллой. Без ликтора и без рассыльного он то и дело прогуливался по гимнасию и с местными греками общался почти как равный. Однажды, обдумывая утром занятия наступающего дня, он сказал, что хотел бы посетить всех больных в городе; присутствующие неправильно его поняли, и был издан приказ принести всех больных в городской портик и уложить, глядя по тому, у кого какая болезнь. Пораженный этой неожиданностью, Тиберий долго не знал, что делать, и наконец, обошел всех, перед каждым извиняясь за беспокойство, как бы тот ни был убог и безвестен. Только один раз, не более того, видели, как он проявил свою трибунскую власть. Он был постоянным посетителем философских школ и чтений; и когда однажды между несговорчивыми мудрецами возник жестокий спор, он в него вмешался, но кто-то из спорящих тотчас осыпал его бранью за поддержку противной стороны. Тогда он незаметно удалился домой, а потом, внезапно появившись в сопровождении ликторов, через глашатая призвал спорщика к суду и приказал бросить его в темницу». Впрочем, позже добровольная ссылка перетекла в принудительную со всеми вытекающими отсюда последствиями: «…он остался на Родосе против воли, с трудом добившись с помощью матери, чтобы для сокрытия позора он хотя бы именовался посланником Августа. Теперь он жил не только как частный человек, но как человек гонимый и трепещущий. Он удалился в глубь острова, чтобы избежать знаков почтения от проезжающих – а их всегда было много, потому что ни один военный или гражданский наместник, куда бы он ни направлялся, не упускал случая завернуть на Родос… Он забросил обычные упражнения с конем и оружием, отказался от отеческой одежды, надел греческий плащ и сандалии и в таком виде прожил почти два года, с каждым днем все более презираемый и ненавидимый… В Риме, когда на дружеском обеде зашла о нем речь, один из гостей вскочил и поклялся Гаю, что, если тот прикажет, он тотчас поедет на Родос и привезет оттуда голову ссыльного – вот как его называли… Возвратился он на восьмом году после удаления».

Тацит пишет о нем жестче: «Даже в годы, проведенные им на Родосе, он не помышлял ни о чем ином, как только о мести, притворстве и удовлетворении тайных страстей», а причину его ссылки объясняет так: «[В 14 г.] скончалась Юлия, некогда из-за распутного поведения заточенная своим отцом Августом на острове Пандатерии, а затем в городе тех регийцев, которые обитают у Сицилийского пролива. При жизни Гая и Луция Цезарей она была замужем за Тиберием, но пренебрегала им как неравным по происхождению; это и было главнейшей причиной его удаления на Родос (в другом месте „Анналов“ Тацит дополняет себя, указывая, что „…в особенно трудном положении он оказался после заключения брака с Юлией, распутство которой он был вынужден или терпеть, или бежать от него“ – на Родос). Теперь, достигнув власти, он извел ее – ссыльную, обесславленную и после убийства Агриппы Постума потерявшую последние надежды – лишениями и голодом, рассчитывая, что ее умерщвление останется незамеченным вследствие продолжительности ссылки». Отличавшийся отменной памятью (или злопамятством?) Тиберий потом всю жизнь четко делил людей на тех, кто помог ему в родосской ссылке (например, Сульпиций Квириний, Луцилий Лонг), а кто – нет (каппадокийский царь Архелай), и относился к ним соответственно (хотя не всегда общее ссыльное прошлое гарантировало безопасность – в частности, Тиберий казнил Вескулария Флакка и Юлия Марина, разделивших с ним родосское изгнание; видимо, у Тиберия были на это причины, потому что даже Тацит описывает этих двоих казненных как наставников в вероломстве, от вероломства и погибших).

Закончим разговор о Родосе и Тиберии еще одной любопытной выпиской из «Анналов» Тацита о том, что, возможно, Тиберий в ссылке занимался изучением «науки» предсказания; правда, дело скорее не в ней, а опять же в зверонравии властителя: «Не умолчу и о предсказании Тиберия относительно Сервия Гальбы, в ту пору консула; вызвав его к себе и испытав в разносторонней беседе, он под конец обратился к нему по-гречески с такими словами: „И ты, Гальба, отведаешь когда-нибудь власти“, – намекая на то, что владычество его будет поздним и недолгим и обнаружив тем самым знакомство с наукой халдеев: для ее постижения он располагал на Родосе и досугом, и наставником Трасиллом, чьи познания он испытал следующим образом. Всякий раз, когда Тиберий, стремясь узнать свое будущее, встречался ради этого с прорицателями, он пользовался верхними покоями дома и услугами единственного посвященного в эти дела вольноотпущенника. Невежественный и наделенный огромной телесной силой, тот окольными и крутыми тропками (ибо дом стоял на скалистом обрыве) приводил прорицателя, искусство которого хотел испытать Тиберий, и на обратном пути, если его познания были сочтены Тиберием вздорными, а сам он обманщиком, сбрасывал его в море, чтобы не оставалось свидетеля тайных занятий его господина. Итак, тем же путем по скалам был приведен и Трасилл; после того как Тиберий задал ему те же вопросы и ответы Трасилла его взволновали, ибо тот искусно открыл ему, что он завладеет властью, а также все его будущее, Тиберий спросил его, может ли он прозреть собственную судьбу, что ему принесет данный год, данный день. Взглянув на расположение звезд и измерив расстояния между ними, тот сначала колеблется, потом пугается и чем больше всматривается в небо, тем сильнее и сильнее дрожит от растерянности и страха и наконец восклицает, что ему угрожает почти неотвратимая гибель. Тогда Тиберий, обняв его, поздравляет с тем, что он увидел надвигавшуюся на него опасность и все же останется невредимым, и, сочтя все сказанное им за оракул, удерживает его при себе как одного из своих ближайших друзей».

Но довольно о Тиберии – на пепелище гражданских войн Поздней Римской республики и Принципата исподволь происходит рождение новой силы, изменившей мир: на Родосе начинает распространяться христианство.

Глава 5. Эпоха раннего христианства

По преданию, христианство приходит на остров вместе с апостолом Павлом в 57–58 г. н. э., что подчеркивает нынешний митрополит Родоса Кирилл в обращении к читателям в издании «Родос как на ладони». Архимандрит Никифор указывает в своей «Библейской энциклопедии», что через Родос «Апостол Павел возвращался из Листры в Иерусалим после третьего своего путешествия» (см. Деян. 21:1). Считается, что апостол проповедовал Слово Божие в Линдосе, знаменитом своим культом Афины Линдийской, и одна из гаваней города до сих пор зовется в его честь. На ее берегу есть небольшая церковь, посвященная апостолу, и мраморная доска с надписью: «Родос поклоняется этому месту, на котором стоял Павел, апостол народов». Однозначно, апостолу пришлось трудно в подобном религиозно-культовом языческом центре, история которого уходит в глубь веков и о котором было подробно рассказано в первых главах книги; и, хотя никакой информации по этому поводу не имеется, основанием для данного утверждения может служить детально описанное в «Деяниях» восстание эфессцев против Павла, защищавших свой культ Артемиды Эфесской. Как писал об апостоле Павле святитель Иоанн Златоуст (беседа 7 – собр. соч., т. 2, ч. 2): «Так и Павел, сильнейший огня, ни одного дня не провел в покое, но как только вышел из священного источника вод, возжег в себе великий пламень и не обратил внимания ни на опасности, ни на насмешки и посрамление со стороны иудеев, ни на их неверие и ни на что другое подобное, но, получив другое зрение, зрение любви, и другой разум, устремился с великой силой, как бы какой поток, ниспровергая все иудейское и доказывая Писаниями, что Иисус есть Христос. Еще не было в нем многих даров благодати, еще не был он удостоен такого Духа, и однако тотчас стал пламенеть и делать все до пожертвования своей душой; так он поступал во всем, точно вознаграждая за прошедшее время, и старался броситься в то место битвы, которое изобиловало опасностями и страхом». Лишнее подтверждение тому – деятельность Павла в трех величайших центрах эллинской веры – Эфесе на западном побережье Малой Азии – средоточии почитания Артемиды, Пафосе на Кипре – всегреческом центре поклонения Афродите, и Линдосе на Родосе – культовом центре Афины.

