«Хрустящая пожелтевшая бумага…»
Хрустящая пожелтевшая бумага, Славянские буквы с церковной печатью. Господи! Было это или не было? Метрическое свидетельство! Рождение! Флаги! Нежное лицо над пышной, кроватью, И выпуклое февральское южное небо. Как жутко и странно. И непонятно То, что всем понятно, что закономерно. Господи! Было это или не было? Маленькое тельце с красными пятнами, Крошечное сердце, бьющееся неуверенно, И спокойное февральское небо. Ах! маленькая бумага с параграфами и линиями, Пахнущая нафталином, мышами, пылью! Господи! Было это или не было? Вот крошечное лицо – уже большое и синее… И так похоже на черную мантилью, Пахнущее ладаном, февральское небо… 1914. Тифлис.
«Сумасшедшие, неверные, окаянные…»
Сумасшедшие, неверные, окаянные, Двуногие, обросшие шерстию, Думайте, думайте постоянно О неминуемом: о втором пришествии. Раскуривая папиросы, икая проспектами, Задыхаясь в материях новомодного покроя, Вы соскучились по пулеметным секторам, По расплющенным мозгам и теплой крови. Вы отравили мою мысль и мое существование, И втиснули в сердце отчаяние и неверие, Но последним уголком незагаженного сознания Умоляю о перемене кругосветной серии. Вы – когтями отвратительными и черствыми Превратили мир в дьявольского именинника! Можно легко вздохнуть только на заброшенном острове, В деревянной келье умирающего схимника. 1914.
«Я надену колпак дурацкий…»
Я надену колпак дурацкий И пойду колесить по Руси, Вдыхая запах кабацкий… Будет в пол дождь моросить. Будут ночи сырые, как баржи, Затерявшиеся на реке. Так идти бы все дальше. Даже Забыть про хлеб в узелке. Не услышу я хохот звонкий. Ах! Как сладок шум веток и трав, Будут выть голодные волки, Всю добычу свою сожрав. И корявой и страшной дорогой Буду дальше идти и идти… Много радостей сладких, много Можно в горьком блужданьи найти. 1914.
«Все забыть и запомнить одно лишь…»
Все забыть и запомнить одно лишь, Что Архангельск не так уж далек, Если, жизнь, ты меня обезволишь И сломаешь, как стебелек, Все забуду, запомнив одно лишь, Что Архангельск не так уж далек. По дороге узкоколейной Я всегда до тебя доберусь. Хорошо, что я не семейный, Хорошо, что люблю я Русь. По дорог узкоколейной Я всегда до тебя доберусь. Ну, а там пароходом не долго И до вас, мои острова, Не увижу тебя я, Волга, Не вернусь я к тебе, Нева, Ну, а там пароходом не долго И до вас, мои острова. И никто никогда не узнает В чем смешное несчастье мое, Только ветер, весла срывая, Жалобно запоет, И никто никогда не узнает В чем смешное несчастье мое. 1913.
«Обезьяна сидит во мне…»
Обезьяна сидит во мне И копается лапой своей, Ни в родной, ни в чужой стороне Не найдешь ни лесов, ни полей… И мне стыдно взглянуть в глаза Даже лгущим и наглым глазам, Не ехидничай. Знаю сам – Не вернется детство назад. И свежа, и тверда печать У высоких райских дверей. Как гомункул буду летать В стеклянной колбе своей. 1913.
«С расчетливым, холодным жаром…»
С расчетливым, холодным жаром Молиться Богу, а потом – У бедняка взять пищу даром И лошадь пристегнуть кнутом. И даже не вздохнуть над книгой, Где в каждом слове Бог и боль, И только обезьянкой прыгать, Вертя хвостом, блестя, как моль. О, с откровенностью жестокой Открыта будущность уму: Тащиться к гробу одиноким И непонятным никому. 1913.
«На темном фоне грязных занавесок…»
На темном фоне грязных занавесок Распять свой мозг румяный, как кармин, Поняв на миг, что выход есть один, Освобождающий от сна и веса. И если я – сегодняшний повеса, Не знающий, что значит горький сплин, То завтра с тонкой страстью балерин Я выполню ехидный танец беса. В последний раз, отбросив предрассуд, Открою искренности кран опасный, И каждый штрих, до этих пор неясный И эластичный, как глухой Талмуд, Зажжется вдруг, как пламень желтокрасный, И обнажит болезнь, порок и блуд. 1914.
«Смотрю холодными и лгущими глазами…»
Смотрю холодными и лгущими глазами В чужие лгущие, холодные глаза, А вечером любуюсь небесами, Молитву не боюсь пересказать. И в этот час, пожалуй, даже верю, Что и немного лучше и светлей, Хоть так же лгу и так же лицемерю, Вымаливая дружбу у людей. О, как болят глаза от света, от улыбок, И руки от пожатий дорогих, И каждая победа, – как ножи, И каждая любовь, – как каменная глыба. 1914.
