Книга о Евреинове

Через год Н. Евреинов снова отправился в Африку. На этот раз морем через Константинополь, Смирну, Афины в Египет. Прожив долгое время в Каире, он совершил экскурсию в Луксор к строгим, в своем очаровании, гробницам Египетских царей и цариц (1000 верст южнее Каира).

Также много Н. Евреинов путешествовал и по своей великой родине России, от Архангельска до Астрахани.

Летом 1914 г. Н. Евреинов ездил в глубь Курской, Орловской и Тамбовской губернии с целью изучить русские народные обряды и игры для Русского Обрядового Театра, идея об устройстве которого у него зародилась, когда ему было еще 20 лет: он был приглашен шафером к своей родственнице в Ржевский уезд Тверской губернии и присутствовал на свадьбе, совершавшейся со всей строгостью древне-русских правил и обрядов. Этот счастливый случай и натолкнул Н. Евреинова на идею об особом, русском обрядовом театре. И сегодня, когда мировые события подняли национальный дух на великую высоту – сегодня особенно дорого и ценно видеть возрожденное творчество великонародной России, когда-то пышно жившей парчовой красочностью своих обрядов и еще теперь кое-где сохранившихся в природных глубинах нетронутых чужой культурой настоящих русских сердец.

Зимой 1914–1915 года я посетил Н. Евреинова на его финской даче, в Куоккале.

И так было непривычно-странно видеть в снежном уединении пламенного философа-режиссера-музыканта, избалованного толпой театрального Колумба, среди стройнососновой тишины в обществе своей кроткой воспитанницы, Юлии Ивановны, похожей на грустинницу о весеннем.

Его красивое, почти женственное лицо с большими из глубины ума выразительными глазами стало здесь строже, яснее, и характерная детская челка делала его еще более загадочным и мудрым.

Своей тонкой предупредительностью, изысканным вниманием, своим легендарно-живым темпераментом, с ярким наклоном к остроумному «представлению» предмета, о котором идет речь, своим изумительным знанием во всех областях, своей парадоксальностью и логикой и – главное своим разноцветным дарованием в искусстве, Н. Евреинов кажется каким-то сказочным магом-волшебником, от творческой воли которого зависит каждое новое чудесное откровение, каждая новая радость для мира.

Мое посещение Н. Евреинова зимой 1914–1915 г. счастливо убедило меня с гордостью открытого сердца сказать миру свое лучшее слово о бриллиантах в короне русского гения Н. Евреинова, восхитившего нас своим океанским размахом великого творчества.

Книга «Театр для себя» родилась в счастливейший час солнцетворения, когда все ждали чуда в русском искусстве.

И, действительно, когда жажда по великому и вечному в русском искусстве возросла до мучительной крайности, когда болезненно захотелось новых, духовно-ярких тревог и волнений, – утолить эту жажду пришла гениальная книга-сфинкс современного творчества, книга «Театр для себя».

Книга-представление, где все – изображающее из слов и страниц построенный театр, и наивно-чарующие рисунки – декорации Н. И. Кульбина, дошедшего до экстаза откровения в своем мастерстве, и гениальный пролог автора – «Взвитие занавеса», и, наконец, само представление – словослужение великого духа, и торжественное «Занавес все – ансамбль, полный, пленительный, властно захватывающий до последних восторгов, до последних глубин, до неизбежного рождения „навязчивой идеи“:

– Жизнь – „Театр для себя“».

III.

Святая святых.

Пастух, когда играет на свирели – сидит на красивом склоне холма – смотрит на золотистый трепет ветвей (и иногда на стадо) – мечтает о своей возлюбленной – чувствует себя властелином (хоть-бы над баранами) и уж наверно свою бедную судьбу не считает за действительность.

Во всяком случае он далек от истины, и весь мир для него – вторая ясная правда, утверждающая смысл и оправдание жизни.

И если нечаянно пролетят над голым пастухом снежнокрылые лебеди и растают в камышах – он будет верить, что лебеди обратятся в розовых девушек и будут заманивать пастуха в озаренную заросль.