Также с посещением апостолом Павлом Родоса связано местное предание об источнике Св. Силы в местечке Сорони. Рассказывается, что Павел и его верный спутник Сила (апостол от семидесяти, впоследствии епископ Коринфа), обходя остров, исцеляли жителей, и в Сорони по их молитвам открылся источник, чья вода стала исцелять от кожных болезней.

Проповедь Павла имела успех, так что уже в I–II вв. на острове существовала христианская община, управляемая неким Прохором. Северианская ересь, однако, тоже появилась на Родосе в II в., и с ней боролся епископ Евфранон – сначала письменно, потом при помощи анафемы. Во времена Диоклетиана (284–305 гг.) родосским епископом был Фотин. Диоклетиан в 297 г. административно присоединил Родос к римской провинции Островов (provincia insularum) и сделал его ее столицей (прежде остров входил в состав римской провинции Азия). По логике вещей, в столице провинции наверняка должны были быть гонения на христиан, однако в источниках об этом практически ничего не говорится. Единственной информационной зацепкой о тех временах на Родосе служит фрагмент жития священномученика Климента Анкирского, в котором Св. Димитрий Ростовский пишет, что, когда Диоклетиан послал святого из Рима в Никомидию к Максимиану, «…пристали к острову, называемому Родос, и когда многие сошли с корабля в город купить еды, молили святые оставшихся воинов, да пустят их идти в христианскую церковь причаститься Божественных Таин животворящего Тела и Крови Христовых, поскольку был воскресный день. Епископ же острова того боголюбивый Фотин, слышав о святом Клименте, пришел со своим клиром и прочими христианами и молил военачальника, чтобы, разрешив Климента от уз, пустил его к ним с учеником Агафангелом на время, обещая затем отвести их вновь на корабль; и отпущен был Св. Климент по молению епископову. Когда же ввели святых в маленький храм, поскольку христиан тогда на том острове мало было, и повелел епископ читать Божественное Евангелие, открыл клирик книгу и начал читать следующие слова: „Не убойтеся от убивающих тело, души же не могущих убити“. То святые слышавши, возвели очи свои с воздыханием, христиане же, стоящие в храме, заплакали, глядя на них, и наполнился храм плачевными воздыханиями и слезами. Также молил епископ святого Климента, да совершит Божественную литургию; и когда служил, некие от клириков и также от простых людей, которые были достойны, видели лежащий на дискосе большой горящий уголь, от которого исходила неизреченная светлость, и осияла святого и предстоящих; над алтарем же видели святых ангелов, парящих по воздуху. И пали ниц на землю, такое чудо видяще, и не смели взирать на святого. По совершении же святой службы Фотин епископ отвел святых вместе с прочими христианами в дом свой и сотворил трапезу; многих же болящих приводили и приносили к святому Клименту, не только от верных, но и от неверных, и всех их мученик Христов молитвой и знамением крестным исцелял. Оттого множество эллинов начали исповедовать Христа как истинного Бога и просили крещения. Видев же воины, как много народу стекается к Клименту, убоялись, как бы не отбили у них узника, да и самих не побили; потому, взяв его, отвели на корабль и снова узы на него возложили. Провожали же его верные со многими слезами и рыданьями, не хотяще разлучиться с ним; и попрощавшись со святыми и поцеловав узы Климента, возвратились, понуждаемые воинами, да поскорее оттуда уплывут» (пер. с церк. – сл. – Е. С.). Св. Климент был позднее обезглавлен, около 312 г. н. э.

Греческий автор Т. Петрис утверждает, что родосские иерархи Фотин и Евфранор принимают участие в Первом Вселенском соборе 325 г. в Никее. На чем основывается его утверждение, сказать сложно, однако к излагаемой им информации следует относиться с осторожностью, поскольку этот автор не во всем бывает точен. С. Торр, со своей стороны, пишет, что Родос на Первом Вселенском соборе представлял Евфросин. Однако за отсутствием иной информации приходится пока довольствоваться этой, ибо в «Деяниях Вселенских соборов» родосские епископы начинают отмечаться только с Третьего Вселенского собора 431 г. – но это уже история Византии, к которой Родос отошел при разделе Римской империи в 395 г.

Часть 2. Родос под властью крестоносцев

Глава 1. Обзор событий истории Родоса, предшествовавших завоеванию острова крестоносцами-госпитальерами (иоаннитами)

Завершив историю античного Родоса Вселенскими соборами, ими же мы откроем историю Родоса средневекового. Соборные акты прямо указывают, что в заседаниях Третьего Вселенского собора принимал участие епископ Родоса Елланик, Пятого – Феодосий Родосский, Шестого – Исидор Родосский, представлявший целую митрополию Цикладских островов, Седьмого – Лев Родосский.

Кроме них известны следующие византийские иерархи острова (по С. Торру): Иоанн (участвовал в «разбойном» Эфесском соборе 449 г., а на Четвертом Вселенском Халкидонском соборе его представлял епископ Хиоса Трифон); Агапит (переписывался с императором Львом Первым в 457 г. по церковным вопросам, участвовал в Константинопольском соборе 459 г.); Исайя (бывший начальник ночной полиции Константинополя, смещен с кафедры Юстинианом в 528 г.); Михаил (участник Константинопольского собора против патриарха Фотия в 869 г.); Леонтий (участник Константинопольского собора, проводимого Фотием в 879 г.); Никифор (участник Константинопольского собора 1147 г.); Лев (участник Константинопольского собора 1166 г.).

Византийский период истории острова, в целом весьма тускло освещенный в историографии, ознаменован возникновением большого количества базилик (на территории города Родоса раскопано по меньшей мере три, из них одна, имеющая 60 м в длину, напоминает базилику Св. Иоанна Богослова в Эфесе), храмов и монастырей (здания многих сохранились до сих пор), а также постоянными вражескими набегами.

В житии святителя Порфирия Газского (умер в 420 г.) содержится пара эпизодов, связанных с Родосом (пер. с церк. – сл. – Е. С.): «На пути в Царьград, куда митрополит Иоанн и епископ Порфирий направились, чтоб рассказать о притеснении христиан в Палестине, на десятый день достигли острова, именуемого Родос: на нем же, слыша о некоем святом и прозорливом иноке Прокопии, отшельнически живущем в пустынном месте, пошли посетить его; он же, провидев приход их и познав их святительский сан, встретил и почтил их, как и подобает подобным архиереям, и, разумев причину их путешествия, наставил их, что им делать в Царьграде, чтобы получить желаемое: придите, сказал, сначала к святейшему Иоанну Златоусту, и тот поможет вам благим своим советом. Хотя и не приходит ныне сам в царские палаты, поскольку гневается на него царица, однако ему сочувствует евнух Амантий, спальник царицы, муж благочестивый и добродетельный; ему [Иоанн] вас передаст, и по его ходатайству получите все, так как введет вас к царице, и сами подробно расскажете ей о вашей нужде, пророчествуйте же ей, что родит сына, который будет царствовать, а она, услышав то от вас, возрадуется, поскольку беременна и уже идет девятый месяц, как она зачала; и сотворит вам все по желанию вашему… (далее Св. Димитрий Ростовский пишет, что все случилось по пророчеству Прокопия. – Е. С.). На обратном пути, когда же приблизились к острову Родосу, святые отцы Иоанн и Порфирий просили капитана, чтобы пристал к берегу, чтобы могли сходить проведать преподобного Прокопия отшельника; капитан же не хотел, сказав, что ветер не благоприятствует, и не послушал святителей Христовых, так как был тайный арианин и ненавидел правоверных тех епископов. И когда минули тот остров, поднялись в море буря и волнение, и были все в страхе великом, боясь утонуть, – и продолжалось это весь день и всю ночь. Когда же всходила утренняя заря, святой Порфирий немного задремал и видел преподобного Прокопия, говорящего ему: убедите капитана отречься от арианской ереси, и проклясть ее, и огласите его ко крещению, и тогда то страшное волнение перестанет. Проснувшись, Св. Порфирий сказал [об этом] блаженному митрополиту Иоанну и прочим, с ним бывшим, и, призвав капитана, сказал ему: если хочешь спасти свой корабль и всех нас от потопления, а больше всего избавить душу твою от вечной погибели, отвержись зловерия своего, арианской ереси, и приобщись кафолической вере. Капитан же удивился, как святые епископы уведали тайну, которой никто не знал, и сказал им: поскольку открыл вам Бог тайны сердца моего, отвергаюсь ариева мудрования и верую, как и вы веруете: утвердите же меня вы лучше во святой вере. И так сказал капитан, и утихла буря, и была тишина на море. А святые, поучив капитана от Божественного Писания и утвердив в правоверии, огласили его и крестили. Далее же плыли благополучно».

