Синдром Вильямса

Граница занимала небольшой пятачок земли радиусом примерно в полтора метра. Часть границы проходила через клумбу — по случаю осени уже перекопанную и освобожденную от цветов — Елена лично участвовала в ее облагораживании каждый год. Этот не был исключением. На перекопанной земле не оказалось ничего, похожего на следы. Как и на траве, покрытой белесым ковром росы.

— Не может быть, — прошептала Елена Михайловна.

Муж кивнул, и они снова, сантиметр за сантиметром осмотрели всю границу и газон вокруг нее.

— Но я слышала, — снова прошептала Елена Михайловна.

Муж снова кивнул, закрыл глаза и шумно втянул воздух, как большая собака. Елена Михайловна отошла на несколько метров от него и сделала то же самое. У них обоих было острое обоняние, выходящее далеко за границы чувствительности обычного человека к запахам.

Цветочный народ пахнет медом и сладкой цветочной пыльцой, их запах всегда долго держится в воздухе. Так обычно их и выслеживают. Но… парк пах как и должен пахнуть парк в середине осени. Сыростью, мокрой опавшей листвой, начавшей разлагаться, немного плесенью и землей. Ничего особенного.

Они снова медленно прошли вдоль границы, внюхиваясь, вслушиваясь, рассматривая каждый кустик, каждый комок земли. Ни единого следа.

— Не понимаю, — наконец, сказала Елена Михайловна, останавливаясь.

— Я тоже, — сказал муж. — Давай обойдем парк. Где-то должны быть следы.

Елена Михайловна кивнула. Если предположить, что цветочная тварь пересекла границу в прыжке, чтобы не оставлять следов, далеко уйти она все равно смогла бы. Переход оглушает даже их. Тварь могла затаиться в тихом углу парка. Или в беседке. Идти сразу в город, к незнакомым людям не в привычках цветочного народа. В первые дни после перехода они осторожничают, приглядываются, изучают мир. В этот момент их особенно легко взять. К тому же, в местном воздухе слишком много свинца и дыма, а цветочные твари этого не выносят. Так что искать, искать и искать.

Они разделились. Прочесывать территорию Елена Михайловна умела и любила. Она увидела многое, чего не заметили бы обычные люди. Но ни следа того, кого она искала. Она верила себе, своим глазам, своему обонянию. Она знала, что ничего не могла пропустить. И все равно обошла свою половину парка по второму разу.

Муж вышел к границе одновременно с ней.

— Пусто, — сказал он, хотя мог бы и не говорить.

Елена Михайловна вздохнула.

— Я подумал… может быть, это был прорыв с нашей стороны? — спросил муж. — Может быть, кто-то ушел?

— Кто? Ходить через границы умеют только цветочные твари.

На самом деле, охотники тоже могли нырнуть в прореху во время охоты. Но сами открывать границы не могли. Для Елены Михайловны это был единственный непонятный момент в их истории — как охотники расселились по мирам, как узнавали друг друга и передавали знания, если не умели путешествовать? Разве что некоторые умели. Но не она. И она не знала никого, кто умел бы. Может быть, раньше?

— Птица, зверь, — безнадежно сказал муж.

— Воробьи да вороны, — проворчала Елена Михайловна. — Ты же знаешь, это байки. Ни воробьи, ни гагары, ни козодои — никто из них не может нарушить границу.

Муж положил ей руку на плечо, притянул к себе.

— Мы все равно найдем эту тварь. Ты же знаешь.

— Да, — согласилась Елена Михайловна. — Конечно, найдем.

Жаль, что не получилось быстро. Но медленную охоту она тоже любила.

Часть 2. Естественный отбор. Глава 1. Шестое чувство

Я проснулась без будильника. Чувство времени вернулось ко мне совсем недавно, недели две назад. И когда я, открыв глаза, первый раз поняла, что знаю до секунды, сколько сейчас времени, я по-настоящему обрадовалась. Хотя искренне думала, что это уже невозможно.