«Смотрю в зрачки: в них светлый, честный ум…»
Смотрю в зрачки: (в них светлый, честный ум) И думаю: хвали меня, хвали! Я буду лгать про небо, про тюрьму, Про Палестину и про боль молитв. И с каждым преступлением черней – Светлее делать хитрую улыбку, Забрасывать словами: чародей, Архангел, голубь, небо, облак, скрипка. И чувствовать, что каждый ясный звук – Удар кнута по позвонку, по коже, Что внутренность души – паук, На паука простого не похожий. Смотрю в зрачки, томлюсь по похвале И невозможных поцелуев жду, Слюною брызгая здесь, на земле, На пышную, цветущую звезду. 1915.
«За спиною холодной и скользкой…»
За спиною холодной и скользкой Только судороги рыбы живой, Разрезаемой на полоски, Только ветер, да волчий вой, Да еще коленкоровый фартук И соленая кровь на нем. Кровь, не лейся на блузу, на парту… Все – смогу ли очистить огнем? Все – смогу ли руками больными Переставить и изменить, Это страшное мертвое имя Божьим Именем освятить? О, не слишком ли стали могучи Этих сладостных болей следы, Не затмят ли тяжелые тучи Вифлеемской моей звезды? 1914.
«О, этот черный день, он чернее…»
О, этот черный день, он чернее Самой черной ночи. Так черна душа. Ты безучастно поворачиваешь шею И говоришь холодно и не спеша. Все решено. Ничего не будет, Кроме боли и томительного стыда. Поцелуй измученного Иуды Жжет меня сквозь моря и года. О, этот черный день! Этот голос, Мучающий, сжигающий, бьющий, как кнут! На душе не найдешь темно синих полос От ударов и от горьких минут. Но сквозь толстый слой обид, унижений, Сквозь насмешки и крики во всех рядах, Светит мне, упавшему на колени, Странническая, снежносиняя звезда. 1914.
«Горьким словом зажги меня…»
Горьким словом зажги меня, Правду скажи. Вижу только язык огня, Воду черную и ножи. Господи! Где те дни: Няня, Саксонский сад. Этой жизни верни мне, верни Несложный уклад. А над темной душою дым Книзу стелется. Я смотрю, Как сожженный огнем своим, Не сгорая до тла, горю. 1914.
«Я знаю, что все неправда…»
Я знаю, что все неправда, Что это шутка скорей, Нет географической карты, Нет городов и людей. Я знаю, что все неправда, Все – только один уголек: И солнце, и звезды, и небо, И ветер, и дождь, и песок. Я знаю, что все неправда – И я, и ты, и они. Нет Ледовитого океана И едкого слова «Распни». 1915.
«Что я могу ответить? Разве…»
Что я могу ответить? Разве Не видишь: косточки мои… Удар хлыста по гнойной язве Такого горя не таит. И как под этим небом Божьим Такие чувства могут быть? Как могут по горячей коже Такие волны проходить? Вот все, что есть. И вот – пустыня, И нет в ней больше ничего.. И только бьется, бьется синий, Неумирающий огонь. 1915.
«Тибет, Тибет! Воет волк за лесом…»
Тибет, Тибет! Воет волк за лесом, Гадюка ползет под рыхлой землей, Белка скрипит на ветвистой ели, Человек вьется мелким бесом, Русалка несется над жадной водной, Тибет, Тибет! Ах, сколько язв на теле! Музыка горя, грома, бури! Вода отделилась от твердых частей, Сердце нарушило Божью волю! Корабль черногрудый плывет в лазури. Тибет, Тибет! Как тяжело без вестей В ясном языческом поле! Кирву. 1916.
«От ненависти жуткой и полоумный…»
От ненависти жуткой и полоумный Как сердце бьющееся уберечь? Больно, грустно, томительно… Во мне нет ничего благоразумного, И меня всегда будет томить и жечь Всякий пустячок ненужный и утомительный. И я смотрю на небо несудимое, безответное И на воду, голубеющую, как бирюза, И мне становится жалко всех имущих и торжествующих И хочется предпринять путешествие кругосветное; Идти, опираясь на палочку, куда глядят глаза, Дальше от хохочущих, колющих, воюющих. 1915.
«Татарский конь горячится. Руку крепче жми…»
Татарский конь горячится. Руку крепче жми. Юноша! Матерь свою не срами! А в синем небе ручей журчит, А в синем поле блестят мечи. Послушай небо – там ручейки, Послушай поле – там всадники. На какого юношу взглянуть? Куда острый меч повернуть? Ах, не страшен, не страшен, не страшен Квадрат поля, кровью окрашенный. О, небо, небо! Всадник родной, Где же твой щит стальной? Юноша! Скажи: вот мой щит – Сладость горьких унижений, обид. Кирву. 1916.