В 415 г. на Родосе отмечена пелагианская ересь (пелагиане отвергали воздействие первородного греха на человеческую природу и считали, что человек обладает полной свободой воли), а один из ересиархов, Савватий, умер там в ссылке.

Обратимся теперь от истории церковной к истории политической. При Феодосии Втором, на рубеже 430-440-х гг., Родос был атакован варварами-вандалами, укрепившимися в Северной (Латинской) Африке и быстро создавшими там мощное морское государство. В 470 г. на остров высадились исавры – туземное южномалоазийское племя – и разорили его. Характерно, что по сути дела это было нападение одних граждан Империи на других.

Поговорим об исаврах несколько подробнее. Еще Иоанн Златоуст, чуть не попавший к ним в плен, отправляясь в ссылку, писал об их разбое: «Никто не смеет теперь жить дома, и всякий, покидая свое жилище, спешит куда-нибудь укрыться. В городах остаются только стены и крыши, а леса и ущелья становятся городами… Кого найдут дома, тех режут, жгут, обращают из свободного состояния в рабство… Огонь и железо пожирают все – и людей, и жилища; целые города истребляются окончательно вместе со всем народонаселением… Однажды отряд исавров в 300 человек ворвался в город среди самой ночи, сверх всякого чаяния и ожидания, и едва не захватил и нас». Надо сказать, что приблизительно как раз во время нападения исавров на Родос император Византии Лев Первый Макелла (т. е. Мясник, ок. 401–474 гг., правил с 457 г.; прославлен Православной церковью в лике святых) начал бороться с засильем при дворе и в армии готской гвардии и противопоставил алчным и чванным германцам исавров-варваров хотя и более диких, однако уроженцев Империи, что было немаловажно. Лев создал из них несколько военных корпусов и отряд телохранителей и кроме того сделал их вождя Тарасикодиссу своим зятем, переименовал в Зенона и приблизил ко двору. В 471 г. верхушка и большая часть готской гвардии были истреблены исаврами, три года спустя исавр Зенон стал императором (ок. 435–491 гг., правил в 474–475 и 476–491 гг.). Ряды высшей знати пополнились исаврами-варварами Иллом, Трокундом; армия постепенно все более «исавризировалась», что, учитывая изживание из нее готов и гуннов, было для Империи скорее полезно, нежели вредно. Раздались протестующие голоса о «насилии варваров над римлянами». Родина Зенона стала ежегодно получать солидную субсидию в полторы тысячи фунтов золота из казначейства. Когда умершего императора сменил женившийся на его вдове Ариадне «природный римлянин» Анастасий (ок. 430–518 гг., правил с 491 г.), у исавров отобрали все привилегии и выгнали из столицы; Исаврия восстала, однако восстание к 498 г. было подавлено, многие исавры насильно переселены во Фракию. Мало кто мог предположить, что в начале VIII в. в Византии воцарится исаврийская династия (717–802 гг.), знаменитая своим иконоборческим движением.

Царствование Юстиниана (483–565 гг., правил с 527 г.) связано с Родосом следующими фактами. Когда василевс затеял строительство нового храма Св. Софии вместо сгоревшего при восстании «Ника» 532 г. (когда христолюбивый василевс сначала оказался трусливее своей жены, бывшей циркачки и блудницы Феодоры, отказавшейся бежать и заявившей, что «порфира – лучший саван!», а потом перебившей воинов Велизария и Мунда от 30 000 до 50 000 своих подданных на ипподроме), для постройки купола был использован легкий материал – изготавливаемая на Родосе черепица из особой белой губчатой глины. На каждом куске черепицы оттискивалась следующая надпись: «Бог посреди него, и он не поколеблется. Бог ежедневно будет приходить в помощь ему». Впрочем, купол простоял недолго: храм был освящен в 537 г., после землетрясения 553 г. треснул, а в 558-м рухнул. Затем Родос в числе прочих мест посетил со своей миссией яростно преследуемый Юстинианом (василевс даже назначил цену за его голову), но покровительствуемый Феодорой монофизитский епископ-еретик Яков Барадей (Цанцалос; монофизиты не признают определения Четвертого Вселенского (Халкидонского) собора о том, Господь познается в двух природах, божеской и человеческой, «неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно», и признают одну природу Иисуса Христа, божественную, которая как бы растворила в себе человеческую). Странствуя в одеянии нищего по Сирии, Армении, Каппадокии, Киликии, Исаврии, Памфилии, Азии, Кипру, Родосу, Митилене, Хиосу, бесстрашно посещая Константинополь, Эфес и Александрию, он поставил несколько тысяч (!) священников и около 30 епископов и в итоге тем самым возродил практически уничтоженную правительственными репрессиями монофизитскую церковь, существующую доныне под названием яковитской – в память о нем.

В 620-е гг. остров разорил персидский царь Хосров Второй (правил в 590–628 гг.) и при этом, как сообщают восточные источники, вывез с Родоса много мрамора и пленников, включая византийского стратига. Точную дату разорения острова персами установить затруднительно, разные источники называют 620, 623 и даже 627 г. (что менее вероятно, но засвидетельствовано в летописи Ильи Нисибинского), однако несомненно одно: это была первая попытка персов, овладевших побережьем Киликии и Сирии и их народонаселением, привыкшим к морскому делу, разбить Византию на море. Армянский историк Себеос так пишет о конце этого предприятия: «Снарядив корабли, персы приготовились к морской битве с Византией. Против них вышли морские войска. Произошла битва на море, но персидские воины позорно обратились в бегство. Погибли 4000 человек вместе с кораблями». Победивший их Ираклий опять же использовал Родос как плацдарм для наступления на персидского полководца Шахр-Бараза. Несколько лет войн закончились полным триумфом и возвращением Креста Господня. Персидское царство, ослабленное междоусобиями и победами Ираклия, пало под натиском новых завоевателей – арабов, и Византии пришлось столкнуться уже с ними, причем по большей части безуспешно. 17 сентября 642 г. на Родос эвакуировались византийские войска, оставившие египетскую Александрию арабским завоевателям. О разорении Родоса арабом Моавией в 653 или 654 г. упоминалось ранее в связи с уничтожением останков Колосса Родосского. Тогда василевс Константин Второй (630–668 гг., правил с 641 г.), знаменитый своей роскошнейшей бородой и поддержкой ереси монофелитства (сочетавшей две природы Богочеловека с единой божественной волей), принял на себя руководство флотом и попытался разбить сарацин у побережья Ликии, но с треском проиграл, так что был вынужден, перед тем как покинуть тонущий корабль, обменяться одеждами с византийцем рангом куда поскромнее (которого торжествующие арабы и убили вместо императора; очередь Константа настала позже в сиракузских банях). Есть свидетельство, что в 672 г. сарацины перед нападением на Константинополь захватили Родос и использовали его как базу для своего флота; по миру 678 г. остров вернулся под власть Византии. О событиях 715–718 гг. Сесил Торр так пишет в своей работе «Rhodes in modern times»: «В 715 году Константинополь вновь оказался под угрозой атак сарацин. Чтобы предотвратить их, Анастасий Второй намеревался сжечь вражеский флот, перед тем как он отплыл бы от берегов Египта и Сирии: соответственно, он выслал на Родос собранную флотилию со своей гвардией на борту и приказал иным частям византийского флота собраться там. К несчастью, верховное командование было предоставлено церковнику, Иоанну Диакону (в ту пору – генеральному логофету. – Е. С.): и на Родосе вспыхнул мятеж, гвардейцы (десантники из фемы Опсикия в передней части Малой Азии, также известные как готогреки. – Е. С.) убили командующего и отплыли назад в Константинополь, чтобы низложить императора и посадить на освобожденный трон Феодосия Третьего, в то время как остаток флота рассеялся. Сарацинский флот беспрепятственно приплыл в 717 г. к Константинополю, а по пути захватил Родос: но его уничтожение в следующем году при помощи греческого огня и бури должно было вернуть остров Империи».

