Книга о Евреинове

* * *

Сегодня мы прекрасно видим, что футуризм победно внес душу в современное искусство и вдохновил на великие подвиги, творческие порывы, которыми мы отличаем совершенные достижения.

Но пусть движение футуризма будет еще спорным в своем необычайном шествии и мало приемлемым для стадного большинства, зато нам слишком известно, каким царственным величием развернулась Эпоха Евреинова в театральном искусстве, подчинив своей власти не только отдельные области современного творчества, но и самую настоящую жизнь, жизнь – как волю к театру, жизнь – как «Театр для себя».

Пришествие Н. Евреинова, обогатившего нас разноцветными праздниками океанского дарования, казалось-бы явило нам высшую степень подъема духовного восхищения перед человеческим гением, таящим в себе целое царство удивительных возможностей.

Однако и здесь, в общем шуме карнавала современнаго искусства, мы пропустили важное, главное, может быть единственно значительное и истинное.

Мы, скупые и нелепые на признание при жизни своих пророков, слишком недоверчивые и холодные, удовлетворившись больше внешними ценностями, далеко не до оценили внутренние богатства великого творчества Н. Евреинова-мыслителя.

Евреинов – мыслитель! Самоцветный гений мысли!

Это новое откровение я заметил не теперь, когда об этом сказала нам всем гениальная книга «Театр для себя» и не тогда, когда Евреинов-режиссер, Евреинов-драматург, Евреинов-композитор, Евреинов-художник, Евреинов-ученый, Евреинов-трансформатор, Евреинов-искатель приключений своей кинематографической судьбой оставил всюду глубокий след мудрости, а понял тогда, когда осмотрелся кругом в храме искусства и с ужасом увидел ловких плагиаторов, бесстыдно выдающих мысль, идеи и дела Н. Евреинова за свои собственные.

И понял я, что воистину мыслитель тот, кто своими духовными источниками щедро орошает всегда сухие от жажды знания долины жизни. И понял я, как мало мы внимательны, мало чутки, мало благодарны мыслителям, беззаветно научившим нас мудро мыслить, радостно ощущать мир сознанием и красиво жить во имя высших достижений духа.

И тем с большей болью я вспомнил о тех одержимых проказой духовного воровства, кто бесстыдно и нагло хочет обогатеть за счет распинаемых судьбой мудрецов.

Сегодня, когда Евреинов для нас бесконечно дорог и близок именно как мыслитель, как философ учения о театральности и театрализации жизни, о монодраматизме, о театре, как самодовлеющей ценности, о жизни-театре и т. д. – так ярко обнаруживаются мысли, идеи и дела, похищенные у Н. Евреинова.

Во славу, да будет благословенно великое имя Н. Евреинова, насыщающее нас, жаждущих и чающих чудес, слепых и зрячих.

Все постичь, все познать, пройти бее пути искусства, всюду быть жадной душой и всему отчаянно удивляться и все мудро отразить в озере яркого творчества – истинный огонь гения – истинный трепет стихийной силы.

И если завтра Н. Евреинов выпустит толстую книгу об исследовании нильских крокодилов или расскажет нам о странной тиховечерней музыке Ирландии или известит нас об уходе в монастырь или просто откроет на Марсовом поле (вход 5 коп.) досчатый балаган – все равно – я буду знать, что великое – всегда великое.

Евреинов, играющий на шарманке в своем балагане – это ли не будет гениальным выявлением мировой «Тоски господина» (пятилетнее обещание романа) – Этот ли образ не разрешит нам трагикомедии высшего бессмыслия жизни вне хотя бы балаганного искусства…

* * *

Весенним утром, когда вейно вскидывается веселое солнце и целый день звенит жизнерадостными лучами во славу радостей на земле – все вокруг полно животворных сил и трепетных надежд, творческого величия и аромата любви, а вы – вы вдруг одиноки… Вы потеряли возлюбленную и вы нестерпимо одиноки, и на безвыходную осень походит ваша тоска.

И напротив.

Осенним вечером странно томится усталое сердце на небоскате, жуткие тени холодной дождевой ночи прячутся в желтых березах, с которых, как слезы последней печали, падают листья, а вы – вы нежданно обрели счастье, вы, быть может, разгадали смысл жизни и нет конца вашим солнечным радостям.

