ЛЕФ 1923 № 2

Со всей скромностью я все же смею здесь стоять представителем такого делового человека и вежливо указать: вот кто мы! Здесь вы видели все особенности Стандартизированного Образцового Американского Гражданина. Здесь новое поколение американцев-людей с волосами на груди, улыбками на устах и счетными машинками в своих конторах. Мы не хвастаемся, но мы нравимся себе, как люди первого сорта, а если мы вам не нравимся, лучше спрячьтесь поскорее, иначе вас сметет ураган.

Так, в моей топорной речи я пытался набросать вам картину Настоящего Мужчины, человека с Энергией и Кулаком. И потому что таких людей в Зените много, он величайший и самый устойчивый из городов. Нью-Йорк конечно имеет тысячи Настоящих Людей, но Нью-Йорк переполнен бесчисленным количеством иностранцев, тоже Чикаго и Сан-Франциско. О, у нас есть города на золотой доске. Детруа и Кливленд с их вновь восстановленными заводами, Цинцинати с огромным машинным и мыловаренным производством. Питсбург и Бирмингам с их сталелитейными. Канзас, Минеанолис, Омаха, которые раскинули свои широкие прекрасные улицы на лоне подобных океану пшеничных полей, и бесконечное число других братских городов, потому что по последней переписи есть не менее 60 славных американских городов с населением свыше ста тысяч. Все эти города стоят вместе, защищая право и порядок против иностранных идей и коммунизма. Атланта с Харфордом, Рочестер с Денвером, Мильвоки с Индиаполисом, Лос-Анжелос с Орегоном…

Но только здесь в Зените, городе мужественных мужчин и женственных женщин и веселых детишек, только здесь вы найдете самое большое количество Настоящих Собратьеви это ставит наш город сразу на его настоящее место, с которым он перейдет в историю: город, сделавший шаг вперед в ту цивилизацию, которая настанет тогда, когда день настоящей деловой жизни заблестит над всем миром. Я верю что в конце концов настанет день, когда из'еденная молью и старая Европа выйдет в тираж, и будет оценен дух Зенита – его твердое решение добиться успеха, сделавшее бывший маленький городишко знаменитым повсюду, где только потребляют сгущенное молоко. Поверьте мне, жизнь давно покинула эти изношенные страны, которые производят только ваксу, пейзажи и спиртные напитки и у которых одна ванна на сто человек и которые не могут отличить блок-нота от чековой книжки. Пришло время, когда зенитцы должны выпрямиться и показать, что они такое!..

Зенит и другие братские города, я утверждаю, рождают новый тип цивилизации; здесь много сходства между Зенитом и другими городами и я рад этому. Чрезвычайная и все возростающая стандартизация заводов, контор, улиц, отелей, одежды, газет по всей Америке показывает какой мы крепкий и устойчивый тип.

Я всегда люблю вспоминать вещь Чема-Фринка, напечатанную в газетах, в его воспоминаниях. Она без сомнения многим знакома из вас, но все-таки разрешите мне воспользоваться случаем и прочесть ее. Это одна из классических поэм, похожих на «Если» Киплинга или на поэмы Уилькопса – я всегда ношу ее в своем блок-ноте.

