Рюрик Ивнев
Самосожжение. Книга стихов 1912-1916 гг.
Самосожжение
Книга стихов1912–1916 гг. Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв.
Апокалипсис, III, 1. «Мы знаем наши ошибки…»
Мы знаем наши ошибки, Господь простит их нам, Когда в небе, как волны, зыбкий, Зажжется звездный храм. Придем с тобою в поле В полуночный, урочный час. Здесь будем молиться на воле В последний, в последний раз… Москва. 1912.
«Тебе, Создатель, я молюсь…»
Тебе, Создатель, я молюсь, Молюсь, как раб немой, покорный. Сегодня я – как тать тлетворный, Но завтра я преображусь. Тебе, Создатель, я молюсь, Молюсь! Дрожит и ноет тело, Молитва новая созрела, И я, как Ангел, вознесусь. Сгорит ненужный пепел – тело, Но дух над миром воспарит. Пусть плоть и кровь в огне горит: Душа моя заголубела. 1912.
«Храм. Святые песни и печали…»
Храм. Святые песни и печали, Взоры к Небу все обращены. У святых, расстегнутых сандалий Руки девы, мужа и жены. Сверху Дух святой и величавый Льет туман – святую благодать. Здесь равны все, радостны и правы, На душе – горящая печать. И горят над этим морем чистым Над толпой, склоненной у Креста, Свечи желтые в мерцаньи мглистом, И ноют их желтые уста. Эта песнь звучит во мгле негромко, И не всем понять ее напев; И душой невинного ребенка Стала вдруг душа моя, прозрев. И, склонив дрожащие колени Пред огнем – горящим и живым, Я стоял, рыдая средь молений И глотая ладан – синий дым. 1912.
«Последний час… Я руку поцелую…»
Последний час… Я руку поцелую Тебе, святая. Гляжу наверх. Там бездну голубую Я замечаю. Внизу костер. И пламень восхищенный Жжет, лобызая, Меня, меня, мой профиль утомленный, Не угасая. 1912.
«Глаза полузакрыв, вдыхая пламень яркий…»
Глаза полузакрыв, вдыхая пламень яркий, Душой проснувшейся я несся к небесам. Молился я из тьмы примчавшимся часам, Что дали смертному бессмертные подарки: Любви стозначный смысл и мысли трепет жаркий.. Я вышел за предел. Рукою твердой сам Дал Огнь пронзающий лицу и волосам, И, дрогнув, пала цепь, и пали жизни арки. И вот иная жизнь, как явь, проникла в кровь, Рождая новые, незнанные начала. Душа в томлении безмолвном задрожала, Познав все скрытое и скрытую любовь. Внизу костер горел, измученный до ала, И озаряла Верх – Божественная Новь. Москва. 1912.
«Через слезы, через кровь, через боли…»
Через слезы, через кровь, через боли Я к пристани тихой приду, В своей переменчивой доле Я стороны хорошие найду. И буду довольствоваться малым, И тихие слова понимать, Весною питаться снегом талым, И нищенку обнимать. Насмешки, ядовитые шутки Я с улыбкой отстраню. Мой близкий, мой дальний, мой чуткий, Я свое прошлое хороню. Петербург. 1913.
«Я буду ждать нашей встречи…»
Я буду ждать нашей встречи И четки перебирать. Будут медленно таять свечи И огоньки дрожать. Книгу маленькую держать я буду На коленях худых. Я слов никогда не забуду Твоих. 1913.
«Мне стыдно громко молиться…»
Мне стыдно громко молиться И стыдно об этом говорить, Хочется куда-нибудь укрыться, Обо всем забыть. Чулан ли, заброшенный садик, Или жаркий чердак… Чтобы все осталось сзади, А впереди был новый знак. Мне стыдно признаться во многом, Но когда-нибудь я пойду Туда, где, отмеченные Богом, Зажигают восковую звезду. Молиться, молиться, быть может, Чем тише, тем лучше мне. Ах, кто мне, кто мне поможет Найти любовь в огне! 1913.