В сентябре 807 г. остров пережил разорение, причиненное флотом знаменитого халифа Гаруна-ар-Рашида; много проблем доставляли арабские пираты, обосновавшиеся на Крите, но борьба шла с переменным успехом: с Родоса византийцы отправились в 718 г. на разгром сарацинского флота и в продолжение нескольких веков нападали на Египет и оккупированный арабами Крит. Известно, что в Х в. остров был все еще довольно густо населен, имел большой арсенал и кораблестроительные верфи. Также Родос, как и иные острова Эгейского моря и Кипр, являлся местом ссылки: к примеру, туда после дворцового переворота 642 г. были сосланы вдова императора Ираклия Мартина (ей вырезали язык), ее свергнутый сын василевс Ираклеон и его младшие братья (им всем отрезали носы – по тогдашним понятиям калека не имел прав на императорский престол, что блистательно опроверг позднее вернувший себе престол другой представитель династии Ираклия Юстиниан Ринотмет (Безносый), 669–711 гг., правил в 685–695 и 705–711 гг.); на Родосе также содержался Стефан, сын императора Романа Лакапина (ок. 870–948 гг., правил в 920–944 гг.), и для его охраны и надзора за ним были выделены один корабль-усия и 4 боевых дромона – с экипажем общей численностью в 1100 человек (945 г.). Согласно Аннине Валкане, по территориально-административному делению Византийской империи Родос сначала относился к провинции Островов («Епархии Киклад»), в которой очевидно можно видеть восточную фему островов Эгейского моря, а затем – к морской феме, называемой Каравизианы, однако в русском византиноведении принято иное название – Кивирреоты (Киверриоты). Эта фема была организована около 700 г. н. э. и включала юго-восточное побережье Малой Азии от Милета до Селевкии Киликийской и острова Сими и Родос; столицей ее была Атталия.

Из событий культурной жизни того времени следует отметить сочинение поэтом Константином Родосским (предположительно уроженцем Линдоса) поэмы о храме Апостолов в Константинополе. Предпринял он этот труд по указанию императора Константина Седьмого Багрянородного (905–959 гг., правил номинально с 908 г., самостоятельно – с 945 г.). Учитывая, что роскошнейший пятикупольный храм, послуживший образцом многих древних церквей (в том числе и Древней Руси), императорская усыпальница, был снесен турками в 1461 г. (иногда приводят неверные даты – 1469 или 1471 г., однако уже с 1463 по 1471 г. знаменитый османский архитектор греческого происхождения Синан возводил на месте храма Апостолов мечеть Фатих), поэма Константина Родосского является неоценимым историческим документом. Рецензия на издание поэмы, помещенная в «Византийском временнике» за 1896 г., содержит интересную информацию о поэте и его творениях. До момента обнаружения его поэмы о Константинополе в одном из рукописных сборников XIII в. в библиотеке лавры Св. Афанасия на Афоне ее автор был знаком лишь узкому кругу специалистов как сочинитель эпиграмм и грубых комических произведений. Обнаруженное произведение заставило пересмотреть этот взгляд. Ямбическая поэма состоит из двух частей: в первой описываются монументы и колонны Константинополя, во второй – храм Св. Апостолов: сначала речь идет о храме постройки императора Константина, затем – о постройке Юстиниана, ее архитектурном стиле, внутреннем украшении и росписях. Рецензент пишет: «Посвящая свое сочинение Константину Порфирородному, Родий неоднократно указывает, что он принял на себя задачу описания храма Св. Апостолов по совету и поощрению самого царя. При этом он сообщает, что был верным слугою императора Льва Мудрого. На основании этих данных и известий, сохранившихся о Родии у Продолжателя Феофана, Симеона Магистра и Льва Грамматика, г. Беглери относит время происхождения изданного им памятника к 944–959 годам».

Теперь наконец речь впервые пойдет о связи Родоса с Русью – благодаря факту ссылки на этот остров князя Олега Святославича (ок. 1053–1115 гг.). Событие, сперва достойное изумления: русский князь – и вдруг в ссылке на византийском острове! Однако при более тщательном изучении фигуры этого беспокойного и деятельного Рюриковича изумление постепенно исчезает, и это его византийское приключение начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся: чего только от Олега Святославича не следует ожидать! Для русских историков, унаследовавших точку зрения древних летописцев, князь Олег – фигура чуть ли не демоническая: еще бы, ведь само «Слово о полку Игореве» именует его Гориславичем в знак принесенных им Руси бед, но при этом живописует лихость грозного князя, когда он ступает в златое стремя в далекой Тмутаракани, у его врага, отнявшего его законное владение Чернигов, уши закладывает: «Были вѣчи Трояни, минула лѣта Ярославля; были плъци Олговы, Ольга Святьславличя. Тъи бо Олегъ мечемъ крамолу коваше и стрѣлы по земли сѣяше. Ступаетъ въ златъ стремень въѣ граде Тьмутороканѣ, той же звонъ слыша давныи великыи Ярославль, а сынъ Всеволожь, Владимиръ, по вся утра уши закладаше въ Черниговѣ… Тогда при Олзе Гориславличи, сѣяшется и растяшеть усобицами, погибашеть жизнь Даждь-Божа внука, въ княжихъ крамолахъ вѣци человѣкомь скратишась. Тогда по Рускои земли ретко ратаеве кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупиа себѣ дѣляче, а галици свою рѣчь говоряхуть, хотять полетѣти на уедие».

(Русский перевод: «Были века Трояновы, минули годы Ярославовы, были и войны Олеговы, Олега Святославича. Тот ведь Олег мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял. Вступил в золотое стремя в городе Тмутаракани, а звон тот же слышал давний великий Ярослав, а сын Всеволода Владимир каждое утро уши закладывал в Чернигове… Тогда, при Олеге Гориславиче, засевалось и прорастало усобицами, погибало достояние Дажьбожьего внука, в княжеских крамолах сокращались жизни людские. Тогда по Русской земле редко пахари покрикивали, но часто вороны граяли, трупы меж собою деля, а галки по-своему переговаривались, собираясь полететь на поживу!»)

Однако на деле все проще и сложнее. Внук Ярослава Мудрого, он был лишен отчего Черниговского княжества и всю свою сознательную жизнь положил на возвращение своей отчины. Отсюда его войны с дядьями – в первую очередь с Всеволодом Первым Ярославичем (1030–1093 гг.) и, по наследству, с двоюродными братьями, в числе коих был Владимир Мономах (1053–1125 гг.). Перипетии этой борьбы прекрасно освещены в «Повести временных лет», которую не место и не время здесь пересказывать, но к которой мы с удовольствием отсылаем заинтересовавшегося читателя. В основную вину Олегу ставили то, что он наводил на Русь половецкие орды (против половцев князь тоже воевал – но гордо, один на один, не вступая в коалиции с другими князьями), однако его противники без зазрения совести делали то же самое в борьбе с ним (например, сыновья Мономаха князья Мстислав и Вячеслав – в бою на Колокше), а когда после Любечского съезда князей (1097 г.), в котором принимал участие и Олег, Давыдом и Святополком Игоревичами был предательски ослеплен Василько Ростовский, Олег и брат его Давыд Святославич сказали: «Этого не бывало еще в роде нашем» – и вместе с Мономахом взялись за расследование этого дела. Для чего здесь рассказана сперва история более позднего времени? Да чтобы показать, что Олег если был и не особо лучше своих современников, то уж, во всяком случае, не хуже. Факты характеризуют его как бесстрашного воина, талантливого полководца, человека нрава гордого и неуступчивого, не теряющего духа при ударах судьбы, порой весьма серьезных.