Когда я выхожу на дорогу-путь, поэт с котомкою разнощика, я песни распеваю, жую табак, иду вперед, торгую мелочью в разнос, вручая красные словечки и смех мой публике кругом – я чувствую что не похож на дураков. Тогда ко мне подходит Сатана, как лютый пес всегда готовый подстеречь, вертит хвостом и принимается за грязную работу. – Наводит на меня хандру, ерошит волосы и одиночеством собачьим окружает, в воскресный день когда и так все пусто вкруг меня. Тогда, ей Богу, не хотел бы быть ни лектором, повсюду раз'езжающим в вагонах пульманских, куря так центов пять сигары, ни проповедником-скитальцем, хотел бы дома быть и есть котлеты, ветчину, пирожное из яблочного теста     в обществе людей своих. И вот когда со мной припадок одиночества такой, я попросту ищу гостиницу получше, неважно в городе каком: Сен-Поле, Вашингтоне иль Лузвиле. И здесь я чувствую, как будто дома я! И если бы на миг я стал перед отелем, наверное     попал в тупик – в каком же городе сейчас я нахожусь – ответить бы не смог! Все та ж знакомая толпа и платья, как и всюду, и шляпы женские все те-же. Беседы об авто, политике и спорте так знакомы. Но вот в отель вхожу, оглядываюсь, говорю: так, так, знакомые газеты и журналы, приятный     дым хороших фирм сигар, как будто бы совсем я у себя, могу заверить смело я! Когда же ко всему тому, я вижу шумную толпу за завтраком знакомых блюд, я тут готов кричать, что дом совсем не думал покидать. Здесь каждый в джентельменском платье джентельмен. И наклонившися к соседу своему я смело первые вопросы задаю: Алло, старик, как акции на бирже? И вот уже мы старые друзья, толкуем какова погода и дела. Итак, мой друг, ты поступай как я, когда тебя смущает Сатана, в словах сам убедишься Чема, что где бы не бродил в Америке, – ты всюду,     всюду дома!

Да, сэр, эти другие американские города – наши истинные партнеры в великой борьбе за наши жизненные интересы. Но не будем заблуждаться на этот счет. Я притязаю на то, что Зенит – лучший из партнеров и наиболее быстро растущий город. Думаю, что вы меня извините, если я приведу несколько статистических данных, которые подтвердят мои притязания. Они может быть уже ваши старые знакомцы, но никогда не станут скучными для ушей истинного дельца, как и Библия, хотя ее святые истории и рассказывались много раз. Каждая интеллигентная личность знает, что в Зените изготовляют больше сгущенного молока и сливок, больше картонных коробок, принадлежностей для электрических лампочек, чем во всяком другом городе Америки и даже во всем мире. Не всем также известно, что мы стоим на втором месте по изготовлению прессованного масла, на шестом – в гигантском автомобильном царстве, и может быть, на третьем по изготовлению сыров, гастрономии, картона и кожанных изделий. Но наше величие лежит нетолько в нашем радостном благосостоянии, а в общественном настроении, в этом передовом идеализме и братстве. Мы имеем права и конечно обязанности по отношению к нашему городу – сообщить повсюду о наших высших школах, известных своим оборудованием и лучшей вентиляционной системой во всей стране. И не только это! Наши величественные отели и банки с живописью и мрамором в вестибюле, наша Вторая Национальная Башня – второе по высоте деловое здание во всей стране. Если я прибавлю, что у нас имеется больше, чем где-бы то ни было мощеных улиц, ванн, пылесосов, что наши библиотеки и музеи великолепно оборудованы и великолепно размещены в прекрасных зданиях, что наша система парков не имеет равной своими правильными аллеями, украшенными травой и статуями, то я дам только намек о безграничной грандиозности Зенита.

Мне кажется, однако, что лучшее я приберег к концу. Когда я напомню вам, что у нас на каждые пять или семь человек приходится один автомобиль, тогда я дам вам самую основательную крепкую, как скала примету, что прогресс и название нашего города – синонимы.

Но путь нашего совершенства не целиком в розах. Перед тем, как я закончу, я должен обратить ваше внимание на задачу, которую мы должны решить в нынешнем году. Самая ужасная опасность, которая грозит правительству, не эти открытые социалисты, а куча трусов, которая работает тайком в тиши, – это длинноволосые господа, которые называют себя либералами, радикалами, беспартийными, «интеллигенцией» и еще бог знает кем. Безответственные профессора и учителя являются ядром этой шайки и мне стыдно сказать, что некоторые из них читают на факультетах нашего университета. И для меня самого университет – Альма Матер, – я горжусь, что я один из его воспитанников, но в нем имеются господа, которые хотят передать управление страной черни и скандалистам. Этих профессоров нужно раздавить как змей, и всех – кто с ними! Американский делец великодушен к ошибке, но одно он говорит всем этим учителям, лекторам и журналистам: «Мы платим вам хорошие деньги, но требуем, чтобы вы распространяли деловитость и поддерживали наше благосостояние». И когда перед нами какой-нибудь университетский болтун, пессимист, циник, находящий, что все нехорошо, то позвольте вам сказать, что в текущем хорошем году, нашей обязанностью является постолько же употребить все свое влияние, чтобы вымести их помелом, как и торговать во всю, так чтобы кошельки были полны.

