Нилова Пустынь. 1914.
«Ноготь, оторванный движеньем случайным…»
Ноготь, оторванный движеньем случайным, Образует кровоизлияние (наводнение), И оно страшнее наводнения в Гавани, Страшнее далекого землетрясения. Как больно признаться на площади окружающим В горьких причинах и горьком следствии, А в душе, беспричинно вздрагивающей, Столько ненужных и горьких наследств. 1914.
«Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничая…»
Сюсюкая, пришептывая, сантиментальничая Под видом сострадательного добряка, Стою над трупом собаки раздавленной С лицом заплаканным, – с душою, как сталь, С душой Аракчеева и крепостника, Изможденной, полоумной, неправильно поставленной. Ничего не поможет: ни небо голубеющее, Ни воздух, в котором мороз и сосна, Ни от ветра соленого темнеющая, Набегающая волна. Если б Имя Твое рассудком мутнеющим Восприять – смерть была бы ясна. о. Стурамиеле. Финский залив.
1914, февраль.
«С каждым часом все ниже и ниже…»
С каждым часом все ниже и ниже Опускаюсь, падаю я. Вот стою я, как клоун рыжий, Изнемогающий от битья. Захвачу я платочек рваный, Заверну в него сухари, И пойду пробивать туманы И бродить до зари. Подойдет старичок белый, Припаду к мозольной руке, Буду маяться день целый, Томиться в тоске. Он скажет: есть способ, Я избавлю от тяжких пут, Вот достал бы мне папиросу, Без нее горько во рту. Папиросу ему достану, Он затянется, станет курить, Словами лечить мою рану, Душу мою лечить. Но теперь печальна дорога И тяжел мой удел, Я не смею тревожить Бога – У Него много дел. 1912.
«Я запою голосом развинченным…»
Я запою голосом развинченным И сделаю соответствующий жест, А если посмотреть под стеклом увеличительным, Вы поймете, что я, как арестант, Что я с душою, душою развинченной. Что я с тоскою увеличенной Ищу подходящих невест. Вот вы улыбнулись презрительно, Но улыбка ваша, как стон. Пусть сваха захохочет язвительно, Поймите же меня со всех сторон. 1912.
«Господи! За упоминанье…»
Господи! За упоминанье Имени Твоего Не осуди мою душу. Каждый час – (я ведь только странник!) Слышу горькое торжество И вижу, как храм Твой рушится. Каждый час – укол и удар, Вздрагивает ничтожное сердце. Я нижу будущее: мерзок и стар, Разменивая на гадости Божий дар, Буду у чужого костра Телом, покрытым пупырышками, греться. 1913.
«Душу измученную и перепачканную…»
Душу измученную и перепачканную, Отвратительную, но родную мою, Господь, укрепи своею подачкою, Видишь: я на краю. Может быть завтра забуду о раскаянии, Паясничая, как клоун из последнего кабака… Все возмутительней и необычайнее Моя крестящаяся рука. Новгород. 1914.
«Мне стыдно смотреть на воду и сушу…»
Мне стыдно смотреть на воду и сушу, Мне горько смотреть на цветы, на лес. Прячу грязную, рыхлую душу От безукоризненно синих небес. Больно сжимаются глаза от света, Теплее, когда вокруг горечь и грязь. Так мучительно хочется пройтись раздетым, Плача, ударяя себя и крестясь. Если будет лучше от злобного смеха, Если стану чище от удара кнута Сильнее над сердцем, над грязной прорехой Издевайтесь, смейтесь до пены у рта. А я дорогой пустынной, непролазной Буду, шатаясь, плестись так себе, в никуда, И забуду, что я мерзкий, колючий и взрослый И что за моей спиной – отвратительные года. 1913.
«Только в глухом и томительном одиночестве…»
Только в глухом и томительном одиночестве, Без дроблений времени на полосы ночи и дня, Забыв все решительно: имя, звание, отчество, Предсказанья хироманток и злые пророчества – Можно душу свою понять! Пусть не будет фейерверков городского остроумия, Саркастических улыбок и ядовитых книг. О, как сладко заснуть в облаках бесшумных, Не видя котелков, галош и отвратительных мумий, Растлевающих, осаживающих каждый миг. О, время без разделении на глупейшие таксометры, На нелепые, ничем не, оправданные, часы! Вот бы под медленное течение пахучего ветра Прогуливаться без вязаного кашнэ и гетр В нежных капельках Божьей росы… 1914.