Его воображение рисует пьянящие изгибы этих девушек, но он, пламенея от мучительного соблазна, делает необыкновенно гордую позу и решительно бросает: нет – нет.

А завтра этот пастух уже на другом месте и все окружающее делает его иным, может быть еще дальше улетевшим на крыльях фантазии от тоски настоящей жизни:

«– Туда, где легче забывается злой плен – в другой мир! – Туда, где царствует не законный произвол космических сил, а наше самодовлеющее „я“, его воля – его законы, его творчество, пускай пустяшное, вздорное, но „его“, „наше“ творчество, наш мир, мир нами созданный в душе и нами-же воплощенный во вне». (Театр, как таковой, стр. 73).

Театральная душа пастуха – символ естественного преодоления природы.

Не даром пастухи приносят нам неслыханные легенды о зелёных русалках и оборотнях, о фосфорических сияниях над землей, где зарыты клады, о странных встречах с таинственными видениями, не даром пастухи дарят нам красивые песни о красивой любви и радужные сказки о волшебных возможностях жизни.

«Где все хорошо, что зрелищно, полно интриги, красиво, музыкально и отвлекает нас от входных дверей, за которыми нет больше театра, нет сказки, нет мира нашей воли, непрестанно играющей, потому что ей играется» (Театр, как таковой).

Душа пастуха – душа каждого из нас: одно бьется сердце и алая играет кровь.

* * *

О, мудрый арлекин с накрашенными кармином губами и с сияющими черными бриллиантами вместо глаз; о, пылкий мечтатель, зачарованный сказкой жизни, рыцарь цветистых приключений, веселый и яркий в каждом творческом проявлении, нам-ли, чутким зрителям, не удивляться твоим неожиданным откровениям без берегов!

Тебе-ли, наш король площади каруселей, с сердцем, наполненным вином, не опьянять нас, пришедших на праздник игр и зрелищ?

Мудрецы, и поэты-художники, и музыканты, актеры, плясуны и просто радостные землежители – каждый несет свою благодарную дань на жертвенник великого искусства – каждый живет пламенным желанием преобразить скучную правду жизни в трепетно-звонкую поэму о чудесных днях на земле.

И вот, то инстинктивное преображение, которое так гениально установил Н. Н. Евреинов, неизбежно приводит к театру, синтезирующему центру.

Театр – это океан прекрасных возможностей, собравший свою глубинность из рек, рожденных с вершин всех стран искусства.

* * *

Гордо-пророчески предвидит Евреинов преображение жизни, где все – как в заколдованной сказке – полно таинственно чарующей красоты, все зовет к творчеству и ясным рыцарем хочется войти в замок, пасть к ароматным ногам Ее Величества Жизни и оставить верное сердце у трона из песен.

«И, кто знает, – быть может близок час, когда среди людей, преступно забывших, что они те-же дети, для которых несть мира, кроме мира игрушек, появятся накрашенные, надушенные и диковинно наряженные Ареоисы Новой Полинезии, – вдвойне прекрасные и мудрые, потому что они прошли сквозь искус дьявольского соблазна стать „взрослыми“, – запоют песни о золотом детстве человечества, подтянут им, сами того не замечая, старики, уставшие от жизни, чуждой детского преображения, и воцарится на земле новый канон, канон правды, как мы актеры, ее выдумали, а не правды, как она есть». (Театр, как таковой).

Этот новый канон правды, так чутко предчувствуемый Евреиновым, в известной степени был осуществлен в 1914 г. русскими футуристами (Дав. Бурлюком, Вл. Маяковским, Вас. Каменским) – этими русскими Ареоисами Новой Полинезии.

Футуристы-песнебойцы ходили (турнэ с лекциями по России) по улицам более чем 20-ти городов России с раскрашенными лицами и в цветных одеждах. В Тифлисе эти футуристы были одеты в яркие персидские ткани, и это придало особый интерес футуристической философии об одеждах, возвещенной с подмостков Тифлисского Казенного Театра.