Только когда это будет сделано, наши сыновья и дочери увидят, что идеалом американского могущества и культурыявляется не кучка юродивых, жующих жвачку на тему прав и обязанностей, а богобоязненные и преуспевающие, с двумя кулаками. «Настоящие Парни», которые принадлежат к какой нибудь церкви, к Бустьерам, Лосям или Рыцарям Колумба, словом к какой нибудь организации добрых веселых трудящихся собратьев, умеющих по настоящему веселиться и по настоящему работать, и ответить критикам ударом квадратного каблука, доказывая этим, что они мужчины, умеющие заставить себя уважать.

4.

Беббит стал публичным оратором. Он неизменно выступал теперь в клубе при своей пресвитерианской церкви с ирландскими, еврейскими и китайскими анекдотами. Но никогда так ярко не выступал его талант оратора и выдающегося гражданина, как на лекции: «Факты, как медные гвозди», о недвижимых имуществах и методах продажи, прочтенной в Зенитском отделении Американского Союза Христианских Молодых Людей.

«Адвокат Таймс» дал об этой лекции такой полный отчет, что Вержиль Гентч заявил Беббиту:

– Вы становитесь одним из самых популярных ораторов в городе. Кажется, нельзя взять в руки ни одной газеты, чтобы не прочесть о вашем выдающемся красноречии. Вся эта шумиха дает вам в контору не мало дел. Хорошее дело! Держитесь за него!

– Пойдите вы с вашими шутками, – слабо протестовал Беббит, но эта дань признания Гентча, тоже недурного оратора, заставила его расцвесть от восторга. Он сам не понимал, как это перед поездкой в Мен, он мог сомневаться в радости быть солидным гражданином.

Варст. Костюм сегодняшнего дня – прозодежда

Мода, психологически отражавшая быт, привычки, эстетический вкус, уступает место одежде организованной для работы в различных отраслях труда, для определенного социального действия, одежде, которую можно показать только в процессе работы в ней, вне реальной жизни не представляющей из себя самодовлеющей ценности, особого вида «Произведений Искусства».

В ней самым важным моментом становится ее фактурная часть (обработка материала), т.-е. выполнение. Мало дать проект удобно, остроумно решенного костюма – надо его сделать и продемонстрировать в работе; только тогда мы увидим и будем иметь о нем представление.

Витрины магазинов с выставленными в них моделями костюмов на восковых манекенах, становятся эстетическим пережитком. Сегодняшний костюм надо смотреть в действии, вне его нет костюма, так же, как бессмыслена машина вне работы ею производимой.

Вся декоративная и украшающая сторона одежды уничтожается лозунгом: «удобство и целесообразность костюма для данной производственной функции».

Последнее же требует массовой проверки его потребления и костюм из кустарных форм его производства должен перейти к индустриально-массовой выработке.

Этим костюм теряет свое «идеологическое» значение, становясь частью материальной культуры.

Зависимость эволюции костюма от развития индустрии несомненна и только сегодня при именно таком состоянии техники и промышленности могли появиться костюмы пилота, шоффера, рабочие предохранительные фартуки, футбольные ботинки, непромокаемые пальто и военный френч.

В организации своевременного костюма надо итти от задании к его материальному оформлению. От особенностей работы, для которой он предназначен к системе покроя.