«Можно выйти из тела…»
Можно выйти из тела, Точно из комнаты, закрыв дверь, И пойти в глубь леса смело И сказать: Подойди, зверь! Можно взять лапы медвежьи И к ним припасть… И с людьми встречаться реже, И целовать пасть. Будут ветки хрустеть звучно, Йоги заплетаться во мху. Нет! Не будет никогда скучно Преклоняться стиху. Можно выйти из тела, Из проклятой комнаты, закрыв дверь на крючок, И устроить жизнь умело, Так, что позавидует даже беззаботный сверчок. 1913
«За старческой дряхлой рукою…»
За старческой дряхлой рукою Разутый, разбитый пойду. Быть может, как старец, открою Сокрытую в тучах звезду. И если жесток перекресток Двух белых, двух тихих дорог, Я буду стоять, как подросток, Который от горя продрог… И, взявши цветочную руку, Припавши к цветочным губам, Я тихую, гордую муку Беззвучно, бесслезно отдам. 1914.
«Враг! Слово Враг! Сколько муки…»
Враг! Слово Враг! Сколько муки В нем. Сколько ужаса в слове Враг. Поцелуйте растянутые руки И примите из крови знак! Пусть безумно и страшно будет, Пусть разумники кричат: – Идиот! – Помолиться бы о дивном чуде, Пока не выступит теплый пот. Враг! Слово Враг! Сколько звуков, Сколько звуков в сочетании букв. Я не помню железного стука, И ослабевших я не помню рук! И вот только помню: поцелуй последний, И вот только нижу – бледный лик. И крик: жалкий привередник, Молодой старик! Враг! Слово Враг! Сколько мыслей, Сколько мыслей и сколько мук. Пусть к кликушным я буду причислен, Вот поцелуй мой, – жестокий друг! 1913.
«Я – раб, незнающий и жалкий…»
Я – раб, незнающий и жалкий, Я – тела бледного комок. Удар приму от злобной палки, Дрожа от головы до ног. Пусть будут яростны удары, Пусть тело бьется, как змея. Достоин мук, достоин кары, Достоин слез и крови я. Одно лишь слово понимаю, Одну молитву лишь творю: «Сгореть», но сердцем не сгораю, А только медленно горю. 1913.
«Вижу желтые искры и плачу…»
Вижу желтые искры и плачу, Далеко, далеко до конца, И не скоро еще обозначу Душу светлым сияньем венца. Будут искры и море немое Золотого, святого дождя, А в груди это сердце пустое Затихает. Безмолвствую я. И зову. И прошу окончанья. Путь, как нить телеграфная, строг, И лежу, затаивши рыданье, У Твоих осязаемых ног. 1914.
«По дорожке иду и хватаюсь…»
По дорожке иду и хватаюсь За деревья, за ветки, за кусты. Я многого не понимаю, Не люблю долгой версты. А идти надо. В движении Ветер сильней и острей. Иногда у меня головокружение, Иногда – виденье морей. Но все это, право, не к делу, Кто душу мою разменял? Мне оставил черную, а белую, Завернувши в фартук, – взял… 1914.
«Жгучий стыд до боли, до униженья…»
Жгучий стыд до боли, до униженья, Крик сдавленный, удар и боль! Мысли, плачи без звука, без движения Я ненавижу свою роль. Ужасная, убивающая середина! Не очень хороший и не очень плохой, С сантиментальной душой арлекина И с игрушечной сохой. Ах, куда мне, куда склониться, И кому, кому мне сказать, Что все лица, все лица, все лица Отразили ужасную печать! Жгучий стыд до боли, до униженья, И обжигающий крик кнута. Мои мысли, мои крики без движения И головокружительна моя мечта. 1913.