Нет, в первое время после перехода я ждала, что вот-вот ко мне начнут возвращаться все мои чувства и способности. Но день шел за днем, месяц за месяцем… Ожидание сменилось верой, вера — надеждой, а потом угасла и она. Не знаю, почему я выжила в то темное время — спасла ли меня клятва, или Софья Степановна — женщина из дома-интерната, которая взяла меня на работу без документов, без рекомендаций, без жилья. Последнее, впрочем, меня волновало мало, я могла бы продать одно из своих оставшихся украшений и снять комнату где-нибудь рядом с интернатом, как уже делала сразу после перехода. Но Софья Степановна выделила мне место в комнате для персонала, так что на одну бытовую проблему стало меньше. Я ухаживала за стариками, мыла их, кормила, меняла одежду, слушала их разговоры… И плакала от бессилия, что не могу почувствовать, что у них болит, не могу ничего изменить, исправить. Потому что раньше — смогла бы. Мне не хватало этих способностей, как воздуха, как воды, как света.

Зрение, слух, вкус, обоняние и осязание — вот все, чем я пользовалась долгих три года. И это, между прочим, весь набор, который доступен типичным жителям этого мира. Все, что выходит за рамки восприятия первичными органами чувств, здесь называют по-простому — «шестое чувство». У одних это интуиция, у других — ориентация в пространстве, у третьих — восприятие магнитных полюсов планеты. Гипервосприятие органами чувств тоже попадало под «шестое» чувство. Однажды в приступе особенно плохого настроения я сосчитала все «шестые чувства», которыми я пользовалась в нормальном состоянии, до того, как оказалась здесь. Их оказалось двадцать четыре. Не считая умений, которыми я обладала с рождения, но которые потерялись при переходе. И если на восстановление чувств я все-таки могла надеяться, потому что наша нервная система обладает хорошей памятью, то как поведут себя врожденные способности к целительству, я не знала. Генетическая память, по идее, не должна была никуда исчезнуть. Но теория и практика — разные вещи. Я перестала об этом думать, когда потеряла веру в то, что стану такой, как раньше.

Но сейчас, поднимаясь с постели, я впервые за много дней задумалась, что делать дальше. Не в смысле, в какой очередности принимать душ, завтракать и одеваться, а в самом глобальном смысле. Регенерация началась. Пройдет полгода или год, может, пять лет, но я все равно вернусь в прежнюю форму. Что тогда?

Заниматься тем, чем я всегда занималась, то есть лечить? Без документа о местном образовании я не смогу. А местное образование — это шесть лет. И здесь медицина была той, которую я любила меньше всего — синтетические лекарства, биохимические костыли, грубая хирургия.

Уходить в мир, более подходящий для жизни? Сколько сил уйдет на такой переход и смогу ли я восстановиться? У меня не было желания экспериментировать. Да и какой мир для меня теперь более подходящий? В любом месте могут оказаться охотники. Снова заводить семью, устраивать безопасное убежище, дрожать за каждый шаг? Нет, я не готова. Я вообще не готова жить, раз уж на то пошло. Но, кажется, тетушка Гацания была права. Каждый раз, когда я опускала руки, падала в прямом и переносном смыслах на дно и думала, что все, больше я не сделаю ни шагу, проходило немного времени, и я снова поднималась, очищала себя от обломков прошлой жизни и продолжала жить дальше. Более того, не просто продолжала, а искала пути подняться вверх. Сейчас я находилась на плаву. У меня были документы, работа, место для жизни и даже небольшие сбережения. Клятва, чем бы она ни была и как бы она ни действовала на нас, работала. Даже когда я была против.

Попробовать найти своих в этом мире? Эта идея приходила мне в голову не в первый раз. Помню, года два назад в библиотеке я изобразила крайнюю растерянность и сказала, что мне нужны книги по истории народа, у которого нет своей родины, которых всюду подстерегают враги, который вынуждены скитаться по всей земле. Меня отправили в отделы иудаизма, антисемитизма и истории Израиля. Вдоволь налюбовавшись чернобровыми носатыми лицами, я признала, что ошиблась. Наш народ не имеет ничего общего с евреями. Зато я просветилась по поводу местных мировых религий, и это было очень полезное знание. Итак, можно попробовать найти своих. Но неизвестно, как это делать. И есть ли они в этом мире.