Эстетические элементы заменить процессом производства самого шитья костюма. Поясню – не прикреплять к костюму украшения, а сами швы, необходимые в покрое, дают форму костюму. Обнажить способы шитья костюма его застежки и пр., как все это ясно и на виду у машины. Нет больше глухих кустарных швов, есть индустриальная строчка швейной машины, что индустриализирует изготовление костюма и лишает его тайн обаяния ручной индивидуальной работы портного.

И форма, т.-е. весь внешний вид костюма – станет формой не произвольной, а выходящей из требований задания и материального его осуществления.

Современная одежда делится на две части – прозодежда – рабочий костюм, отличающийся и по профессии и по производству.

Это с одной стороны универсализирует одежду и в то же время дает ей индивидуальный оттенок.

Пример: костюм машиниста имеет общий принцип в схеме покроя – предохранение от возможности быть задетым машиной.

В зависимости же от характера производства – костюм ли это для машиниста в типографии, на паровозе или металлической фабрике вносятся индивидуальные особенности в выбор материала и детализацию покроя, оставляя не тронутым общую схему.

Дальше – костюм инженера-конструктора, практика – общая особенность наличие большого количества карманов, но в зависимости от особенностей обмерительных приборов, которыми он пользуется в работе – деревообделочник ли он, текстильщик, авио-конструктор, строитель или металлист – меняется размер, форма и характер распределения карманов на одежде.

Работы Степановой. Проэкты спорт-одежды

Работы Родченко. Проэкты марки Добролета

Особое место в прозодежде занимает спецодежда, имеющая более точные специфические требования и некоторую апаратурную часть в костюме.

Таковы костюмы – хирурга, пилота, рабочих на кислотной фабрике, пожарного, костюм для полярных экспедиций и пр.

Спортодежда подчиняется всем основным требованиям прозодежды и видоизменяется в зависимости от характера спорта – будет ли это футбол, лыжный спорт, гребля, бокс или физическое упражнение.

Особенностью всякой спортивной одежды является обязательное наличие в ней резких отличительных признаков в костюмах одной команды от другой в виде знаков, эмблем или формы и цвета костюма. Цвет спорткостюма в данном случае один из самых действительных факторов, так как спортивные состязания происходят в большом пространстве, а показательные спортпраздники при огромном количестве зрителей.

Различить участников по покрою костюма для зрителя, часто бывает невозможно, да и для самого участника – по цвету несравненно быстрее узнать своего партнера.

Форма спорткостюма должна выходить из тех или иных цветных комбинаций. Главное же требование покроя спортодежды всех видов спорта – минимум одежды и несложность ее одевания и ношения.

В проэктах спортодежды, помещенных в настоящем номере «Лефа» даны образцы костюмов для футбольных команд трех типов:

1. Пестрый костюм в три цвета (красный, черный и серый), (на рубашке), (с эмблемой) на груди красная звезда.

2. Одноцветный костюм (красный) из трикотажа, с большим знаком на груди (О. Т.).

3. Полосатый костюм двух цветов – красный и белый без всяких знаков.

Покрой костюмов – гладкая рубашка без рукавов и трусики.

В женском костюме для баскетбола цветным разрешением даны покрой и форма костюма (черная полоса кокетки рубашки, полосы на юбке, делающие ее колоколом и т. д.).

Главное внимание в нем было обращено на простоту и резкость цветовых комбинаций.

Функциональная часть спорткостюмов требовала от них простоты и свободы движений – отсюда в костюмах почти полное отсутствие застежек и примитивность покроя.

Н. Чужак. Вокруг «Непопутчицы»

Наша полемика в «Известиях» вокруг «Непопутчицы» О. М. Брика вызвала ряд недоуменных запросов в редакцию «Лефа».

– Как это: ругаются между собой не сторонние люди, а члены одной редакции?

– Как рассматривать крутые нападки Чужака?

И:

– Не означает ли это прорыва левого фронта?