Итак, после ряда удач в войне с дядей Всеволодом, Олег проиграл бой при Нежатиной ниве (1077 г.) и был вынужден бежать в Тмутаракань. Для многих современных людей это название ассоциируется с некоей сказочной глушью, однако на самом деле русское Тмутараканское княжество (X–XII вв.) было одной из наиболее развитых частей Древнерусского государства благодаря своему месторасположению – на Тамани. Тмутаракань обладала удобными гаванями, ее населяли славяне, греки, армяне, хазары, евреи, кавказцы; через нее шла оживленная торговля с Византией, частенько вмешивавшейся в тмутараканские дела (достаточно вспомнить отравление князя Ростислава в 1066 г.) и имевшей на нее виды. Там Олег хотел «отсидеться» и собраться с силами, однако дядя достал его и там, у Черного моря. В 1079 г. произошло событие, выгодное и великому князю Всеволоду, и византийскому императору Никифору Третьему Вотаниату (ок. 1002–1081 гг., правил с 1078 г.), бывшим, кстати говоря, в весьма дружественных отношениях [кроме того Всеволод был женат на византийской принцессе Анне, дочери императора Константина Девятого Мономаха (ок. 1000–1055 гг., правил с 1042 г.] – хазары (по другим данным – половцы) схватили тмутараканского князя и выдали его Византии: таким образом, Всеволод избавлялся от беспокойного племянника, а Никифор приобретал определенную свободу действий в Тмутаракани, в которой великий князь также назначил своего человека – посадника Ратибора.

В Византии Олег, видимо, некоторое время служит в варяго-русском корпусе императорских телохранителей – так называемой варанге, однако восстание варягов приводит к роспуску корпуса и репрессиям – так Олег попадает в ссылку на Родос (вспомним, что уже при Константине Багрянородном остров использовался в качестве византийского Сахалина). Повесть временных лет об этом умалчивает, однако есть бесспорное тому историческое свидетельство – игумен Даниил в своем знаменитейшем «Хождении в Иерусалим» (1106–1107 гг.) пишет: «Также Род остров, велик и весьма богат всем. И в том острове был Олег, князь русский, 2 лета и 2 зимы». В качестве второисточника можно привести цитату из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, где сказано, что изгнанник Олег жил «…два года на острове Родосе, славном в истории своими древними мудрыми законами, науками, великолепием зданий и Колоссом огромным».

Так или иначе, жил князь Олег на Родосе, видимо, не худо, поскольку женился там на знатной византийке Феофании Музалон, а затем, когда в Византии произошла смена императоров (к власти пришел Алексей Комнин), в 1083 г. Олег при поддержке византийского флота отвоевал Тмутаракань, казнив своих недругов-хазар, и, надо полагать, стал править там с санкции Византии, поскольку до наших дней сохранилась его печать, сделанная по образцу печатей византийских наместников, с надписью: «Господи, помоги Михаилу, архонту Матархи, Зихии и всей Хазарии» (Михаил – крестильное имя Олега Святославича). Впрочем, в Тмутаракани князь долго не задержался и вновь вступил в многолетнюю борьбу за любимую Черниговщину, успешно завершенную в 1097 г. Тмутаракань, брошенная хозяином, была тихонько прибрана к рукам Византией, оставаясь ее владением (прямым или фактическим, под прикрытием эфемерной власти местных князьков – не столь важно) вплоть до катастрофы 1204 г., когда, после взятия Константинополя крестоносцами, Империю растащили на куски все, кому не лень; бывшая Тмутаракань досталась генуэзцам. Что же касается князя Олега, то он умер своей смертью 1 августа 1115 г., будучи князем Новгорода-Северского, и погребен в Спасском соборе Чернигова; он стал прародителем князей Черниговских, в том числе св. мученика князя Михаила Второго Всеволодича (1179–1246 гг.), приходившегося ему прямым праправнуком, казненного Батыем за отказ исполнить языческие обряды, от которого, в свою очередь, произошли многие княжеские и дворянские роды Руси, в том числе Оболенские, Репнины, Кашины, Телепневы и др. Но вернемся теперь к истории Родоса.

В 1082 г. василевс Алексей Первый Комнин (ок. 1057–1118 гг., правил с 1081 г.) перед лицом норманнского вторжения был вынужден допустить вмешательство итальянцев в экономическую жизнь Империи в обмен на военно-морскую помощь против герцога Роберта Гвискара – тогда флоты итальянских торговых республик только-только начали бороздить Средиземноморье в поисках наживы. Алексея часто упрекают в недальновидности, поскольку это итальянское экономическое рабство в итоге погубило Византию, однако вряд ли у него была альтернатива обойтись без венецианской помощи, коль скоро ему пришлось замириться с сельджуками и переплавить императорские драгоценности и церковные сосуды на монету, и все равно Византия еле устояла перед яростью норманнов. Венецианский флот воевал против норманнов за Империю, а венецианские же купцы получили полную свободу торговли в Константинополе и на периферии. В частности, на Родосе венецианцам было разрешено открыть торговую факторию, и с того времени влияние итальянцев на острове становится роковым и решающим. Впрочем, итальянское покровительство не избавило остров от участи быть разоренным известным и предприимчивым турецким пиратом Чахой. Этот Чаха был знаменит тем, что в 1090 г. турки под его предводительством захватили Эфес, Смирну, Фокею и Клазомены, а также Спорадские острова, Лесбос и Хиос. Смирну он сделал своей столицей, а затем, вступив в союз с печенегами, взял в клещи Константинополь и, по некоторым сведениям, даже имел наглость именовать себя императором. Византийский император Алексей в качестве противодействия сначала стравил печенегов с половцами, после поражения печенегов разбил флот Чахи и отвоевал часть его земель, а затем, в 1093 г., ловкими интригами восстановил против Чахи его тестя, турецкого султана Никеи, который Чаху и убил.

Греческая ученый-археолог Аннина Валкана справедливо пишет, что когда торговую привилегию на Родосе византийцы у венецианцев отняли (император Алексей слишком понадеялся на крестоносцев), венецианцы под руководством дожа Микелли разорили остров. Это сообщение надо рассмотреть тщательно. Если быть более точным, 33-й дож Венеции Витале Первый Микелли (1096–1102 гг.) послал флотилию из 207 кораблей под руководством своего сына Джованни как бы в Первый Крестовый поход, однако первым ее деянием стал разгром при Родосе флота конкурентов-пизанцев (причем пизанцев спонсировал император Алексей) – и при этой битве заодно и было учинено родосское разорение. Пизанцы потеряли 20 кораблей и 4000 человек пленными. Проигравшие подписали обязательство не торговать с Византией, а победители отправились к уже взятому крестоносцами Иерусалиму (1099 г.). Впрочем, подобное поведение итальянцев в Крестовых походах неудивительно, если вспомнить, что Четвертый Крестовый поход им вообще удалось направить на христианскую Византию. Когда торговые привилегии венецианцев были вновь ликвидированы сыном и преемником Алексея Комнина Иоанном (1118–1143 гг.), в ответ на это аннулирование венецианцы начали грабить побережье и острова Ионического и Эгейского морей – и Родос в их числе (родосские мальчики и девочки были проданы венецианцами в рабство) и захватили Кефалонию, так что в августе 1126 г. Иоанн был вынужден вернуть им привилегии.

Ко времени Первого Крестового похода относится неудачная попытка изгнанных из взятой латинянами Никеи турок укрепиться на Родосе. Затем вернувшийся в родосские воды пизанский флот начал действовать против Византии за норманнов.