Продолжать двигаться дальше? Но куда? В чем смысл моей жизни? Я не знала. Сейчас не знала. Но кажется, в прошлой жизни ответ мне был известен. А вот прямо сейчас мне нужно наконец выбраться из-под одеяла, добежать до душа и отправиться на работу. Завтракать придется уже где-то по пути, потому что время, отведенное на завтрак, я посвятила планам на будущее. Полезное дело, но на него можно потратить не то что минуты — часы и даже сутки.

Я вошла в пустой, темный еще кабинет и сказала «Доброе утро!». Видимо, поздоровалась с местными обитателями: двумя молоденькими фиалками, роскошным лохматым папоротником и старой изогнутой солянкой. Нет, я не понимала язык трав и цветов, но я знала, что они гораздо более живые, чем выглядят, хотя и не чувствовала этого.

Работа… работа у меня простая. Я и не претендовала на большее. Главное, чтобы хватало на еду, кое-какую одежду и оплату жилья. Мне с трудом удалось добыть самые необходимые документы для жизни, благодаря все той же Софье Степановне, ее связям и моему амулету, который помог ее дочке забеременеть. Амулет был простенький, сделанный еще в до перехода сюда, и сделан был на всякий случай — для миров, где не было знаний о контрацепции. Он всего лишь менял цвет в дни, когда женщина была фертильной, вот и все. Но этого оказалось достаточно, чтобы дочка Софьи Степановны стала мамой, а сама Софья Степановна раздобыла мне паспорт. Я подозревала, что паспорт принадлежал кому-то из тех людей, которых привозили зимой в наш морг, но предпочитала не спрашивать. С паспортом я смогла получить какие-то не очень понятные мне карточки и даже запросить копию аттестата, а год спустя сменила чужую фамилию в паспорте на свое родное имя. Так началась моя легальная жизнь. Но диплома о специальном образовании у меня не было. А судя по аттестату, училась я из рук вон плохо. Это значило, что никакой работы сложнее отправления и получения почты, мне не светит. Собственно, моя работа заключалась именно в этом: получить письмо с техническими требованиями, передать в отдел дизайна, в назначенный срок забрать макет и отправить в редакцию. Потом купить журнал, вырезать оттуда страницу с нашей статьей, оторвать обложку и подшить все это в папку. И таких папок у меня было около сотни — по числу изданий, с которыми сотрудничала компания, где я работала.

Я вздохнула и села за свой стол. Теперь, когда ко мне начали возвращаться мои шестые, седьмые и остальные чувства, мое занятие начало казаться мне бессмысленной тратой времени. И подозреваю, чем дальше, чем больше я буду становиться собой, тем меньше любви будет у меня вызывать моя работа. Особенно в такие дни, как сегодня, когда переделаны почти все дела перед большими выходными и у меня будет свободное время…

Что ж, доброе утро, компьютер, доброе утро, стол, доброе утро, я. Кем бы ты ни была, Крепис, давай-ка заканчивай свои самокопания и занимайся тем, за что тебе платят деньги. И кстати, для начала не забудь позавтракать.

На кухне, как всегда по утрам, было многолюдно и шумно. Руководители отделов и директор компании приходили на час позже нас и потому многие предпочитали этот час «работать» на кухне. Нет, даже прожив три года среди этих людей, я все еще с трудом понимала их. Да, первое открытие меня ждало, когда я открыла их учебник по биологии и выяснила, что у них две спирали ДНК. Я первый раз встречалась с такими существами. Более того, я всегда думала, что внешне они будут сильно отличаться от нас. Но нет! Как раз внешних отличий было не так уж много. В массе своей они были выше, но не настолько, чтобы мой рост казался чем-то аномальным. У них были более густые и красивые волосы, больше похожие на шерсть животных или гривы лошадей. Маленькие круглые уши, сидящие по бокам. И большие круглые глаза. Когда я впервые увидела людей, то подумала, что шансов выжить у меня мало. Мне казалось, мы отличаемся как небо и земля. Но за три года никто не заподозрил во мне чужака, представителя другой расы, а это значит, что мы действительно очень похожи. И те отличия, что заметила я, несущественны для остальных. Но их поведение было для меня настоящей загадкой.

— А Кристина у нас будет эльфом, — услышала я голос Валентины. — Правда, Кристин?