Для искренно недоумевающих – поясню:

Волею не моей я оказался в «Лефе» в положении договаривающейся в данном случае стороны. Когда принималась «Непопутчица», я много воевал против ее принятия. Исчерпав все меры убеждения, я договорился на том, что в предисловии к «Непопутчице» будет оговорен мой протест и фраза, что я «оставляю за собой свободу литературных действий». Редакция, не идя мне навстречу в требовании изъятия «Непопутчицы», не доуяснила всей остроты поставленного мною вопроса. В результате – краткий пересказ мой в «Известиях» того, что я говорил в редакции «Лефа». Мною писалось «письмо в редакцию», с указанием обстановки, в которой протекала драка вокруг «Непопутчицы», но редакция «Известий», опасаясь нового полемического потока, согласилась лишь на статью-заметку. Отсюда – несколько «сторонний» характер, который приобрело мое выступление.

Не означает ли все это прорыва на левом фронте? – Почему? Лишь потому, что многим этого хочется? Прорыв будет тогда когда он будет. Не позже, не раньше.

Случай с «Непопутчицей» – для «Лефа» – частность. Наоборот, для прочей журналистики – это явление чуть ли не общее.

В споре о «Непопутчице», я – меньшинство. Это не значит, что я неправ. И я охотно подойду к «переоценочной» литературе в масштабе общем.

Еще – одна мелочь: как воспринимается в самом «Лефе» мое выступление? Ответ короткий: да не нравится. Но – и только. Мы еще не раз можем подраться вокруг того или иного вопроса. Не только в частностях, но и в общем. Ибо: левый фронт искусства – в неустанном становлении. В этом – его сила и смысл.

III. Теория

С. Третьяков. Леф и Неп

Есть два нэпа.

Один – жирный и наглый, обсосанный всеми газетными фельетонами. Его морда в витринах экстра-обжорных магазинов, в искромете ювелирен, в котиках и шелках, в кафе и казино. Его бычий затылок в купленных за миллиарды уютных квартирках, приведенных в «человечий вид»: гардины, фикусы, фарфоровые слоники, а подчас и тарелки советского фарфорзавода с надписью «нетрудящийся не ест».

Его сердце на биржах, в разнокалиберной спекуляции и комбинировке, его ноги в посредничьей рыси или под полостью пролетки, коневодитель которой умеет с подобострастнейшею дикцией и интонацией произнести – «барин».

Его существование – акробатика между триллиардами и черной точкой дула советской винтовки.

Война ему была школой первой ступени спекулятивного образования, революция – второй ступенью, где уцелели только проявившие высший класс ловкачества и приспособления.

Что ему до лозунгов – он фаталист и скептик. Он грюндер, для которого вся современность – один сплошной лозунг – «обогащайтесь». Этот сорт нэпача – весьма выразителен, показателен, но по существу говоря, не в его текучей психике откристаллизовывается идеология нэпа N 1. Он – вне идеологий, он не столько производитель идеологий сколь покупатель или содержатель их, не столько инструмент для обобщений, сколь матерьял, на основании которого эти обобщения делаются. Он – кавалерия нэпа. За ним шагает пехота и артиллерия.

Вот обиженная революцией группа бывших собственников и рантье, носители буржуазных и феодальных традиций, они слишком неповоротливы и привыкли жить по инерции, чтоб приспособиться и жестоко презирают чумазого выскочку нэпача, но конечно теоретически, ибо практически нэпач по этим ходячим трупам учится хорошему тону, и нэпач же имдает возможность не выходить на эшафот торговли в разнос, а сидеть в своих паучьих углах, с чопорной церемонностью выжидая конца «праздника красного хама».

С другой стороны, с нэпачом все ближайшим образом обслуживающие его социальные слои, из которых самым сильным союзником является спецовская интеллигенция, производительница технических изобретений и идеологических ценностей.

Здесь те, кто с брезгливо выпяченной губой на вопрос «вы не марксист?» отвечают – «Я антинаучными теориями не занимаюсь»; здесь и представители послереволюционного скепсиса, маскирующие свою волевую пустоту фаталистическими фразами вроде: «Всякое бывало. Бросьте думать, что Москва пульс мира! Не забывайте – все равно от органического ритма эволюции экономической и бытовой не убежишь!»