«Ты чувствуешь боль земную…»
Ты чувствуешь боль земную, Целуя руку врага. Ты чувствуешь боль земную В висках, в мозгу, в ногах, От пламенного поцелуя. Пусть боль эта будет сильна, Пусть сердце твое цепенеет. Пусть боль эта будет сильна, Но помни – яснее, сильнее Простившей души глубина. 1913.
«Господи! Господи! Господи! Темный свод небес…»
Господи! Господи! Господи! Темный свод небес, Монастырская душная келья. Мне в холодное, мертвое сердце Полоумный и сладкий бес Льет преступное, сладкое зелье. Неужели бритвой зарезаться? Господи! Господи! Господи! Гордый, злой, пустой Дух пляшет в уродливом теле, И выпячивает свои губы. Одинокий и холостой, Я в своей холостой постели Буду мертвым, колючим, грубым. Нилова Пустынь. 1914, весна.
«В лиловом мраке окно. За небом…»
В лиловом мраке окно. За небом Какая просинь? Какая даль? О, если мог бы кормить вас хлебом И утолять вашу печаль. Какая музыка за этой синью? Дрожанье влаги или топот труб? О Скандинавские бьется твердыни Море, молящееся поутру. О, если бы знать… (я одно лишь знаю) Я уже слышу – за скрипом телег Бесстрастные песни из Божьего рая, Язвительный вой кликуш и калек. О, только услышать, только отметить – И душа, как служанка, пойдет служить, И будет, скитаться по белому свету И огненный крест свой носить. 1914.
«Не чистым, но гордым…»
Не чистым, но гордым Иду в монастырь, – Согбенным, затихшим, Убитым иду. Господь Солнцеясный, Пойми и прости, Ужасную душу В ладонях зажми. Господь убиенный, Воскресший Господь, Я твой через горе, Чрез ложь и порок. Слезою воздушной Своей окропи Воздушную душу И дикую кровь. 1914.
«Холодный, синий свет звезды…»
Холодный, синий свет звезды Колеблется в ночи. О, сколько горечи, тоски, вражды! Лечи, Господь, лечи… Свет звездный, этот санный путь, Воздушный мост. Внизу, вверху, – вода и жуть, А дом Твой – свят и прост. Он свят и прост, Твой ветхий дом, Так что-ж, Что он в краю совсем ином, Не здесь, где в милом и святом, И боль и ложь! О, да святится синий свет Звезды. А в сердце каменном ответ: Крик, свист и визг вражды. 1913.
«Я иду дорогой снежной…»
Я иду дорогой снежной С непокрытой головой, Острый холод ноги режет, Веет ветер огневой… Вот сменилась мгла рассветом, Так пустынна эта ночь. Прошлое, где ты? Неужели точка? Вот селенье И огонек, Долготерпенье, Поле и Бог. 1914.
«Душа, как свинец. Рабыней…»
Душа, как свинец. Рабыней Она рождена, Ты видишь – в пропасти синей Душа ясна. Все – ясно, все – непреложно, Отчего же мне Все кажется хитростью, ложью И сном во сне? Ты чувствуешь ветер снежный Ты слышишь, как кровь поет, И тенью несчастной и нежной Бледный облак плывет? А мне – только плакать глухо В одинокой тиши… Коснутся ли Божьего слуха Молитвы порочной души? 1914.
«Не веришь? Что-ж, я не верю тоже…»
Не веришь? Что-ж, я не верю тоже, Но тогда почему При имени нежном и сладком – Боже – Всякую руку жму? Всякую душу, даже гадюку, Готов прославлять, Но тогда почему невозможную муку Готов за других принять? Не веришь, а смотришь с такою печалью, Которой имени нет. Вот за лесом, за Петербургом, за далью Я вижу свет. И он, этот свет, в душе холодной Горит, как Бог. Прими меня в свой храм свободный, На свой порог. 1915.
«Ты знаешь, как птицы поют…»
Ты знаешь, как птицы поют, Ты знаешь, как пахнет в лесу. Тяжелую долю свою Тебе одному несу. Я знаю, придут и к тебе Нашептывать, что я плохой. О болях моих, о горбе Забудешь ты за сохой. Скажи, к чьим ногам прильнуть? Где мать моя? Где мой дом? Ты черным крестом мой путь Отметишь в уме своем! 1915, весна.