Я оторвалась от заваривания чая и обернулась. Валентина и ее подруги, видимо, придумали что-то гениальное и теперь пытались воплотить свою идею в жизнь. Я их боялась. В числе их увлекательных затей был двухдневный сплав по реке на байдарках, дикая пиратская вечеринка в парке отдыха и ночная экскурсия по городу. В этих планах был единственный недостаток — они были оторваны от реальности. Так, ровно середина речного маршрута пролегала через территорию электростанции, куда нас, естественно не пустили, и нам пришлось идти в обход по лесу. Естественно, байдарки мы несли на себе. На пиратской вечеринке через десять минут после разжигания костра к нам прилетел вертолет пожарной охраны и лично потушил огонь. Сырое мясо и холод почему-то не вызвали радости у участников, хотя потом Валентину все утешали, что она «не виновата». А экскурсия по ночному городу была даже по-своему увлекательной, пока мы не выяснили, что по ночам муниципальные туалеты закрыты, а кафе работают до двух часов ночи…

— А что мне придется делать?

— Ну, мы планируем вечеринку…

Я напряглась. Еще одну вечеринку? Зимой?

— Надеюсь, не с костром? — уточнила я на всякий случай.

Все рассмеялись. Вообще, я не всегда понимаю, почему некоторые мои слова вызывают бурю хохота. Но я научилась делать вид, что у меня такая своеобразная манера шутить.

— Да нет, в офисе. Завтра, в конце дня. Все равно после обеда уже работы не будет. Но все должны прийти в костюмах с самого утра. И так работать.

— В костюмах, значит? — мрачно спросил кто-то рядом со мной. Это оказался мальчик из монтажной. Кажется, мы с ним были единственными, кто не разделял общего энтузиазма. — Я буду в костюме менеджера, так и быть, надену костюм и галстук.

Видеомонтажеры не вели деловых переговоров, поэтому одевались более вольно, чем большая часть офиса. А непосредственно этот мальчик, кажется, вообще носил только джинсы и клетчатые рубашки. Не помню, чтобы я видела его в чем-то другом.

— Неет, Матвей, так не пойдет! — возразила Валентина. — Каждый отдел будет представлять легенды и мифы какой-то конкретной страны. Рекламщики нам визуализируют кельтскую мифологию…

— Почему?

— Да у них там каждый второй — тролль. Одна Кристинка как эльф.

— Хорошо, — согласилась я, — как скажете. Эльф — значит, эльф. Главное, чтобы не я одна завтра в костюме пришла.

Они снова засмеялись, а я забрала свой чай, достала из холодильника яблоко и пошла в кабинет. Надо бы посмотреть, кто такие эти эльфы и из чего состоит их костюм.

Глава 2. Эльфы

«Эльфы — северного происхождения. Об их облике мало что известно, кроме того, что маленького роста и предвещают беду». Хотела бы я посмотреть на тех, чей облик предвещает беду. Вот скажем, охотники. Облик у них самый обычный. То есть обычный для того места, где они живут. Я видела и чернокожих охотников, и тех, у кого кожа отливала серебристым блеском, будто тонкая рыбья чешуя. Видела хрупких, как богомолы, и громоздких, как поднявшийся на задние лапы медведь. Но я не могла по их облику понять, что они предвещают беду ровно до того самого мгновения, пока не понимала, что передо мной охотник.

Я закрыла книгу. Это был Хорхе Луис Борхес, «Книга вымышленных существ». И пользы от этого справочника оказалось совсем немного. И хотя меня предупреждали, что википедии верить нельзя, я все-таки отправилась туда. Не-е-ет, Борхес был неправ! Про облик эльфов википедии было известно достаточно много. И главным в облике эльфов оказались острые уши и длинные волосы.

Сначала мне показалось, что все будет просто: зеленая туника, обтягивающие коричневые лосины, желтый обруч в волосы… И вдруг мелькнула внезапная догадка. Я отогнала ее как невероятную. Но с каждой новой фразой догадка возвращалась. Холодком потянуло вдоль позвоночника, заледенели кончики пальцев. К концу статьи меня затрясло. И когда я дочитала до синдрома Вильямса, про недостающие двадцать генов в седьмой хромосоме, я чуть не застонала вслух. Они все неверно истолковали! Эти «недостающие» гены компенсировались другими. Вам не понять, у вас другая генетика.