Это группы относительно активные – строительствующие, если не экономически, то идеологически. За ними тянутся аморфные глыбы инертных пластов городского мещанина (кустарь, служащий всяких рангов) и деревенской косной массы.

И нэп № 2.

Революция продолжается. Натиск революционных сил видоизменился в формах своего обрабатывания жизни. Гражданский фронт прорезавший не только окопами поля, но и прошедший траншеями откристаллизованной злобы и классового домогательства сквозь каждую квартиру, разрезавший по живому мясу семьи – сменился более замедленным поступательным движением, борьбой за руководство политикой и экономикой.

Первый период революции – патетический, преимущественно действовавший разрядами накопленной стихийной энергии, сменился периодом учета, тренажа, длительного делового напряжения. Революция с баррикад и митинговых трибун перебросилась за гроссбухи контор и заводоуправлений, в аудитории рабфаков и фабзавучей. Здесь идет борьба на выдержку с победой того, у кого крепче окажутся нервы. Вместо вдохновенной интуиции сейчас торжествует точный рассчет сопротивления и фактуры социальных матерьялов. Нечеловеческие усилия нужны, чтобы гневный взрыв переплавить в спокойную, уверенную, трудом и изобретательностью насоченную, волю к победе, волю к коммуне.

При этом простор для взаимовлияний полный.

Против ядовитых токсинов нэпа, расшатывающих настойчивость, сбивающих уверенность, заражающих позывом на отдых во имя личного благоуспеяния, приходится выдвигать не только парализующий анти-токсин солидарности, прорыва, сверхработы, идущей на восполнение экономических и идеологических недохватов, но и действенный призыв, приказ, пример, могущий перестраивать психику широких промежуточных слоев на новый лад.

Радостью индустриализма, максимально организованного труда, предельного использования косных и стихийных сил необходимо еще заразить пассивных промежуточников, дабы организовать тот волевой кулак, который поможет додержаться до новых взрывов на интернациональном фронте революции.

Этот нэп № 2, всею тяжестью своего битюжьего хомута, лежит на людях неугасимых.

Здесь те представители РКП, которые выжигая на неустанной нечеловеческой работе свою нервную энергию, потеряв давно всякое представление об оседлости, организуют, упорядочивают, дыбят, тормошат сегодняшний день, учась методам у интеллигентного спеца, сноровке и ловкости у нэпача и никогда не забывают своего «во имя».

Эти всегда помнят, что они в окопе и что перед ними вражьи дула. И даже разводя около этого окопа картошку и прилаживая под бруствером койку, никогда не позволят они себе иллюзии – будто окоп уже не окоп, а дача, этакая осуществленная утопия, город-сад, и что враги – это соседи по даче. Они знают, что если может быть братание между империалистически разделенными братьями по классу, то братания между классовыми врагами быть не может.

В нэпе № 2 – те, кто раз загоревшись пламенем октября российского уже не погаснут до смерти или до мирового октября. Кто по самым медвежьим углам за самыми непрезентабельными столишками ведет любую маленькую работу, чувствуя радостно значимость себя, как участка ревфронта пролетарского накопления сил.

Тут в особенности – изумительная революционная молодежь сегодняшнего дня, ценой лишений и голодухи, на рабфаках и вузах готовящая из себя дальнобойное орудие пролетарского наступления. Молодежь – восторженная усидчивость которой и забубенная радость впроголодь, стоят самой батальнопотрясающей атаки.

Эти два нэпа, знаменующие два полярных мироощущения – друг с другом в смертельной борьбе. И эта борьба, несмотря на ее спокойную видимость похожую на проростание ткани организма микроспорами не менее ответственна, чем овладение той или иной отраслью индустрии и торговли. Здесь идет борьба за культуру, борьба за степень физической и психической оборудованности, за стойкость симпатий и верований.

Здесь в процессе и взаимочувствования и взаимовоздействия противопоставлены друг другу буржуазное мироощущение; индивидуализм, идеализм, дуализм, национализм.