И нет осени, если на благоухающий сад весны походят дни. Когда человек просыпается утром для продолжения жизни – он обращает свое лицо, свое единственное «я» в ту сторону окружающего мира, где иллюзия счастья кажется наиболее близкой, где красота личного переживания кажется наиболее восприемлемой.

Наше единственное «я» – начало всех начал, а все происходящее, все действующее – лишь представление бытия; чувственное восприятие творит мир по образу и подобию душевного настроения.

«Я» – всегда и действующее лицо, и зритель в театре жизни. А если общечеловеческая жизнь, по Н. Евреинову, – театр для всех, и если каждая отдельная жизнь человека – театр для себя, то мое «Я» в отношении театрального зрелища неизменно превращается в «мою драму».

Действие «моей драмы», вытекающее из источника всеозаряющего чувства – этой волшебной силы, составляющей стихию театра – является переживанием одной души.

Зритель, смотрящий на сцену, прежде всего органически ищет сопереживания с действующим лицом, чтобы жить одной жизнью и, радуясь и страдая одним сердцем, раскрывать сущность откровения силы чувств.

Действующее лицо, неразрывно связанное одним переживанием с зрителем, обусловливает новую форму сценического представления, построенную на основных слияниях всех душевных переживаний в одно гармоническое целое.

И вот то «драматическое представление, которое, стремясь наиболее полно сообщить зрителю душевное состояние действующего, являет на сцене окружающий мир таким, каким он воспринимается действующим в любой момент его сценического бытия» – Н. Евреинов называет Монодрамой, вкладывая в значение этого слова, ставшего достоянием схоластики, совершенно иного рода понятие драматического представления.

16 декабря 1908 г. Н. Евреинов впервые, в Москве в Литературно-Художественном Кружке, читает свой реферат «Введение в монодраму», а после в Петербурге в театральном клубе 21 февраля и в драматическом театре В. Ф. Коммиссаржевской 4 марта 1909 г. – и это событие сразу-же становится настолько значительным, что имя Н. Евреинова с этих дней занимает бриллиантовую страницу в истории современного театра. В вышедшей в 1909 г. брошюре «Введение в монодраму» Н. Евреинов, скульптурно выявляя свою теорию монодрамы, сулит нам гордые возможности новых откровений.

И одряхлевший было от недуга натурализма театр – отныне кажется снова чудесно исцелившимся, ясным, живым, еще более пленительным в своих достижениях эстетического созерцания.

Монодраматическая форма словесной драмы, в силу своей конкретности переживаний, является совершенным постижением святая святых театра. «Монодрама заставляет каждого из зрителей стать в положение действующего, т. е. чувствовать как он, иллюзорно мыслить как он, стало быть прежде всего видеть и слышать то-же, что и действующий».

«Краеугольный камень монодрамы – переживание действующего на сцене, обусловливающее тожественное сопереживание зрителя, который становится чрез этот акт сопереживания таким-же действующим».

Задача монодрамы – переносит самого зрителя на сцену, чтобы он почувствовал себя истинно-действующим.

Поэтому Н. Евреинов настаивает на обозначении действующего простым, но выразительным «Я». «Обозначение через „Я“ субъекта действия – мост из зрительного зала на сцену. „Зритель уже из программы должен знать, с кем приглашает его автор сопереживать, в образе кого он, зритель, должен появиться“».

Так, в известной, глубоко-художественной монодраме Н. Евреинова «Представление любви», действующий «я», чувствуя себя молодым, прекрасным и довольным собою, появляется на сцене весь в предчувствии любви и преображает окружающий мир, похожий до его появления на «банальную олеографию» с серыми ненужными людьми, – претворяет внутренней силой вдохновенного творчества в чудесную картину, где «небеса становятся более синими, ясными, глубокими, море веселит и являет неожиданную красоту, исключительная солнечность зеленит мрачные сосны, делает их ласковыми, а песок золотит негою».

И сам «Я», зачарованный праздничными восторгами, начинает рассказывать своему маленькому другу обещанную пророческую сказку про царевну.