«Говорили. В воздухе синем…»
Говорили. В воздухе синем Были звезды, как слезы Господни. – Вы приехали сегодня Поклониться нашим святыням? – Я молчал. Что мог я ответить? Что все мысли, все чувства лживы, Что успел я только заметить Чей то рот больной и красивый В гостинице неприхотливой. Завывали гудки пароходов, Колокола звенели, Из под заплесневших сводов Кремля – молодые деревья светлели. Новгород. 1914.
«Широко разлившийся Волхов…»
Широко разлившийся Волхов Пред самым моим окном. Все хорошо. Не плохо Даже то, что мы не вдвоем. Тянет с речки прохладой. Солнце за монастырем, Единственная отрада – Носить тебя в сердце моем. Ты можешь мутить в сосуде Сердца ясную плоть. Все, что подать мне забудешь, Подаст за тебя Господь. Юрьевский монастырь. 1914.
«Говорят – есть язва, чума…»
Говорят – есть язва, чума, А это что: – Когда сходишь от любви с ума И делаешься скотом! За кусочек тела когда Бога своего предаешь, И на просьбу: – хлеба подай – Камень рябой подаешь. Я бы лизал языком Твоего любимого пса, Я бы оставил свой дом, Я бы забыл небеса. Или так надо, чтоб скот Кончил концом скота, Чтобы тяжелый пот Литься не перестал? «И небо, и поле…»
И небо, и поле, И стрекозы звенят. Ты идешь на богомолье, Помолись за меня. Вспомни безруких, Вспомни кликуш, И тяжкие муки Погибших душ. Вижу селенье В густых облаках, Божье терпенье На воздушных весах. Земную тревогу Всю бы забыть, Только бы Бога, Бога любить. Осташков. 1914.
«Сосны, березы, небо…»
Сосны, березы, небо, Все – для любви. Нет, не для этих прогулок Ноги твои. Слышишь, железо бьется И, точно сабля, гремит. Вот твой путь настоящий – Путь унижений, обид. Но и про сосны ты знаешь, Ты ведь в Финляндии жил. За твою мудрую душу Господь тебя отличил. И вот ты идешь, несчастный, По выжженной солнцем степи, Но ты избранник Господний, Ты радуйся и терпи. Сосны, березы, небо, Все – для любви. Нет, не для этих прогулок Ноги твои. Рыбинск. 1916.
«Смотрю с тревогой на зелень листьев…»
Смотрю с тревогой на зелень листьев, На твердую кожу розовых щек. Все пусто, пусто. Господь, очисти От этих мыслей, от этих строк! Что там, за этой глухой деревушкой, И дальше, дальше, за синью рек? Шумит ли ветер, кукует кукушка, Все – боль, все – горечь, все – нежность калек. Ах, что мне нежность, и горечь, и боли, Ах, что мне сосны с шумом морским! Смотрю с тревогой на зелень поля, Смотрю, не веря глазам своим… Кирву. 1916.
«Хожу от собора к собору…»
Хожу от собора к собору Душу свою белить, Может быть очень скоро Я перестану жить. Так же будет Россия, Как и теперь, стоять, Будут песни глухие В монастырях звучать. Так же в провинции, в слякоть, Дождик будет в окно стучать, Станет в подушках плакать Только верная мать. 1914, весна.
«Не о любви прошу тебя я…»
Не о любви прошу тебя я, Не о безумстве в поздний час. Пусть пламя света, догорая, Нас озарит в последний раз. Огонь живительный и ясный Возьмет истлевшие тела, И будет миг святой, прекрасный: Паденье Тьмы. Паденье Зла. И расцветут на поле алом Мечтой рожденные цветы, И змеи с прокаженным жалом Уйдут под землю, как кроты; И языком бездымно жарким Огонь лизнет в последний раз Нас, покоренных мигом ярким и, Во цвете лет – в предсмертный час. 1912.
«Не мне, о Господи, улыбки раздавать…»
Не мне, о Господи, улыбки раздавать, Мне только плакать, сжавшися комочком, И сердце мыслью злой полосовать, Привыкшее к компрессам и примочкам. Мне только боль чужую в сорок раз Преувеличивать и ждать плевка и плетки, И не увидеть губ, и не увидеть глаз Распятого – хотя б на миг короткий. Не мне, о Господи, заутреню встречать С смиренным сердцем и в одежде новой, В пальто с чужого, доброго плеча, Томясь, за дверью буду ждать дубовой, И знать и чувствовать, что чтоб не сотворил – Все ложь и гадость и притворный кашель, Не мне, о Господи, дыхание кадил, Не мне любовь Твоя, не мне вино из чаши. 1914.