Коллективизму, матерьялизму, монизму и интернационализму революционного мирочувствования.

В этой борьбе за культуру в целом, нас интересует в особенности борьба, ведомая средствами искусства за рынки эстетического потребления. Эта борьба заключается в обработке эмоций пассивной массы в усвоении ей определенного круга симпатий и антипатий, в отводе ее внимания к тем или иным фактам или методам преодоления среды.

Искусство не только констатирует, оно нажимает на психику, оно дает матерьял в таком подборе и устанавливает внимание на такие ассоциации, которые бы породили устойчивый интерес у потребителя к тем аналогиям, к тем методам выражения, которые свойственны производителю. Всякое искусство даже самое чистое и довлеющее себе, самое «беспартийное», зачастую, даже против сознания производителя, как бы искренно он не был убежден в своей объективности и непреследовании задач социально-психологического нажима, несет в себе определенную социальную тенденцию и объективно всегда служит определенным классовым целям.

А раз так, раз искусство пройденных социальных этапов: – и гипноз романтики + эстетизм символистов, и искусство реализма + натурализм + бытописательство – враждебно продиктованной революцией переустройке человека довлеющего себе в своем авторитарном фетишизме, в человека – орудие социального действия, забывающего имя свое во имя солидарной со своим классом продвижке к максимальному преодолению косных сил стихии для достижения удовлетворенного эксистенцмаксимума.

Рынки эстетического потребления за время нэпа обнаружили интереснейшие сдвиги по отношению к первым годам революции.

В донэповский период была государственная регулировка, если не столь тщательная в отношении потребляемого эстетического продукта, (он в большинстве случаев либо оставался старым, либо изготовлялся на спех с пренебрежительным отношением к социально-целевому производству) то в обслуживании нового контингента потребителей. При нэпе же в связи с общим характером экономической политики, предоставившей целому ряду рынков регулироваться спросом и хозрассчетом, стало наблюдаться следующее явление: в переломный, первый (обжорный) период нэпа, был силен спрос на эмоционально остродействующие продукты. Особенно это сказывалось в усиленном еще потреблении стихов – избыточный подъем социально-психологической энергии в стихах встречался и с более отчетливой установкой на эмоцию, да и имел в них объект затрудненного преодоления.

Дальше – спад от стихов к беллетристике, к повествованию, причем занимательность фабулы явно должна былакомпенсировать «обыденность и прозаичность» нового уклада жизни. Полузадушенные революцией, но выжившие социальные рефлексы обнаружились в тяге к потреблению привычного в дореволюционную эпоху, эстетического продукта. Результат – переполнились ак- и халтур-театры, которым под их социально – усыпительную работу услужливо пододвигались идеологические предпосылки типа «законного отдыха пролетария», или «изучения великих произведений капиталистической эпохи». При этом забывалось, что просмотренное один раз – это изучение, а упорно созерцаемое десять раз – это уже подстановка мозгов под определенное психологическое воздействие, имеющее результатом трогательное усвоение с тенденций эпохи, когда создавалось произведение, и отнюдь не тенденций наших дней. Театры же прорабатывающие проблему активного, общественного, организованного человека и требующие от аудитории именно настоящей работы – пустовали, болтаясь между кульком и рогожкой.

В области изобразительных искусств нашло немедленный сбыт украшательство уюта. Всяческая подайвазовщина нашла свое место на солидных стенах. Обывательская психика благополучно перевалила через урал революции и расписалась в своей увесистости.

В музыке намечавшаяся проблема шумового, тембрального полифона так и повисла в воздухе. О кинематографе и говорить нечего. Либо был слезливый хнык интеллигенческой драмы отечественного производства, либо же американская фильма с ее умным (с буржуазной точки зрения) нажимом на психику трудовой массы в сторону либо просто израсходования ее времени на отвлекающую от практики занимательность, или же с проповедью принципа – бедность грех, будь паинькой и благо ти будет, – либо богатый замуж возьмет, либо на богачихе женишься.