Здесь зритель видит, как нечаянно вспыхнувшая любовь «Я» к красивой девушке – дочери булочника – преображает «я» в влюбленного принца, а ее – в прекрасную царевну.

«Царевна вся – огонь, веселье, трепет, а то задумчива, таинственна, бледна… А это потому лишь, что отец ее был Солнце, а мать была Луна» – так поэтически начинает «Я» свою сказку любви, сразу-же увлекая зрителя к желанному сопереживанию.

И сердце увлеченного зрителя начинает биться одним биением с «Я» и в одно русло сливаются переживания душ.

В данный момент сценического бытия весь мир как-бы суживается только на выявлении судьбы «Я» и отсюда исходят все мироощущения.

Действующее «Я» смолкает в экстазе восторга перед красотою царевны, а все остальное вокруг бледнеет, становится неясным, неинтересным на-столько, что «иногда мужчин и женщин нельзя отличить друг от друга» и этот яркий экстаз, и эта бледнота вокруг должны быть приняты зрителями за свое собственное.

И когда входит «Она»:

«И свод небесный, и море, и деревья – все покрывается неясною дымкой… ведь она центр внимания… Она входит, и становится еще светлее, еще радостнее. Никто не видал такой девушки!.. На ее белокурой головке солнце, играя, являет не то нимб, не то корону… Она вся в бледно-розовом… в руках распущенный зонтик… Ея голубые глаза доверчивы и невинны, а тело совсем молодое, гибкое, но уже женское тело»…

«Я» невольно под обаянием любви делается поэтом и скромно бросает свои листки со стихами ей в зонтик, а она вынимает первый попавшийся листок и читает:

«Разве ваши глаза можно с морем сравнить?.. Хоть исчезни оно! – что за горе! Море могут нам ваши глаза заменить; ваших глаз не заменить нам море».

И чуть начинаются благоуханные слова любви, как справа (здесь начало трагедии «осквернения любви») «раздается звон шпор, печальный, мрачный звон, наполняющий сердце темным предчувствием!

Подходит „Мой соперник“, и яркий цвет моря, неба, песка и леса как будто сереет».

Лицо «моего соперника» зверское и неописуемо пошлое. И пока он около – тоска, ужас пошлости, а когда он уходит, все будто опять становится ярко и радостно.

«Я» и зрители облегченно вздыхают, потому что настал красивый момент лирической тишины для сказки о любви. И «Я», желая просто сказать «как я люблю вас», говорю о ее руках «они как-будто говорят… я никогда не видел таких»… «Я» сладостно вслух вспоминает, как эти руки играли мазурку Шопена ор. 63 № 3 и про себя думает: «все-же было заметно, что еще не разучено вполне»… И вдруг в эту идиллию врезается скорый марш духовой музыки, и очарование нарушено. Действительность побеждает иллюзию. «Я» с мучительной болью берет «ее» за талию и страстно целует пламенные губы царевны.

«На секунду и музыка, и птички, все замирает! „Я“ закрывает глаза, и вспыхивает блаженно-розовый свет, такой, какой видишь, когда закрываешь от счастья глаза при ярком полуденном солнце. Лишь поднял веки, – море, выступ дюны, кабина, скамейка, все как будто поплыло перед глазами. Опять слышен оркестр».

Зритель все это сопереживает вместе с «Я».

Но дальше весенне цветет эта сказка любви, и принц рассказывает об этом «только девочке в беленьком платьице», только ей одной, потому что у боится ненужных, грязных людей – и когда «Я» в счастливом уединении бросает к ее ногам жасмины и розы с ароматными словами: «Как свеж, как нежен смешанный запах жасмина и моря. А лилейные розы как шея твоя и наверно как плечи, как грудь и все тело»… Вдруг галлюцинация: слышится приближающийся звон ужасных шпор. Зловещим видением, похожим на огромную хищную птицу с дьявольским лицом, проходит мимо «мой соперник». Зритель слышит звон шпор и видит видение.