Во время III Крестового похода в 1191 г. на Родосе побывал английский король Ричард Львиное Сердце (с 22 апреля по 1 мая). Свирепая буря разметала его флот на пути из Италии в Святую землю, и ему нужно было некоторое время для починки судов и пополнения запасов; не исключено, что на Родосе он также вербовал наемников. Оттуда Ричард отплыл на Кипр и завоевал его. После взятия крестоносцами Константинополя в 1204 г. Родос фактически переходит под власть итальянцев: византийский управляющий островом грек Лев Гавалас – представитель знатного критского рода – принимает титул кесаря, объявляет себя властителем Родоса и близрасположенных островов и чеканит собственную монету. Это было лишь частным отражением общей сепаратистской тенденции, особенно проявившейся после падения византийской столицы. Какое-то время «самостийное» отделение Льва сходит ему с рук, но затем никейский император Иоанн Третий Дука Ватац (ок. 1192–1254 гг., правил с 1222 г.; в Никее пребывало византийское правительство в изгнании во время оккупации Константинополя франками в 1204–1261 гг.) начал против него военные действия, и тогда Лев заключил оборонительно-наступательный союз с Венецией. По договору 1234 г. Лев гарантировал венецианцам торговые привилегии на острове (именно в этом документе он и именует себя «Dominus Rhode et Cicladum insularum Keserus Leo Gavalla» – «Господин Родоса и Кикладских островов кесарь Лев Гавалас») и обещал, в случае нужды, военную помощь венецианскому герцогу Крита против никейского императора или повстанцев в обмен на аналогичные гарантии. Ватац силой привел Родос к номинальному повиновению, однако Лев все равно пользовался любой возможностью, чтобы показать себя независимым от Никеи. Его брат и преемник Иоанн Гавалас придерживался стороны Никейского правительства и верно сражался вместе с Ватацем против латинян в 1248 г. Именно в его отсутствие остров захватили генуэзцы, сделавшие его базой своего флота, хотя номинально Родос по-прежнему считался византийским и окончательно с иностранной оккупацией не смирился – Ватац послал на освобождение острова Иоанна Кантакузина, и тот на время отбил Линдос и Филеримос и попытался взять город Родос, держа его в осаде, однако генуэзцев выручил латинский князь Ахеи Вильгельм Виллардуэн, и византийские войска отступили от города и закрепились на Филеримской горе, где в свою очередь подверглись осаде латинян. В итоге никейские войска под предводительством Феодора Контостефана выбили генуэзцев с острова. Однако те о нем не забыли и все равно потихонечку прибрали к рукам. Выступив союзником императора Михаила Палеолога (1224/1225-1282 гг., никейский император с 1259 г., византийский – с 1261 г.; его брат Иоанн до своей опалы 1271 г. правил Родосом), генуэзские флотоводцы-корсары Джованни делло Каво, Андреа Мореско и Виньоло дель Виньоли практически овладели Родосом, однако их сил не хватало, для того чтобы отстоять свое владение от малоазийских турок; кроме того, на острове сохранялись и византийские гарнизоны.

В 1306 г. адмирал Виньоли решил уговорить рыцарей-госпитальеров (иоаннитов), изгнанных из Святой земли мусульманами в 1291 г. и нашедших временный приют на Кипре, совершить совместную «зачистку» от византийцев Родоса, Коса, Лероса и ряда прочих островов. Согласно заключенному между обеими сторонами договору Родос отходил крестоносцам – за исключением двух деревень, владение которыми Виньоли оставил за собой; Лерос и Кос, также владения генуэзского адмирала, переходили к иоаннитам; треть дохода с имеющих быть захваченными островов получал Виньоли, две трети – иоанниты. Также Виньоли назначался орденским управляющим всех островов, кроме Родоса. Иоанниты не могли не согласиться на такое предложение. Дело, в сущности, оставалось за малым – все предложенное завоевать.

Глава 2. Краткое изложение истории ордена иоаннитов до завоевания ими Родоса

В задачи данной работы не входит подробное исследование истории Ордена госпитальеров (иоаннитов) до завоевания ими Родоса, поскольку существует много достойных и подробных работ, посвященных данному вопросу, в том числе и на русском языке. Ниже будет представлен краткий очерк эволюции ордена с момента его возникновения до высадки на Родосе.

А эволюционировал орден значительно, и в довольно краткий исторический срок. Названия свои – госпитальеры и иоанниты – рыцари ордена получили в Святой земле. Еще до Первого Крестового похода, в середине XI века, итальянцы исхлопотали от египетского халифа, владевшего Палестиной, позволение открыть в Иерусалиме, недалеко от храма Гроба Господня, госпиталь для паломников во имя Святого Иоанна (по некоторым сведениям, изначально под этим Иоанном подразумевался святой александрийский патриарх, киприот по происхождению Иоанн Милостивый, положивший много трудов на учреждение больниц в Александрии и самолично посещавший размещенных там больных, но затем покровителем госпиталя стал Иоанн Предтеча). Работники госпиталя совместно с бенедиктинцами образовали религиозное братство, построили монастырь, и первым настоятелем его стал брат Жерар де Торн – по отзыву современника, «самый смиренный человек на Востоке и истинный слуга бедных». Члены братства принимали монашеские обеты целомудрия, послушания и бедности и служили паломникам; тогда же их стали называть госпитальерами и иоаннитами. Их деятельность постепенно вышла за границы Палестины и простерлась также на Прованс и Италию, объемля основные маршруты, по которым паломники попадали в Святую землю.

Когда начались Крестовые походы, работы госпитальерам прибавилось: крестоносцев надо было лечить от ран и болезней, а при случае и погребать. Некоторые рыцари вступали в братство; четверо первых – Раймон де Пюи, Дюдон де Компс, Конон де Монтегю и Гастус. В 1099 г. братство преобразовалось в орден. Зачисление в его ряды благородных рыцарей, с одной стороны, привнесло в общину социальное расслоение, а с другой – постепенно привело к милитаризации ордена, ведь паломников надо было не только лечить, но и охранять, а это было как раз рыцарское дело, а не обихаживание больных. Эта эволюция ордена совершилась к 1120 г. при Великом магистре Раймоне де Пюи (правил в 1121–1157 гг.). Интересны правила, принятые им в Иерусалиме и приведенные в издании 1914 г. (Антошевский И. К. «Державный Орден святого Иоанна Иерусалимского, именуемый Мальтийским в России»).

«Я, Раймонд де Пюи, слуга нищих Христовых и страж Странноприимницы Иерусалимской, с предварительно рассужденным согласием братьев моих и всего капитула утвердил следующие правила в странноприимном доме Св. Иоанна Крестителя в Иерусалиме.

I. Каждый брат, который приемлется и вписывается в сей Орден, свято хранит три обета: обет целомудрия, послушания и добровольной нищеты без собственного стяжания.

II. За веру христианскую да стоит твердо; да придерживается всегда справедливости; обиженным да помогает; угнетенных да защищает и освобождает; язычников, неверных и магометан да гонит по примеру Маккавеев, которые гнали врагов народа Божия; да прилежит всем христианским добродетелям; да печется о вдовах и сиротах. Нарушители же сего правила да подвергаются временному и вечному наказанию.

III. В оные дни и собрания, которые в определенные времена каждой четверти года обыкновенно наблюдаем, да читается сие постановление в присутствии всех братьев.

IV. Всякий, кто обременен долгами; или сильно кому обязан правом служения, в сей Орден да не приемлется. Хотя кто и обнадежен братьями к получению креста, однако прежде нежели облачится в орденскую одежду да спрашивается: не вписался ли уже в другой какой Орден и не обязан ли супружеством, либо гражданскими долгами? Ибо в случае положив, что одно из сих окажется, то таковой не может уже быть принят в сей Орден.

V. Одежду кавалерскую, черную (vestem pullam) да носит со знамением белого креста на левой стороне; сия одежда обыкновенно да будет в знак мира; в военное же время, когда должно идти на сражение, та же одежда червленого цвета с белым крестом да будет знаком войны.

VI. Никто незаконнорожденный да не приемлется в Орден, выключая натуральных детей высокоименитых и высокородных лиц, и то если таковых мать не будет раба.

VII. Так всеконечно да исключаются из сего Ордена, кто рожден от родителей язычников, т. е. от маранов, иудеев, сарацин, магометан, турок и сих подобных, что должно разуметь и о детях таковых князей, хотя оные суть высокородные.

VIII. Равным образом, кто определился в иной какой ни есть Орден, или обязан супружеством, либо учинил человекоубийство и другие важные законопреступленья, в Орден да не приемлется.