Нестранно-ли было видеть всегда многочисленной публике песнебойцев-ораторов, наряженных в яркоцветные одеяния и не постыдившихся разрисовать свои лица для идеи театрализации жизни, для убеждения нового понятия о красоте.

И пусть дюжина малокровных моралистов из мещанских газет ругала футуристов клоунами – зато вся огромная, чуткая часть публики не только не скрывала своих восторгов, но откровенно сознавалась, что смелая театральность выступления убедила более, чем голые слова, хотя бы и отчаянные.

Здесь мне хочется подчеркнуть несомненное влияние на современных поэтов, в смысле воплощения, театральной идеи Евреинова.

Поэзия описательная (правда жизни) и поэзия символическая – быстро сменяются поэзией представления – где все форма, все поза, все маска, все игра.

* * *

Талант – это породистый рысак на бегах, гений – степная лошадь.

Н. Евреинов – породистый рысак в степи. Неожиданно – как танго с коровами.

* * *

Истинный Робинзон театра и Колумб сегодняшнего «Театра для себя», Король режиссеров, мудрый арлекин-любимец толпы, Н. Евреинов, зычной трубой созвавший нас на представление жизни и подаривший нам новое мерило ценности жизни – театральность, сегодня дает новое откровение: он зовет к сценической реформе жизни, он убеждает обрести нам режиссуру жизни, он говорит:

– «Меня все интересует в спектакле жизни, каждая мелочь, ибо на всем здесь, поскольку это культурный театр, может и должна лежать печать некой режиссуры, некоего театрального Логоса, некоего духа живого!»

Боже мой, ведь стоит лишь на минуту задуматься о режиссуре и ее значении в нашей жизни, как душу охватывает яркий пламень новых надежд и близких возможностей сотворить жизнь по образу и подобию лучших сказок и песен о царствах на земле.

Были эпохи, когда такие гении режиссуры жизни как Рамзес II, Перикл, Клеопатра, Александр Великий, Юлий Цезарь, Нерон, Карл Великий, Савонаролла, Лютер, Людовик XIV-ый, Наполеон I-ый, Петр и Екатерина Великая – широким размахом режиссерской фантазии создали свои эпохи, про которые Н. Н. Евреинов считает:

«В праве говорить с тем-же чувством, с каким вспоминаем исторические моменты настоящего театра: „когда во главе театра стоял Лентовский“, „во времена Кронегка“, „при режиссуре Макса Рейнгардта“, „в эпоху Антуана“…»

Но с большим правом и с гордым чувством, учитывая исторический момент настоящего театра, мы должны торжественно признать «Эпоху Евреинова» с минуты, когда открылись пасхальные врата «Старинного театра» и больные вопросом «о сущности театра» получили чудесное исцеление, а здоровые и радостные духом живым поняли, что наконец-то пришел тот желанный Режиссер, откровения которого заставили молиться неверующих, который – единственный обнажил душу театра и на благородных руках вынес ее – обнаженную – нам, зрителям и сказал: возьмите и поймите: жизнь – это театр, а я и все вы – арлекины.

Мы взяли и поняли. И совершилось неожиданное – мы взглянули на жизнь глазами гениального Н. Евреинова – этого Робинзона театра – и как-то странно было сразу поверить иной правде о жизни, новой земле в океане плаваний.

А когда за праздником целого ряда книг явилась новая книга Н. Евреинова «Театр, как таковой» и с высоты своего величия возвестила нам о режиссуре жизни и о театрализации ее – мы все вспыхнули единым желанием «обратить уродливую внешность жизни в невиданную и неслыханную красоту».

Мы все прониклись глубинным сознанием формы жизни, и природное чувство театральности стало для нас руководящим.

Мы все – действующие лица на сцене жизни, все «актеры для себя». «В нас постоянная воля к театру, наша каждая минута – театр, мы все в известной мере Дон-Кихоты и Робинзоны, и вся наша жизнь волей-неволей проходит под режиссерской ферулой». («Театр для себя»).