Сомнение закрадывается в душу «я», а сердце горячо любит и ревность ускоряет темп любви:

«Ты одна – в целом мире… нет больше женщин… Я горю любовью… Какая пытка, какая мука любить тебя… Пусть я завтра умру, но сегодня слушай… этой ночью… я хочу быть счастлив… Все кружится… туманы»…

И в сладостном бреде «Я» говорит еще что-то, но что, не понимает, не знает, не слышит.

«В темном тумане еле внятное, зеленое золото… То вьется, то застывает на месте. Умирает в секундных темнотах, снова воскресает, розовеет, лиловеет, веет неземной прелестью, царствует, – океаном становится, греет красками… И какие-то звуки»…

Так раскалено – опьяняюще кончилась сказка любви.

«Любовь – тайна. Не надо думать! Тот, кто разгадает ее, станет глупым».

И «Я» весь в сером, зябнущий и бледный, появляется с неподвижным взглядом, с скорбно сжатыми губами и в руках письмо… слегка измятое, заплаканное.

А «внутренний голос», трезвый и горький, говорит о булочной, где торгует бывшая царевна, заворачивая в бумагу трехкопеечную булку.

Она изменила с «моим соперником».

«Я в ней видел царевну, чтил ее душу, как райскую музыку… нет, это только пародия, скверная мазурка, насвистанная пошлостью…

Одинокие глаза „я“ всматриваются в людей, возвращающихся с музыки и видят яркие, как фонари, платья и веселье кругом, и среди шума слышится торжествующе – пошлый голос моего соперника».

С мучительной болью «Я» досказывает своему маленькому другу непреложный трагический конец оборвавшейся любви – сказки.

«Колдовским звоном шпор заглушил он в душе ее голос небесной любви; жгучим и смрадным дыханием вытравил жалость в ней к принцу прекрасному; ярким сиянием пуговиц он усыпил ее царственный дух; красным околышем шапки внушил ей желанье мещанского счастья…»

Невыносимо жутко кончилась сказка. И уж больше не хочет «Я» рассказывать других сказок. И в этом весь ужас конца «Представления. любви».

Безысходной скорбью обливается сердце «Я» за последнее святое на земле, разрушенное грубым неумением жить и беречь свое счастье. И эту роковую скорбь из «Представления любви» унесет с собой каждый зритель, будто сам только что непосредственно переживший свою личную драму любви.

И в этой цельности впечатления – вся тайна неодолимого обаяния моно драмы – вся глубинная красота и величие.

А если к этому монодраматическому впечатлению прибавить грандиозную, высоко-художественную ценность лирического произведения, то «Представление любви» – являет собой гениальный вклад в сокровищницу современного искусства.

Воистину это великое мировое творческое откровение, завершенное, по своей изысканной форме, озаренное гордым сиянием мудрости, оригинальное, чарующее, смелое, яркое, неожиданное.

И главная сила этого гениального произведения скрывается в том изумительно-тонком психологическом построении, которое притягивает осознание своего «я», и нет сил отказаться от мысли, что эта драма – не моя драма.

«Представление любви» – это лучший бриллиант в короне современного искусства, и мое искреннее преклонение и безграничные восторги поймет каждый – взыскующий вечного сияния творческих достижений.

И если-б не стремительность в своем желании возможно шире охватить океанское творчество Н. Евреинова – я мог-бы без границ писать только об этом коронном произведении, как высокой художественной ценности, не говоря уже о великих достоинствах – чисто монодраматических.

Выявляя монодраму, как наиболее совершенную по форме драму, мне кажется очень интересным вслед за «Представлением любви» указать на еще более яркий опыт известного театральной публике монодраматического представления «В кулисах души», имевшего не даром в театре «Кривое Зеркало» горячий успех, вызвавший живой интерес к монодраматической форме.

Уже по одному «декоративному» замыслу монодрама «В кулисах души» превзошла все виденное когда либо в театре.

Взвивается занавес, и перед зрителем на сцене, т. е. на грудобрюшной преграде – своды души – внутренность колоссальной грудной клетки человека.

Посредине позвоночный столб. От него идут натянутые струны – нервы. Слева бьется громадное сердце. На сцене три лица. Я 1-ое – рациональное начало души, Я 2-ое – эмоциональное, Я 3-ье – под-сознательное.