Я поняла окончательно, куда попала. Здесь не было никого из наших. Здесь мы жили очень-очень давно. Так давно, что здесь нас считают выдумкой. Видимо, в этом мире тогда еще не было охотников, раз мы даже пытались сблизиться с местным народом. Синдром Вильямса — самое очевидное тому доказательство. Вообще-то, мы стараемся образовывать семьи только со своими. Я не настолько сильна в генетике, чтобы определить, что будет при слиянии настолько разного генетического материала. Странно, что от такого сочетания могут рождаться дети. И не просто рождаться, а еще и жить довольно долгое время. Но раз люди с таким сочетанием генов все еще появляются, значит, это были не единичные случаи. Значит, такие семьи возникали часто и у них рождались дети. И вполне вероятно, что интеллект у потомков первого поколения от таких браков был развит на уровне если не нашего, то хотя бы человеческого. И если бы они, в свою очередь, вступали в брак с такими же как они или с кем-то из нас, то интеллект бы не пострадал и дальше… Но потом что-то пошло не так. Может быть, в этот мир нагрянули охотники. А может быть, случилось что-то еще. Какие-то генные аномалии. Если бы я могла найти кого-то с этим синдромом и посмотреть, в чем дело, то… Хватит, Крепис, — оборвала я себя. — Ты больше не можешь смотреть. Но если бы я могла смотреть! Если бы я могла…

— Кристин, ты не забыла, что завтра все приходим в костюмах?

Передо мной стоял мой руководитель. Начальница. Не знаю, как ее называть. Глава клана рекламщиков. Черные-пречерные волосы, нос с горбинкой, огромные глаза, вечно пылающий взгляд. Иногда она приходила на работу в пять утра. Иногда не приходила совсем. Творческий человек, в отличие от меня. Ей можно.

— Не забыла. А ты кем будешь?

— Я-то? — она пожала плечами. — Может, тоже эльфом, как и ты. Может, друидом. В любом случае, мы должны завтра взять приз.

При слове «приз» оживились все присутствующие.

— А что за приз? А какой приз?

— Ходят слухи, что это будут билеты на новогоднее представление в цирк или большой дизайнерский торт.

Я постаралась изобразить должную степень радости. Увы, я многого не понимала в этом мире. Например, чем дизайнерский торт отличается от недизайнерского, или почему, если очень хочется попасть на представление, нельзя купить билеты самому? Впрочем, что такое цирк, я тоже знала очень приблизительно. Кажется, там по команде дикие животные прыгают через огонь и бросают друг другу мячи. Не думаю, чтобы мне там понравилось.

— Эх, жаль, я побрила ноги, а то бы пришла в костюме хоббита, — вздохнула Оксана.

— Не было у кельтов никаких хоббитов, — возразила Ирина. Ирина всегда и всем возражала. — Хоббитов придумал Толкин.

— Ой, ну подумаешь, что Толкин, а не кельты. Какая разница, кто кого придумал? — завелась Оксана. — Вон в «Братстве кольца» и эльфы, и хоббиты, все как-то уживаются.

— Я бы не сказала, что они уживаются.

— Я хотела сказать, что эльфов, которые в «Кольце», совсем не Толкин придумал. Может, до нас просто не дошли легенды про хоббитов? — не сдавалась Оксана.

— А до Толкина дошли?

— А до Толкина дошли!

— Так, девочки, — крикнула начальница, — только давайте не будем ругаться на почве эльфов.

Девочки замолчали.

Так, «Братство кольца» мы тоже запомним. И еще не забыть посмотреть, кто такие друиды и хоббиты, чтобы завтра хотя бы примерно представлять, кого изображают мои коллеги. Я с трудом дождалась конца дня, чтобы быстрее оказаться в одиночестве. Мне не терпелось как следует порыться в кельтской истории, немецких легендах и в старинных рисунках. Везде, где упоминались эльфы. А еще я ждала конца дня, потому что мне было тяжело общаться с людьми.