«Мое сердце еще недостаточно каменно…»
Мое сердце еще недостаточно каменно, Но я окаменения хотел, Чтобы кровь не горела пламенно, Чтобы я за других не болел. И когда вдруг внезапно расчувствуюсь И помочь безкровным хочу, Я в сердце не каменном чувствую Дрожание, приближение к лучу. И молитвой тогда неумелою Обращаюсь к Тебе, мой Бог! Я тоскою безмозглой, безтелою От добрости Твоей далек… А потом, склонившись к железному Или каменному столбу, Я целую немного грязную, Порыжевшую трубу. 1914.
«Я убил залетевшего в щели…»
Я убил залетевшего в щели, Залетевшего в щели жука, И потом на измятой постели Я без жизни, без мысли, без цели Больно сдавливал жилы виска. Он был вредный, жестокий, опасный, Но он жил, он шумел, он жужжал. Ах, зачем я комок желтокрасный С отвращеньем, со злобой напрасной, Завернувши в бумагу, держал? А потом, позабыв свои бредни, С постной миною нищему грош Протяну, возвращаясь с обедни, Как наглец, как обманщик последний!.. Боже правый! Простишь ли? Поймешь? 1912.
«Целовать нарисованные ноги…»
Целовать нарисованные ноги И думать и не думать в этот миг, И берег видеть пологий, И прятать в полотно свой лик. Может быть это лучше, чем плакать, Чем кричать хрипло: караул! Запретит ли Он железом звякать И ненавидеть людской аул? Я не знаю. Сонно. Пусто. Где-то вдали гудит паровоз. И размякли все мысли и чувства, И зазвенели стекляшки слез. 1913.
«Заплакать бы, сердце свое обнажив…»
Заплакать бы, сердце свое обнажив, Спокойно и гордо заплакать. Мой Господи! Я еле жив, Я, как снег растаявший, как слякоть. Я изолгавшийся, уставший крот, Ненавидящий блеск алмазный! Ты видишь, как змеится мой рот, Какой я грязный? И сердце… но есть-ли оно? И голос… Боже! Поймешь-ли? Почему я, как темное дно, Почему я такой нехороший? «Я пробовал, молился, жег…»
Я пробовал, молился, жег Свою душу, свою кровь, свое тело, Но дух мой любить не мог, И плоть моя не горела. Теперь – равнина путь… Нее прямо, без извилистых точек. О, Господи, подыши мне на грудь И пошли на меня ветерочек. Ярославль. 1913.
«Себя ударить мне жалко…»
Себя ударить мне жалко, Я такой нежный и голубой, Да и не послушается палка, Обструганная тобой. Но вот подойдешь ты дорогой, Которой я навстречу шел. И вспомню я карающего Бога, И вспомню вершины зол. Теперь твой удар ужасен, И не сладок и не могуч. Ты видишь – мой взгляд стал ясен. Еще камней навьючь! Быть может станет легче, А может быть и тяжелей. Я предчувствую свой поздний вечер. Ударь! Приласкай! Согрей! 1914.
«Ах, не надо звонких и колючих…»
Ах, не надо звонких и колючих И беспощадно ужасных слов. Пусть на небе вытанцовывают тучи, Постукивая, гвоздиками каблуков. Мне некуда устремиться и заплакать, Хочется быть малюсеньким совсем; Вымазаться чернилами, лаком, И не решать жизненных теорем. Ах, не надо жестокостей и уколов – Я изнервничался, дайте мне покой. Вокруг, будто осенью, все голо, И нельзя побеседовать с сочувствующей душой. Довольно наркотических откровений, Довольно играть с огнем! Где-нибудь в сыром подвале стать на колени, И без дум, без слез, без мучений Кончить со вчерашним днем! 1914.
«В каждом движении гадкая злость…»
В каждом движении гадкая злость, Крепкая, как слоновая кость. Ангелы с неба, – желанные гости, Не вытравят нехорошей злости. Имя Его страшно произнести, Вечно с открытою болью брести. Нести свои мерзости в душе больной, Задыхаясь чужою весной. Может быть, станет легче от пестроты, Бумаги, цифр и насмешек простых? 1914.