«Снаружи такой культурный…»
Снаружи такой культурный И добрый господин. Вот исчез этот вечер бурный И с собой я остался один. Выплыли жадные лица, Пахнущий мясом бич. Не лучше ли сразу раскрыться И сбросить величие? Крик румяный и сладкий Слабеет. О, нежная боль! Сколько прелести в лихорадке, В тоске и в неволе. Это невероятно, Что есть крепостники, Любящие аромат Бьющей руки. Все так гладко снаружи, Но лучше боль и крик, Мучительна я стужа И злой крепостник. 1914.
«Грубою тканью…»
Грубою тканью (за грубость можно Все отдать) окутаю слабое тело, И пойду полоумный, тревожный, В степь без плана, без дела. О, как люблю я это небо, Что с таким терпеньем глядит на землю. Я с глуповатой улыбкой внемлю Шепоту спелого хлеба. Какая нежность в душе от боли, От горечи низкой и хилой. Хорошо, грубой тканью закутавшись, в поле Искать свою земную могилу. 1915.
«Ударяя в грудь и теребя лохмотья…»
Ударяя в грудь и теребя лохмотья Так, что просвечивалась голая нога, Словами жалкими начала колоть Меня за то, что я не хотел помогать. На грязной лестнице пахло салом и луком, И металась кошка с перекошенным ртом, Равнодушный к чужим болям и мукам Я думал о благосостоянии своем. Она шептала: – Сербия, Сербия, Сербия! – А я колебался и бумажник сжимал. Может быть вышвырнуть все серебреники И, повизгивая, побежать на вокзал… Может быть там, где гудит железо, И рассказывают про Антихриста мужики, Никто не будет язвительно резать Тело мое на пестрые лоскутки. 1914.
«Ненависть – это не слово, а сахар…»
Ненависть – это не слово, а сахар, Горечь, мука – это шутка ребенка. Я брожу по улице, как сваха, И смеюсь нарочно звонко. А в душе и в воздухе синем – Так обидно и невероятно больно. Ах, когда мы занозу вынем Из тела безвольного! Ударить себя – не поможет, А других ударить жалко, И идешь к трехрублевой гадалке Посмотреть, как карты она разложит. И будет все так трафаретно: Король, дама, девятка, двойка, Неприятность, заботы (два валета) И безобразная попойка. И хочется, чтобы выскочила из колоды Какая нибудь новая масть, И чтобы какой нибудь зверь, вышедший из моды, Раскрыл свою старомодную пасть. 1914.
«Найду ли сладость в унижении…»
Найду ли сладость в унижении, Пойму ли Страдающего Бога? Холодный ветер. Головокружение, И монастырская дорога. Над чахлою увядшею травою Облинявшие столбики выстроились в ряд, А над самой душой, над самой душою Антихристовы глаза горят. Может быть пойти на открытую сцену, И выплясывать танцы в полосатом трико? Или лучше вернуться к лесу, к сену, В Сибирь, в Манчжурию – далеко, далеко От всех друзей и от всех близких, Лгущих, как предсказательницы, мне… Перед деревянной церковью склониться низко И застыть в летаргическом сне. 1914.
«Каждое оскорбление – бич солоноватый…»
Каждое оскорбление – бич солоноватый, Подгоняющий волю к совершенствованию души, Отвратительные, убогие заплаты С тела, ищущего вечной расплаты, Сними, мучитель, и раскроши, Чтобы я мог захлебнуться в истине И увидеть себя барахтающимся в грязи, И потом, хоть на сотую долю очищенным, Недоступную душу твою поразить. О, без ложной жалости, без сострадания Жги, как можешь, как хочешь меня, Каждое оскорбление – мое врачевание, Солоноватый бич, подгоняющий желание Каждый вздрагивающий мускул обнять. 1914.
«Последние свои грехи…»
Последние свои грехи Молитвой твердой очищая, К вратам божественного рая Он шел от людной Серемхи. И вот пришел к пустынным водам, Там остров каменный белел. Там было место зрелым годам, Там лес таинственный шумел. О, если бы я только мог, Хотя частицею ничтожной, К Тебе приблизиться, мой Бог, В тиши или во мгле дорожной, Я все бы громкое забыл, Я все бы жадное оставил, И язвы пышные раскрыл, – И в Палестину путь направил. 1913.