«Татарская кровь, татарский рассадник…»
Татарская кровь, татарский рассадник. О, Московия, Московия, Московия! Вот мчится всадник, горячий всадник. Дорогие, дорогие, дорогие, Глядите, как отражен он В другом всаднике, солнцем сожженном! Тяжелые доски, запах сосны. Князья захлебнулись от мутной волны. Сосновые доски! Ах, то место не смоет дождь, Где плясал разъяренный татарский вождь. Глохнут уши. Слепнут глаза. Плывет кораблем золотая Рязань. Брат, брат, браг, не гневись, не казни, Вот ладони мои, вот мои дни. Спасите, спасите, спасите! Спаситель, Спаситель, Спаситель! Кирву. 1916.
«О горе, горе! Моря я не вижу…»
О горе, горе! Моря я не вижу. О горе, горе! Я на берегу. О горе, горе! Ближних ненавижу И ближним о любви священной лгу. Когда б я мог под градом испытаний Прийти к Тебе и умереть с Тобой. О горе, горе! Вот быстрее лани Несется молодость к пустыне восковой. О горе, горе! Ведь не хватит жизни, Чтоб весь позор, всю мерзость искупить, О горе, горе! – Возлюбил бы ближних, Да не могу я ближних возлюбить! 1916.
«Господи! Отними от меня…»
Господи! Отними от меня Этот подлый взор. Если мало святого огня, Увеличь костер! Ты видишь – на ладони моей Все пути мои. С каждым часом гаже, хитрей Жало любви. Вот затылок белый, крутой, И над ним мелькает нож. Ах! От этой мысли больной Никуда не уйдешь. Вот двух глаз светлых, простых Голубые огни. Пальцем протыкаю их, Наслаждаюсь звуком «Распни». Ах! Ведь можно взять и уйти В сумрак полей. Господь! Все мои пути На ладони Твоей. Ярославль. 1916.
«Верный отшельник, целую пламень…»
Верный отшельник, целую пламень. Ель, склонись, склонись! Мое хозяйство: грибы, кремень, Хижина в лесной лысине. Отшельник, ель неземную целую. Небесной росы капельки Падают дождичком синим, Дрожу, как испуганный кролик, Телом больным и постылым. Вязкий ветер бьет корой. Паруса, паруса! Сердце, паутинь, паутинь! Воскресни, воскресни, воскресни! В небеса Душу больную кинь! Отшельник, целую ель и пламень твоей руки. «Если назначено царствовать – царствуй…»
Если назначено царствовать – царствуй, Если назначено рабствовать – рабствуй. Ах, синее, синее море мое! Кружится, кружится горе мое! Туман над лесом проплывает И лес дождливый зашумел, Молитва сердце прожигает, А я молиться не умел. О, рабство, рабство, мое синее море! В Персии царство, или в синем просторе? Голубь мой, голубь мой, голубь! Все пронеслось, унеслось, Осталась лишь синяя прорубь Унижений, молитв и просьб. На землю падаю без сил, Христос, спаси, спаси, спаси! 1916.
«Прости за гордость, за глумленье…»
Прости за гордость, за глумленье, За суетливую вражду. Иду к Тебе в уничиженьи, В печали пламенной иду. И вижу небо над собою, И вижу Гефсиманский сад, И слышу, как над головою Сухие ветки шелестят. Вот весь я жалкий и ничтожный, Прими меня таким, как есть. Ужель устам моим возможно Молитву чудную прочесть? Приютская церковь. 1916.
Безмолвие
Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое.
Псал. 56,8.
(Из «Древнего Патерика»).
Дай мне силы изведать безмолвие, Путь пресветлый к небесному царствию. О, безмолвие, мать сокрушения, О, подательница покаяния. О, безмолвие, душу греховную Очищаешь ты пламенем выспренним. Ты даруешь святое смирение, Просвещаешь ты сердце жестокое. О, безмолвие, радость небесная, Матерь разума, нежности, кротости. О, безмолвие, к небу ведущее, К миру светлому, к успокоению. О, безмолвие сладкоголосое, Собеседница Ангелов Божиих, Испытательница грешных помыслов, И родительница блага высшего. О, безмолвие, зеркало ясное Всех грехов, преступлений и гордости, Посылаешь ты слезы раскаянья, Очистительное воздыхание. О, безмолвие, благо небесное, И досуг для молитв упоительных. О, безмолвие чистое, ясное, Ты – пристанище самое верное. Ты – оружье для подвига чудного, Утвержденье поста и раздумия, Языка обузданье великое, Преграждение невоздержанию. О, безмолвие, открывающее Мудрость – разуму, сердцу – смирение, О, безмолвие, душу ведущее Ко Христу во хоромы небесные. О, безмолвие страстное, вечное, Видишь смерть ты очами глубокими. Привыкаешь к земле нашей матери, Ожидаешь Христа, Сына Божия. О, безмолвие, вечно враждебное Всяким мерзостям и многоречию, Матерь ясного благоговения И страстей беззаконных пленение. О, безмолвие, радость великая, Ты – страна Сыном Божьим любимая, Изобилуешь благами высшими И покоем великим и радостным. О, безмолвие, сохраняющее Огнь светильника неугасаемым. Ты псалом воспеваешь пленительный В ожидании Божьего Царствия. 1916.