IX. Кто желает быть принят в сей Орден, тот по меньшей мере должен иметь 13 лет своего возраста, при том был бы телом здоров, сложением крепок и здравого рассудка; также трудолюбив, терпелив и благонравен.

X. Всякий, прежде принятия в сей Орден, да докажет надлежащим образом благородство предков своих или фамилий пред некоторыми от приора и капитула, в обыкновенное собрание нарочно для сего отправленными.

XI. Священнослужению и богопочитанию все братья ревностно да прилежат и вместо обыкновенного у монахов, под правилами живущих, междочасия, 150 крат ежедневно да чтут молитву Господню; в определенные времена да постятся; ежегодно 3 краты да причащаются Св. Тайнам, т. е. всегда в три торжественнейшие праздники Рождества Христова, Пасхи и Пятидесятницы.

XII. Всякий кавалер по званию своему, отправляющийся на флот в море, да исповедается прежде священнику и, таким образом, очистивши от всех мирских вещей свою совесть, да простится, сделав духовную или другое распределение.

XIII. При отправлении священнослужения и моления в хорах близ к алтарю да не приступают, чем бы один другому не могли быть препятствием.

XIV. В том порядке, в котором всяк прежде или после другого в рассуждении времени вступил в Орден, да ходят и садятся.

XV. В известные времена благоговейные крестные ходы да учреждают, и в оных о мире христиан и постоянном согласии, о благословении Великого магистра и всего Ордена да призывают Бога.

XVI. О всяком усопшем кавалере 30 литургий да отправляют: в память которого каждый кавалер приносит горящую свечу с денарием.

XVII. В конвенте чрез все время поста Рождества Христова и четыредесятницы да имеют проповеди Слова Божия и поучения.

XVIII. Никому в свете да не обязуют себя клятвою; никакого военного корабля да не снаряжают без согласия и предзнания Великого магистра; когда произойдет война между двумя христианскими государями, да не прилепляются ни к одной стороне, но всевозможно да стараются о прекращении раздора и об утверждении между ними согласия и мира».

Римский папа взял госпитальеров под свое покровительство. В 1130 г. папа утверждает знамя ордена – белый восьмиконечный крест на красном фоне. Позже, в 1153 г., члены ордена стали подразделяться на три части: рыцарей (одеяние – полумонашеское-полувоенное с плащом; черные одежды употреблялись в мирное время, красные – в военное, как было указано в правилах де Пюи, дабы не смущать видом крови ни себя, ни братию), капелланов (священников; одеяние – черная сутана) и оруженосцев.

Пример оказался заразительным: в 1118 г. 10 французов под руководством Гуго де Пейнса из Шампани создают орден тамплиеров (в дословном переводе «храмовников», поскольку они квартировали на предполагаемом месте Соломонова храма), а в 1190 г. немцы организовали в Палестине Тевтонский орден. Существовали и более мелкие ордена. Позднее пути трех главных орденов разошлись: интриги храмовников практически изгнали тевтонцев, поддерживавших иоаннитов, из Святой земли и заставили их обратиться на прибалтийские народы и Русь (хотя номинально их присутствие в Палестине сохранялось до самого конца, ознаменованного потерей Акры в 1291 г.); разгром христиан в Палестине изгнал из нее и два других ордена: тамплиеры со своей алчностью и гордостью оказались лишними в Европе и погибли, и только иоанниты не оставили великой идеи и веками держались ближе к Святой земле. Но это будет позднее, а пока что иоанниты и их соперники, храмовники, становятся как бы острием крестоносного меча в Палестине; все опасные предприятия латинян в Святой земле не обходятся без участия воинственных монахов; лучшие замки возведены ими, латинские князья передают им в руки важные крепости для обороны. Мрачными, неприступными твердынями высились крепость Бет Джибеллин (иначе Бейт-Джибрин) при Аскалоне, замки Крак де Шевалье и Маргат (Маркаб) на севере Палестины и замок Бельвуар на ее юге. Ни одна твердыня иоаннитов впоследствии не сдалась мусульманам без боя… Орден копит богатства и земли, причем не только в Палестине, но и в Европе. В конце XII в. в ордене насчитывается 600 рыцарей. Госпитальеры сосуществуют с тамплиерами, как кошка с собакой. Верные (потому что вынужденные) союзники в небывалых кровавых боях с мусульманами, во время относительного затишья начинают бесконечные свары между собой. Историк Ордена иоаннитов Р. Ю. Печникова в своей работе «Мальтийский орден в прошлом и настоящем» хорошо пишет о сложившейся ненормальной обстановке: «[В 1230-х гг.] две самые боеспособные и многочисленные военные силы – иоанниты и тамплиеры, издавна соперничавшие между собой, перешли наконец к откровенной взаимной вражде. Их вечные подсчеты, кому перепало больше даров и привилегий, давно принесли им скандальную известность и в Леванте, и даже в Европе. Время от времени Святой престол вынужден был усмирять не в меру разбушевавшиеся братства и выступать в качестве арбитра при решении спорных имущественных и правовых вопросов. В частности, в 30-е гг. XIII в. папе Григорию Девятому пришлось лично вмешаться в конфликт между рыцарями Госпиталя и Храма по поводу того, что они не могли поделить… запруду на р. Акра. Автор анонимного произведения 1274 г. „Коллекция скандалов“ так обличал „братьев“ обоих орденов: „Они не могут терпеть друг друга. Причина тому – жадность к земным благам. Что приобретает один орден, вызывает зависть другого. Члены каждого ордена по отдельности, как они говорят, отказались от всякого имущества, но зато хотят иметь все для всех“. К сороковым годам неприязнь между орденами достигла своего апогея [и вылилась в]… бесконечные баталии между орденами». Одним из примеров может служить взаимная резня в 1258 г. в Акре. Повторюсь, что только общая беда сплачивала храмовников и иоаннитов.

Военная деятельность Ордена иоаннитов в Святой земле может схематично быть описана следующими вехами: в 1136 г. иоанниты по поручению графа Раймунда Триполийского доблестно защищают крепость Бет Джибеллин, за что и получают ее и еще несколько Раймундовых крепостей в свое распоряжение (по другим данным, крепость была вручена им иерусалимским королем Фульком). 1147 г. – иоанниты принимают участие в провальном Втором Крестовом походе (1147–1149 гг.); 1153 г. – госпитальеры принимают участие во взятии Аскалона; 1168 г. – неудачная осада крестоносцами Каира при участии иоаннитов; 1187 г. – участие иоаннитов в катастрофическом для крестоносцев сражении с Саладином (1138–1193 гг., султан с 1174 г.) при Хаттине (Хиттине), потеря ими Бет Джибеллина; 1189 г. – потеря Бельвуара. Затем иоанниты принимают участие в III (1189–1192 гг.) и IV (1199–1204 гг.) Крестовых походах. Плодом предательского Четвертого Крестового похода против христианской Византии стало для иоаннитов Морейское княжество в Пелопоннесе. В Пятом Крестовом походе (1217–1221 гг.) госпитальеры в составе крестоносного воинства неудачно осаждают крепость на горе Фавор и берут Дамиетту. В 1244 г. египетский мамлюк Бейбарс (1223 или 1225–1277 гг., султан Сирии и Египта с 1260 г.) наносит сокрушительное поражение крестоносцам при Харбийяхе, так что если брать статистику по госпитальерам, то в живых и на свободе остались всего 27 рыцарей-иоаннитов, а среди пленных оказался сам Великий магистр Гийом де Шатонеф (правил в 1243–1258 гг.). Наступает кровавый закат власти крестоносцев в Святой земле; однако госпитальеры и тамплиеры достойно сражаются до самого конца. Бейбарс довершил дело Саладина. В 1247 г. иоанниты теряют Аскалон, в 1271 г. взят их замок Крак, выдержавший с 1110 по 1271 гг. 12 вражеских осад, в 1285 г. – Маргат. 1291 г. завершил летопись боев в Святой земле: иоанниты и храмовники после отчаянной борьбы не могут защитить последний оплот латинян – Акру и большей частью гибнут на ее руинах. Издание 1914 г. «Державный Орден Святого Иоанна Иерусалимского, именуемый Мальтийским в России» гласит: «Великий магистр Жан де Вилье и его рыцари прорубили себе дорогу на орденскую галеру, в то время как с палубы прикрывавшие их доблестный отход лучники обрушили грады стрел на врага, стремившегося уничтожить последних из оставшихся в живых героев Великой Христианской армии. Разбитые и раненные, но не покоренные и не сломленные, рыцари высадились на Кипре».