Странно, но никогда раньше мне не было так сложно вписываться в социум. По нашим меркам я еще нахожусь ближе к молодости, чем к зрелости, но едва ли мне кто-то рискнул бы сказать «поживи с мое» или упрекнуть в недостатке опыта. Я жила в разных мирах с разными социальными отношениями. В этом городе, на первый взгляд, все было просто. Главное — иметь паспорт, работу и все будет хорошо. Но не для меня.

Мне все они казались детьми. Маленькими, не очень воспитанными и неглубокими детьми. Мне казалось, что они не делают ничего полезного для своего народа, для своей жизни, для человечества (как они себя называли). Они постоянно что-то обсуждали, чем-то были заняты, работали, работали и еще раз работали. И все равно оставались ровно на том же месте, что и ребенок, научившийся читать, писать и считать, и только-только подобравшийся вплотную к настоящей учебе — к познанию мира и себя. Причем они вели себя так, словно подозревали, что им еще чему учиться, но когда-нибудь потом. Будто впереди у них много сотен лет жизни. Даже мы, которые можем позволить себе потратить десятки лет, чтобы найти ответ на какой-нибудь ничего не значащий вопрос типа как видят мир собаки, никогда не транжирили время настолько бессмысленно.

Да, не проходило ни дня, чтобы я не вспоминала Террэгана и Дармину. Я любила их обоих, но по-разному. Они были частью меня и их места в моей душе все еще болели ноющей фантомной болью. Я не думаю, что она когда-нибудь прекратится. Первый год, который я провела здесь, я просыпалась в ужасе каждую ночь. Мне снились пепел и дым, запах вереска и крови, чужое дыхание за спиной и плеск волн, разбивающихся о голову Ястребинки. Я видела океан крови и белки глаз на обгоревшем лице, черный стилет в груди Гацании и черную кровь на одежде Нивяника. Потом кошмары прекратились, и засыпая, я точно знала, какой сон придет ко мне. Охотник, который догнал меня. В моих снах это случалось всегда одинаково. Появившись из тумана, охотник не падал на дороге, лишь спотыкался, а потом догонял меня и вспарывал живот черным стилетом, который я все еще сжимала в кулаке. И я просыпалась от острой боли. Только болело почему-то сердце. И каждый раз я думала, почему даже во сне я не могу ударить его? Ведь стилет у меня, а не у него. И каждый вечер перед сном я обещала себе, что попробую ударить охотника первой. И никогда не помнила о своем обещании во сне. А однажды, совершенно случайно, я выпила на ночь чай с ромашкой и охотник не пришел ко мне. С тех пор у меня дома всегда большие запасы ромашкового чая. Спасибо за помощь, сестра.

Глава 3. Изображая себя

Я смотрела на себя в зеркало. Вчерашнее изучение всемирной паутины не прошло даром. Я всегда туго заплетала косу, низко спуская пряди на лицо, чтобы волосы плотно прижимали уши. Но сегодня я оставила волосы распущенными и кончики ушей пробивались наружу. Зеленый свитер, кожаный ремень и коричневые брюки. Если я правильно поняла местную идею эльфов, то мне положен еще какой-нибудь плетеный браслет или амулет. Эх, если бы у меня было время, я бы сплела, конечно, настоящий эльфийский амулет клана астр, из белых, желтых и розовых нитей! Но времени у меня не было. Я заглянула в свою сумку, которую не открывала уже очень давно. В боковом кармане лежали, завернутые в сухой лист клена, медальон Дармины и кольцо Террэгана. У меня и в мыслях не было использовать их для украшений. Но в моей сумке могли валяться и другие вещи, о которых я совсем забыла за эти годы. Я достала мешочек с заготовками и высыпала их на стол. Большинство из них, конечно, будут выглядеть достойно только после обработки. Но тогда их совсем нельзя будет носить как украшения. И тем более так, чтобы их видели посторонние глаза. Кроме, пожалуй, одной. Синяя заколка в форме звездного лирохвоста. Уж не помню, как она у меня оказалась и у кого я ее купила. И, главное, зачем. Впрочем, купила и купила, неважно.