«Горькая радость в оскорблении…»
Горькая радость в оскорблении, В ударе, в визге, в плаче кнута, В мучительном пренебрежении. (Об этом молчат уста). Так сладостно одно движенье, Движенье глаз кричащих и рта: В нем сладость, и нежность, и пенье И отвратительная глиста. Закрыть рукою глаза и уши, И улыбнуться на липкий крик. В улыбке этой – все наши души, В улыбке этой – сладчайший лик. 1914, февраль.
«В каждом зрачке, мелькнувшем даже…»
В каждом зрачке, мелькнувшем даже В злобном и горьком краю, Ищу дешевой и верной продажи И всю душу, зарытую в саже, Каждому встречному отдаю, Сознавал, что взгляды и встречи И взмахи прекрасных ресниц Полоумной души не излечат, – Только глубже и горше калечат Душу – старенькую девицу. 1914.
«Господи! Тысячу раз…»
Господи! Тысячу раз Имя Твое повторяю Тихим движением глаз И человеческим лаем. Господи! Имя Твое Тысячу раз повторяю. Пусть в душе сжигаемой Имя Твое поет. Господи! Прости, Что я Тебя тревожу, Как разбойнику Ты простил, Боже! 1914.
«Я знаю, в рваном тулупе…»
Я знаю, в рваном тулупе Деревнями буду брести. Все будут считать меня глупым, Сбившимся с пути. Знаю я также, что мука, И горечь, и радость – одно. Старичок близорукий Скажет: – здравствуй, брат родной. – Может быть в ту минуту, Когда отвернется родня, Неразумное сердце кляня, Шалью своею кутая, Заря поцелует меня. Финляндия. Дорога. 1914.
«О, если прежде надежда сияла…»
О, если прежде надежда сияла, Как после дождика купола, Что злоба увянет, что злоба Теперь она вновь обожгла Душу смертельным жалом. И спугнула прекрасные думы, И затмила сознанье мое. Я со страхом слушаю шум Страшный, как лезвие Бритвы угрюмой. Тифлис. 1914.
«Я танцую на острой бритве…»
Я танцую на острой бритве, Я пою изрезанным ртом, И заброшен мой молитвенник, Надо мною не плачет никто. Только смотрят из ложи бархатной, Да из кресел на танец мой, А я вспомнил, что в детстве моя парта Пахла чернилами и смолой. Стало стыдно за танец жесткий, Да румяна впалых щек, За любимый запах известки, За всех, кто груб и жесток. Я танцую на острой бритве И кричу сквозь дым и туман: Отдайте мне мой молитвенник, Мой сладкий обман! 1914.
«Точно из развратного дома вырвавшаяся служительница…»
Точно из развратного дома вырвавшаяся служительница Душа забегала по переулкам (без эпитета). Ноги, – как папиросы, ищущие пепельницу. Ах, об этих признаниях другим не говорите! Правда, часто глазам, покрасневшим, от нечести, Какие-то далекие селения бредятся, И даже иногда плавающая в вечности, Обстреливаемая поэтами Медведица. И тогда становится стыдно от мелочей, Непринимаемых, обыкновенно, во внимание. Бейте, бейте железом, за дело! Чей Удар сильней – тому поклон, покаяние. 1913.
«Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальту…»
Точно прихрамывающая собачка по испорченному асфальту Душа подпрыгивает за убегающим счастьем. Не поможет ей ни небо благородной Мальты, Ни тонкое новомодное платье. О, самое жестокое знать всю ничтожность Души, исполосованной трусливой ложью. Какая каторжная невозможность Увидеть слезу – ласточку Божью! Если раньше была случайная, светлая точечка, Заблудившаяся в организме изворотливом – Она все тает, как светлое облачко В тишине, среди голубых высот. И скоро одно только останется: Смотреть в глаза крепкоглазых детенышей, Вспоминая позднее раскаяние И что-то подобное чистоте.