От розовой колыбели, украшенной звонкими и цветистыми игрушками, до серебро-с-черной похоронной процессии проходит свой назначенный путь человек-арлекин.

И пусть сегодня звенит кумачовая песнь во славу пестрого, веселого Карнавала Жизни – завтра никому не будет скучно умирать. И быть может больше – последние сочтенные минуты кончатся словами умирающего Арлекина:

– «Не плачь, Коломбина! Я ухожу отсюда с улыбкой на губах. Я хочу умереть, как хотят уснуть, когда поздно, устали и хотят на покой. Я спел все свои песни! Я выплясал все свое веселье! Я высмеял весь свой смех!.. Мои силы и здоровье радостно растрачены вместе с моими деньгами. Никогда я не был скупым и потому был вечно весел и беспечен. Я Арлекин и умру Арлекином… Я выполнил в жизни свое назначение и умираю спокойно… Ну, пожалуй, еще поцелуй, глоток вина, взрыв веселого смеха – и будет!» («Веселая смерть», II-ой т. драм, сочин.)

В «инвенциях о смерти» Н. Н. Евреинов готов продолжать даже красивую позу умирания.

«– Если думаешь о смерти, то все, по счастливой инерции, „в плане театральности“… например лежишь бледный, с загадочными глазами, восковые руки прижались к сердцу в предсмертной муке, а на эффектно-страдальческих устах улыбка… красивый вздох… в ногах рыдает белокурая возлюбленная…»

Театр и театр! Опускается занавес – прерывается смысл жизни.

Попробуйте на мгновение представить жизнь без театра – вы услышите трупный запах смерти красоты и увидите черный ужас на веки осиротевшей жизни.

И напротив – бодро и весело взгляните подкрашенными глазами арлекина на жизнь, как на единый театр, и перед вами шумно закружится карусель красоты жизни в ярко-цветных блестках творческих ценностей, и, опьяненные очарованием, вы глубже поймете идеал Н. Н. Евреинова:

«Моя заветная мечта – облечь жизнь в праздничные одежды, стать портным Ее Величества Госпожи Жизни – вот карьера, завиднее которой я не знаю».

О, стать портным жизни, не слишком-ли это скромная карьера для мощных размахов вольного короля.

Если сам Бог создал Н. Евреинова Режиссером Ее Величества Госпожи Жизни, то нам-ли чутким и жаждующим чудес не преклониться перед величием божественной мудрости. Нам-ли, талантливым «актерам для себя», возрожденным в эпоху Евреинова, не осталось стать под благословение помазанного на царство Режиссера-Поэта Жизни Н. Н. Евреинова, чтобы начать творить живую сказку на сцене жизни.

Творить вольно-мудро-ярко-сознательно, созерцая каждый свой жест во имя красоты смысла преображения.

* * *

Я не знаю солнца ярче, чем вольная жизнь; не знаю юноцветистей радуги, чем вольная душа; не знаю ветра буйнее, чем вольное творчество.

И в то время, как огненно-страстный Н. Евреинов, с фантастической искренностью истинного пророка проповедует религию «Театра, как такового», из какого-то обиженного угла, кто-то обиженный замогильно читает, как по покойнику, об отрицании театра, будто сегодня лишенному своего внутреннего оправдания.

Но едва эта «отходная» жалкого читальщика доходит до глубинного, чуткого внимания Н. Евреинова, как последний со всем своим неиссякаемым жаром верующего сердца, со всей своей идеологией универсально-образованного теоретика театра, с пафосом мудрого жреца декламирует:

«Гори, Театр, гори, испепеляйся! Я лобзаю самый пепел твой, потому что из него, подобно Фениксу, ты возрождаешься каждый раз все прекраснее и прекраснее.

Благословляю Айхенвальда-поджигателя и всех присных его, всех тех, кто способствует преображению самого кладезя преображений.