Я приладила ее к широкому воротнику свитера и решила, что на этом костюм имени себя можно считать законченным. Я убрала мешочек в сумку и снова посмотрела на стилет. Он так и лежал, не завернутый ни во что. И я даже не помню, вытирала ли я его. Несколько раз я порывалась выбросить его, особенно когда кошмары стали совсем невыносимыми. Но каждый раз меня останавливал страх. А если кошмары не прекратятся и тогда, что мне нужно будет выбросить? Себя? Часть своей памяти? И к этому примешивалось странное чувство — что он еще мне пригодится. Какая-то древняя история, которую я никак не могла вспомнить, про то, что оружие против нас может обернуться против того, кто его применяет. Для этого нужно было что-то сделать, но я не помнила, что. Ладно, есть множество вещей, которые я пока не могу. Придет время и вспомню.

В лифте я стояла спиной к людям и смотрела на расстилающийся город внизу. Никогда раньше я не жила в таких огромных городах. Да, в таких огромных лифтах, построенных снаружи небоскребов, я тоже не ездила. Но к лифтам привыкаешь быстрее, чем к городу. Я смогла привыкнуть даже к постоянному запаху плавленой резины, к свинцу и пыли в любую погоду. Я научилась дышать этим воздухом, в котором было мало кислорода. Но я так и не привыкла к тому, что здесь столько людей и столько домов.

Иногда город даже казался красивым, как сейчас. Густые сумерки, темно-синее небо, подсвеченное снизу огнями дороги, бесконечным потоком машин, скоплениями домов… Но очарование длилось недолго. Стоило посмотреть на небо и вспомнить, что здесь никогда не видно звезд. И очень редко видны рассветы.

Или просто пройтись по улицам и посмотреть на здания. Этот город построен отдельно от природы, а местами даже вопреки ей. Возможно, когда он только зарождался, строители учитывали течение рек и направление ветров, может быть, они даже думали о том, чтобы он органично вписывался в пейзаж — наверняка тогда вокруг было много лесов. Но всего за какую-то неполную тысячу лет вокруг города не осталось ничего, кроме его отростков-пригородов и пустых клочков искалеченной земли. Иногда мне хотелось остаться здесь надолго и все изменить: место, город, землю. Несмотря на то, что я понимала, что в одиночку на решение такой задачи понадобится не год и даже не десятилетие. И еще, конечно, обязательно будут нужны союзники.

Я прошла мимо девочек секретарей с косичками вокруг головы и в белых рубашках с красными вышивками на плечах. Причем эти наряды выглядели на них куда более естественно, чем те, в которых они обыкновенно являлись на работу.

— Привет, девочки. Вам идет быть русскими красавицами.

Маша фыркнула.

— Вообще-то мы собирались быть русалками.

— Но потом решили, что наших хвостов все равно никто не увидит, — сказала Галя.

Я привычно поздоровалась с пустым кабинетом, взяла кружку и пошла на кухню за чаем. Там почему-то еще никого не было. То ли я пришла слишком рано, то ли все опаздывают по случаю последнего рабочего дня в году…

Я включила чайник и задумалась о том, сколько всего нужно сделать за десять дней каникул. Во-первых, нужно срочно найти хороший учебник по генетике человека и прочитать, как у них обстоят дела с расшифровкой генного кода вообще и про седьмую хромосому в частности. Во-вторых, нужно обязательно съездить в лес. Найти какой-нибудь лес, хоть за сто километров и поехать туда. А еще лучше найти какой-нибудь домик в лесу и пожить там пару дней. В-третьих, нужно все-таки выяснить, куда делись эльфы и не осталось ли каких-нибудь официальных потомков. В-четвертых… стоп, у меня всего десять дней, это не так ужи много.

— Привет! Клёвые уши!

Я вздрогнула и обернулась. Рядом со мной стоял Матвей и с нескрываемым восхищением разглядывал кончики ушей. Я отступила на шаг.

— А ты здорово загримировалась. Настоящий эльф, — сказал он с восхищением.

Я горько улыбнулась. Знал бы он, как недалек от истины.

— А ты сам почему без костюма?

Мальчик был все в той же клетчатой рубашке, кожаных брюках и, кажется, в уличных высоких сапогах.

— У меня костюм ковбоя. Шляпа осталась в кабинете.

— Ковбоя? А где же твои коровы?

Он засмеялся.