Я 1-ое – разум, сухой господин в сюртуке. Я 2-ое – чувство – человек артистической внешности.

Я 1-ое и Я 2-ое ссорятся между собой из за оценки явлений внешнего мира. Я 3-ье – подсознательное, в образе пассажира не принимает никакого участия в происходящем.

Разум говорит свое, а чувство свое.

Я 1-ое влечет к жене, как к тихому, кроткому образу, полному любви к мужу и ребенку.

Я 2-ое видит в жене мещанку и торговку, пред-почитая образ шансонетной певицы.

Происходит жестокая борьба. Эмоциональное «я», считая виновником всех несчастий жизни «Я» рациональное, – стреляет в сердце, и человек умирает.

* * *

Однако Н. Евреинов, предлагая театру монодраму, как совершенную по форме драму, отнюдь не исключает этой формой другие драматические представления.

Рядом с «моей драмой» он проповедует театральное зрелище, как определенно-самодовлеющее начало, вводящее нас в несколько отличную от монодрамы область – эстетику свободной сценической аранжировки.

Неустанный искатель театральных истин, Н. Евреинов понял, что чисто театральная форма в сценическом искусстве самое важное, верное, вечное.

И вся эстетическая ценность сущности сценизма покоится на благородной театральности в том смысле, как ее глубинно понимает Н. Евреинов и как она существовала с древних времен.

«Кто был в „Старинном театре“ (основанном по инициативе Н. Евреинова – между прочим и для того, чтобы проследив пути сценического творчества, обратить должное внимание, как на вечное в нем, так и на случайно-наносное) – тот не мог не заметить, что при самом ничтожном содержании, некоторые из средневековых пьес очаровательны именно той идеальной театральностью, которая, как добрая волшебница, переносит нас в лучший мир». («Театр, как таковой»).

Истинное сценическое искусство живет там, где живет театральность, а где живет театральность, там разгадка тайн неодолимого обаяния театра, – там ваше царственное «я», заколдованное вдруг проявившимся инстинктом преображения, вознесет вас на крыльях воли на высоту неизведанной красоты, духовных постижений иной жизни.

* * *

Утонченно-воспитанный на вершинах искусства, чуткий и близкий к каждому творческому проявлению, будучи сам одаренным художником (смелые красочные стилизации к театральным постановкам на выставке Импрессионистов в Петербурге) Н. Евреинов проявил себя необычайно ярким и глубоким ценителем в области художественной критики.

(Мне показалось, что сейчас где-то около истерически кричит Корней Чуковский: – «Что еще! Что еще! Какие еще чудеса!» Мне показалось. Я очень извиняюсь).

Две книги Н. Евреинова о гениальных художниках Бёрдслее и Ропсе, как два праздника, радостно расцветились в сердцах тех, кому дорого красивое и гордое слово о красивых и гордых делах.

Неизменно живой и парадоксальный, Н. Н. Евреинов-критик и здесь остается верным себе, остроумно указывая в истории на целый ряд талантливых скандалов, по которым мы оцениваем события и запоминаем героев.

На обвинение в порнографии, Н. Евреинов с жаром отвечает: «Конечная цель – вот что в художественном произведении обусловливает порнографичность. Ни врача, ни палача мы не обвиним в разврате из-за обнажения ими скрытых прелестей красавицы».

И, если по определению Н. Евреинова, «критиковать художественное – значит измерять чувством», то критик Евреинов показал нам необычайно глубинную мощность чувств и удивительное умение проникать в сущность творческих постижений, – совсем особенное духовное обаяние, живо увлекающее вас к чудесным откровениям.

Критик-Евреинов – это тот критик, которого так недоставало истинному искусству для победного торжества над мрачной действительностью бесталанных будней.

* * *

Проповедуя, со свойственной страстностью, наготу на сцене, Н. Евреинов поет гимн человеческому телу, как совершенному выражению красоты мира.

«Для живописца – это радость неподражаемых красок и радость рисунка, вечно нового, соблазнительного и непрестанно взывающего к творческому духу.

Для скульптора – это подлинный предмет его искусства, сурового тюремщика по отношению к нежнейшему рельефу в природе.