Я не боюсь за кладезь! – на дне его неусыхающий, неизсякаемый источник! Из крови наших жил его живительная влага! и она ищет состязания с огнем! ей любо проявлять свою извечную мощь! ей любо время от времени сливаться с самим огнем мысли, чтобы вкупе с ним взвиваться потом кипящим фонтаном, в радуге которого все призрачные краски, в горячих брызгах которого все исцеление охладевших мечтателей» («Театр для себя»).

А когда и после этой на восходе солнца молитвы скептики-критики не только продолжают свою забавную идею отрицания театра, но, увлекшись собой, отрицают и самоё театральность, то Н. Евреинову остается спокойно улыбаться, вспоминая великолепную маркизу де-Помпадур и ее знаменитое изречение: «у всех геометров глупый вид».

«И правда! – что могли смыслить „геометры“ во всех этих восхитительных маскарадах и интимных спектаклях замка Ла-Сель, где маркиза де-Помпадур выступала в очаровании костюма Ночи, усыпанной мириадами звезд?»

И Н. Евреинов тонко-иронически понимает весь ужас положения всех Айхенвальдов и Овсянико-Куликовских, которым, побывав в «Художественном Театре» можно (неизбежно) было приняться за сочинение «Отрицания театра».

Известно, что еще зимой 1913 г. (роковой год) в Москве на нескольких публичных диспутах об отрицании театра было выработано столь солидарное мнение диспутантов, что «Художественному театру» пора давно было вывесить огромную вывеску с огромными золотыми словами «Торговый дом художественной промышленности», с запиской на дверях «нужны мальчики». (Это в Студию).

Но естественное банкротство московского «Художественного театра» (этой единственной солидной фирмы, по мнению «верхних торговых рядов») только подкрепило хорошую русскую пословицу «что посеешь, то и пожнешь» – это с одной стороны, а с другой положило основание смешной идеи об отрицании театра.

Недаром-же отрицателям, этим «геометрам с глупым видом», никак не могла влететь в квадратную голову (хоть-бы случайно) простая истина о том, что всякий театр, а тем более с «художественной» претензией, лишенный яркой театральности – погибает, как тело без души, как растение без солнца, как любовь без ответа.

Ведь только могучему «чувству театральности обязан своим происхождением театр, а не наоборот – пишет Н. Евреинов – и то, что данный театр не нужен, говорит лишь о том, что нужен другой».

Если театр – храм и театральность – религия, во имя которой собираются верующие для созерцания иной правды на земле, – нет другого назначения театра, как познания сущности его безбрежного очарования, как постижения великих тайн преображения.

Разве не тысячелетия создали театр – этот «бессмертный соблазн, вечное упоение разгоряченной фантазии, вечное оправдание самых несбыточных грез!» («Театр для себя»).

И вдруг жалкий жест нигилиста против Бога – «отрицание театра» – писк мыши против симфонии стихийной воли человечества.

О! как понятно мудрое негодование Н. Евреинова, создавшего будто в ответ «отрицателям» тот самый «Старинный театр», в котором волшебно воскресла душа театра, и возвратился к нам потерянный рай.

* * *

Мрачной и нестерпимо тоскливой покажется жизнь, если подумаешь об уродах! Слепой, со дня рождения живущий в приюте слепых, в обществе таких-же на веки обиженных слепцов, не знающих цветистых радостей мира, искренно подозревает, что вообще люди слепы, и слепота не только не уродство, но даже совсем особенное, «слепое» счастье. И разве не страшно думать, что и в радужном мире искусства есть свои приюты слепых и всяческие уроды.

Этот кошмар приходит в голову каждый раз, когда читаешь разных критиков и в частности театральных.

Вся трагедия этих слепых, «на веки обиженных», заключается в том, что они не хотят быть зрячими и счастливыми, не хотят видеть семицветной радуги на небе смысла жизни, не хотят верить в бога истинной красоты, хотя и живут его святым источником благ и милостей. Для всех нас – зрячих и ясновидящих, свободных и чающих чудес преображения, определенно ясно, как Солнцевосход, как непреложность Бытия, что пришествие Н. Евреинова – это-ли не Пасхальная Заутреня Искусства, – это-ли не Высшее сегодня Торжество Творчества!