Великий магистр Жан де Вилье (правил в 1285–1293 гг.; в современных изданиях его иногда именуют Жак, однако в классических изданиях и списках рыцарей-иоаннитов – например, в парижском каталоге рыцарей-госпитальеров с 1099 по 1890 г., 1891 г. издания, его имя пишется исключительно как Жан) оказался одним из шести (!) рыцарей-иоаннитов, спасшихся из Акры – и то скорее не спасшихся, а спасенных: существует уникальный документ, может, и несколько субъективного характера, но тем не менее – письмо самого Великого магистра с Кипра Гийому де Вилларе, приору Сен-Жиль и впоследствии также Великому магистру иоаннитов: «Они [мусульмане] рано утром прорвались в город со всех сторон большими силами. Мы с конвентом защищали ворота Святого Антония, где было несчетное число сарацин. Тем не менее мы трижды отбивали их, до места, которое обычно называют проклятым. Как в этом, так и в прочих сражениях, братья нашего ордена бились, защищая город, и его жителей и страну, но мало-помалу мы потеряли всех братьев нашего ордена, которые удостоены всяческих похвал, которые стояли за Святую Церковь и встретили свой последний час. Среди них пал и наш дорогой друг, брат маршал Метью де Клермон. Он был благородным рыцарем, отважным и опытным воином. Да примет Господь его душу! В тот же самый день я получил удар копьем между плеч, который чуть не стал смертельным, что делает для меня весьма трудным писание сего письма. Между тем огромная толпа сарацин ворвалась в город со всех сторон, по суше и по морю, продвигаясь вдоль стен, которые были повсюду пробиты и разрушены, пока не добрались до наших укрытий. Наши сардженты, слуги, наемники и крестоносцы и все остальные оказались в безнадежном положении и бежали к кораблям, бросая оружие и доспехи. Мы и наши братья, огромное число которых было смертельно или тяжело ранено, защищали их столько, сколько могли – Бог свидетель! И так как некоторые из нас лежали полумертвые или уже в обмороке перед врагами, мои сардженты и наши слуги вынесли оттуда меня, смертельно раненного, и других братьев, подвергая себя огромной опасности. Вот так я и некоторые из братьев спаслись по воле Бога, большинство из них ранены и побиты без всякой надежды на исцеление, и мы прибыли на остров Кипр. В день, когда написано это письмо мы все еще находимся здесь, с большой печалью в сердце, плененные ошеломительным горем». Величием духа тяжелораненого магистра является его требование к капитулу предать его суду за то, что он покинул Акру живым и тем самым нарушил данную орденом при его основании клятву защищать Святую землю… Вместе с горсткой израненных госпитальеров прибыли на Кипр и остатки храмовников, потерявшие при Акре своего Великого магистра Гийома де Божо и большую часть братьев, а также, видимо, младших членов маленького английского рыцарского Ордена Св. Фомы Бекета, архиепископа Кентерберийского – поскольку сам орденский магистр и все его девять (!) рыцарей погибли при обороне Акры. Орден Фомы впоследствии так и «вымер» на Кипре – последним посвященным в него рыцарем стал в 1357 г. йоркширец Ричард де Тикхилл; посвящение состоялось в Никосии, в «храме Св. Николая англичан», впоследствии снесенном венецианцами (с большинством прочих лузиньянских церквей и дворцов) в их стихийных, но безуспешных попытках укрепить Никосию перед турецким нашествием.

На Кипре рыцари обосновались ненадолго – местный король Генрих Второй Лузиньян, также герой обороны Акры, хоть и выделил им в ленное владение город Лимассол, однако его постоянное вмешательство во внутренние дела ордена раздражало его руководство, но выбора-то не было, иоанниты были обескровлены и обездомлены – надо было хотя бы просто залечить раны. Кроме того тот факт, что некогда почти полностью сухопутная военно-монашеская организация очутилась на маленьком острове, быстро подвиг иоаннитов к «перемене квалификации»: они создали небольшой, но качественный флот, не подозревая, однако, что на протяжении многих последующих веков, вплоть до Наполеонова времени, они будут едва ли не наиболее могущественной морской силой Средиземноморья. Была учреждена должность адмирала, от года к году становившаяся все более важной и ответственной. Казна ордена стала пополняться морской добычей, из разных стран Европы прибыли желавшие вступить в ряды иоаннитов рыцари; помогали оправиться европейские приорства. Это привело к тому, что в 1294 г. был переработан устав ордена, который теперь официально состоял из равноправных рыцарских «землячеств», или «языков» сообразно происхождению их членов. Сложилась она, однако, гораздо раньше, теперь же получила как бы официальное призвание. Впоследствии, уже на Родосе, эта система будет окончательно доведена до ума, но ее описание будет дано, в соответствии с хронологией излагаемых событий, позднее.

Много хлопот – впрочем, как всегда – стали доставлять иоаннитам также быстро оправлявшиеся от разгрома тамплиеры. При Генрихе Втором Лузиньяне (1271–1324 гг., правил с 1285 г. за исключением регентства его брата Амори с 1306 по 1310 г.) рыцари обоих орденов оказались втянуты в междоусобицу царственных братьев – законного короля Генриха и Амори, провозгласившего себя правителем Кипра ввиду болезненного состояния брата. Иоанниты поддерживали законного короля, храмовники, как и следовало ожидать, – регента. Так как Амори временно одержал верх, храмовники могли торжествовать победу, тем паче что побежденные, но по-прежнему деятельные иоанниты завязли в предприятии по завоеванию Родоса и близрасположенных островов: регент даже отдал тамплиерам госпитальерский замок Колосси при Лимассоле, но те недолго в нем пробыли: как известно, римский папа Климент Пятый (1264–1314 гг., на папском престоле с 1305 г.) и король Франции Филипп Четвертый (1268–1314 гг., правил с 1285 г.) затеяли процесс против тамплиеров, обвинив их во всех мыслимых и немыслимых грехах типа колдовства, связи с дьяволом и т. д., хотя на деле им нужны были баснословные богатства ордена. По Франции и соседним странам запылали костры; в Париже в 1314 г. был сожжен сам Великий магистр Жак де Моле. К чести иоаннитов, ни их Великий магистр, никто из прочих орденских чинов не выступил обвинителем в этом постыдном фарсе; более того, многие из беглых тамплиеров были приняты в Орден госпитальеров. Регент Амори, исходя из мысли, что вовремя предать – это не предать, а предвидеть, как только началась расправа над храмовниками, предал своих союзников, окончивших из-за его неверности свой век в темницах киренийского замка. Вскоре Амори погиб, Генрих вернулся на престол и отписал все имущество храмовников госпитальерам, уже переселившимся к тому времени на Родос. Наследство иоанниты получили большое – земельные наделы, храмы и замки в Никосии, Гастрии, Фамагусте, Колосси, Ермасойе, Хирокитии, Аноиры и Темплосе. Главная часть владений иоаннитов на Кипре располагалась в районе Лимассола; это отделение ордена (коммандария) владело 60 деревнями; меньшие коммандорства были в Пафосе и Темплосе близ Кирении. В Колосси госпитальеры выращивали пшеницу и хлопок, производили сахар, масло и отличнейшее красное сладкое вино, получившее название «Коммандария» (или, в греческом варианте, «Кумандария»), большая часть которого поставлялась ко двору английских королей Плантагенетов.

Однако к тому времени орден во главе с Великим магистром Фуке де Вилларе (правил в 1305–1319 гг., фактически до 1317 г.) был уже вне попечения короля Генриха. Впрочем, еще не на один век исторические судьбы Кипра и Родоса окажутся тесно переплетенными, что мы увидим ниже.