И это говорю я – Ясновидец-Поэт, Актер-Зритель Мирового Представления, избранный всечеловеческой совестью и гордый сознанием величия – сказать великое слово о гениальном Поэте жизни – театра – Н. Евреинове.

Еще в туманном Вчера, еще в смутном предчувствии важных событий в Искусстве, еще в недавних мечтах о театре – определенное утверждалось согласие и крепла вера, что скоро придет в мир величайший Творец-Режиссер, во всеоружии знания, Создатель-Режиссер, который соединит в одном себе весь синтез искусств и своей гигантской волей Поэта-строителя сотворит наконец тот Единый Театр – Храм Искусства, куда верующие понесут свои творческие огни для жертвоприношения.

Так было в смутном предчувствии Вчера, до эпохи Евреинова.

А в огнезарном Сегодня, когда в трепетном сиянии лучших надежд пришел гениальный Н. Евреинов и развернул перед нами все неисчислимые богатства своего исключительного по многосторонности творчества – мы все зрячие и ясновидящие, свободные и чающие чудес Преображения, все уверовали в желанное пришествие гениального Артиста, воплотившего в себе все великие Таланты для строительства Единого Театра – храма Искусства.

Н. Евреинов – философ первый открыл нам учение о театральности и театрализации жизни, Н. Евреинов – драматург дал нам гениальные произведения, Н. Евреинов – композитор очаровал нас новыми чудесными звуками, Н. Евреинов – художник расцветил наш вкус новыми красками, Н. Евреинов – режиссер – Колумб открыл нам смысл Театра своими великими постановками «Старинного театра», открыл теорию монодрамы и без границ расточал свои бриллиантовые богатства во имя искусства.

И все зрячие и свободные уверовали, и только слепые и рабы мешали созидательной работе своей темнотой, своим невежеством, своей отвратительной бездарностью, своим уменьем воровать, профанировать, осквернять.

Пришел гениальный Н. Евреинов и в благородном порыве щедро-доверчиво раскинул все свои духовные сокровища, распахнул все окна любви к искусству и бескорыстно-искренно отдал всего себя на служение истине о театре и только потом с болью «борца за идею», заметил, как иные, обогатившись за счет крох от щедрот, падающих со стола Господина, стали нагло называть и себя господами, неблагодарно игнорируя «святой источник благ и милостей».

Конечно, не керосиновым фонарям состязаться с солнцем, не слепым с утровидящим, не критикам-кретинам с эпохой Н. Евреинова, и не потому я говорю о мерзком кошмаре дымящей «копоти», что от этого меньше стало великое имя Н. Евреинова, о – напротив! а потому, что мне, верующему, просто больно и стыдно за кощунство и осквернение святыни. Я слишком Поэт для того, чтобы не болеть обидой за истинную Красоту и слишком мудрый для того, чтобы не сознавать черного зла керосинной «копоти».

Мы гордо ждем самоцветных русских чудес, а когда чудеса приходят и озаряют гордые ожидания, мы как-то глупо стыдимся счастливого признания и еще глупее молчим, когда критики-рабы оплевывают и распинают наше, может быть, самое желанное чудо – русское чудо.

Нам известно, какую колоссальную роль в современном искусстве сыграло яркое движение российского футуризма, дав полную волю творческим откровениям и выдвинув стройный ряд сильных имен – рыцарей неожиданных слов и открытий: В. Хлебников, Давид, Николай, Владимир Бурлюки, В. Маяковский, Е. Гуро, Матюшин, Кульбин, Ларионов, Гончаров, Лившиц, Крученых, Василий Каменский и др.

Нам известно, как свободная, молодая, культурная часть русского общества стыдливо-приветственно приняла футуристическое движение (крещение), и только – критики-охранники, в угоду низменным и продажным чувствам, разъезжали в газетных статьях с нагайками и насиловали истинную красоту.

* * *

Весной бурно торжествует вода от расцветающего солнца и ничто не может удержать стремительной радости разлива во имя протеста против берегов.