Синдром Вильямса

— Обычно все спрашивают, где моя лошадь.

Я чуть не спросила, при чем здесь лошадь, но вовремя сдержалась. В конце концов, пора привыкнуть, что не все слова сохранили свой первоначальный смысл. Почему бы не быть ковбою без коровы? Может быть, в итоге так стали называть всех пастухов, а не только тех, кто пас коров… Сколько времени мне понадобится, чтобы полностью освоиться здесь? И нужно ли мне осваиваться здесь? Ну вот, снова самокопания на пустом месте. Первый признак избытка свободного времени. Я вздохнула, заварила свой чай и ушла в кабинет.

День шел как обычно. Оксана и Ирина помирились и изображали хоббитов, у обеих были одинаковые подвески в форме колец, кудрявые парики и тарелки с кексами на столах. Да, забавные мифы у этих ваших кельтов — включать туда кексы. Интересно, а что в таком случае должны есть эльфы? Судя по начальнице, которая тоже изображала эльфа, питаться мы должны исключительно зефиром и вишнями. Одета она была в белое длинное платье почти до пола, на которое ушло столько ткани, что если использовать ее более рационально, то ее хватило бы как минимум на четыре нормальных человеческих платья. А то и на пять, если коротких. Пальцы у нее были унизаны кольцами с камнями, глаза увеличены на пару размеров при помощи макияжа, волосы завиты в безумные кудри, а голову венчала диадема. Я делала вид, что мне совсем не смешно, но когда пыталась представить в таком виде кого-нибудь из наших, улыбалась до ушей. Иду я значит, по лесу, а навстречу мне Астра. Нет, не идет, а стоит и выдирает из зарослей орешника все эти клинья и воланы. И подол весь уже густо утыкан семенами репейника и головками чертополоха. И намок от росы… Крррасота и величие. Или скажем, наклоняется кузина Ромашка к роднику, а корона с ее головы — бултых и в воду… Почему здесь считается, что красивые наряды должны быть непрактичными?

Впрочем, мой костюм у начальницы восторгов не вызвал.

— Кристин, а нельзя было надеть какое-нибудь романтическое платье? Что это за сафари-стайл? Тебе слава Леголаса покоя не дает, что ли? Тогда нужно было взять лук…

— Зато все узнают во мне эльфа.

— Да с такими ушами в тебе узнали бы эльфа, даже если бы ты пришла в деловом костюме, — фыркнула она.

Я пожала плечами.

— Что же мне теперь, бежать переодеваться? Да и нет у меня никаких платьев.

Остальные были кто в чем. Света — в зеленом сарафане с открытыми плечами и венком из живых зеленых листьев. Кажется, она как раз изображала друида. Обе Вали сообщили, что они феи.

— А вот кстати, — спросила я. — Феи были добрыми или злыми? Я никогда так толком и не могла понять.

— Они были красивыми! — с апломбом заявила начальница. — А красивых женщин никогда невозможно понять. Вспомните, как на кострах сжигали ведьм. И всегда это были самые красивые женщины…

Я не смогла заставить себя слушать дальше. У них сжигали людей на кострах? До сих пор я думала, что на подобную жестокость могут пойти только охотники. И то…Они как правило вели себя очень осторожно, если охотились поодиночке. Постепенно подбирались к жертве, выслеживали, иногда пытались войти в доверие, завязать отношения… чтобы проще было убить втайне и скрыться незамеченными. Они ведь чаще всего были коренными жителями миров. А убийство запрещено или, по крайней мере, сурово наказывается во всех мирах. Даже этот не был исключением. Но как, как люди могут сжигать себе подобных и спокойно говорить об этом? Даже если это было много лет назад, даже если они сами в этом не участвовали? Что не так с их генами, что они воспринимают запредельную жестокость как норму и даже не плачут о жертвах?

И снова я считала часы до конца дня. Но сегодня мне было гораздо хуже. На вечер была намечена та самая вечеринка. С нее нельзя было уйти просто так, потому что она проводилась в рабочее время. Теоретически можно было остаться в кабинете и работать, если у тебя действительно была работа. Но кто мне поверит, что в четверг, тридцатого декабря, в четыре часа вечера у меня остались срочные дела?

Конечно, я вместе со всеми пришла в зал, где уже были расставлены угощения. Шампанское, бутерброды, зимний безвкусный, но очень красивый виноград, тонкие ломтики сыра и коробки шоколадных конфет. Все, что нужно для милой дружеской вечеринки. Но эти люди не были мне друзьями. Более того, меньше всего на свете я собиралась с ними дружить. Я собиралась улизнуть минут через двадцать и отсидеть остаток дня у себя за столом. А прямо сейчас я собиралась выпить шампанского, если получится.

— Кристин, тебе что-нибудь налить? — внезапно услышала я. Конечно, это был Матвей. Просто день Матвея у меня сегодня какой-то.

— Шампанского, — ответила я, искренне надеясь, что интересуется он из чистой вежливости, как приставленный к бутылкам, и когда настанет время свободного общения, общество девушек из его отдела окажется куда более привлекательным, чем мое. Тем более что девушки из его отдела изображали весьма нескромных барышень дикого Запада и со смехом обещали, что станцуют канкан, если их достаточно хорошо напоят.

Мои ожидания не оправдались. Я стояла рядом с нашими феями и делала вид, что участвую в разговоре о встрече Нового года. И вдруг я почувствовала, кого-то за своей спиной. Я обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Матвей одернул руку.

— Извини, не могу удержаться. Никогда не видел таких красивый эльфийских ушей! — он улыбался совершенно простодушно, но я начала злиться. Я не люблю, когда меня пытаются потрогать. И думаю, что не нужно быть эльфом, на которого охотились, чтобы не испытывать восторга, когда твои уши пытаются потрогать посторонние люди.

Матвей увидел мое лицо и осекся.

— Извини, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть…

— Знаешь, что мне кажется странным? — я старалась говорить вежливо и в то же время достаточно сухо. — Что человек делает что-то не то, доставляет неприятности другому, чувствует себя виноватым… и после этого вместо того, чтобы попросить прощения за свои поступки, приказывает тому, кого обидел, перестать чувствовать обиду на обидчика.

— Я не очень понимаю… — он выглядел совсем растерянным.

— Ты говоришь «извини». Ты приказываешь мне извинить тебя. Не просишь. Не признаешь свою вину. А требуешь, чтобы я не ставила тебе в вину то, что ты пытался сделать…

Он покраснел.

— Прости меня, пожалуйста. — Матвей дернул плечами. — Мне казалось, это одно и то же. Извиниться и попросить прощения.

— А мне — нет, — отрезала я.

Я смотрела на него в упор и молчала. Разговор был исчерпан. Но с другой стороны, я не хотела поворачиваться к нему спиной. Я не была уверена, что Матвей уйдет, а не останется стоять рядом.

— Ты хотел что-то сказать? — спросила я, когда молчание стало совсем тяжелым.

— Да, — кивнул он. — Мы с Людой, моей девушкой, идем на новогоднюю вечеринку в английском стиле. Она хотела надеть костюм эльфа, но не может найти ушей. Я хотел спросить, где ты покупала свои.

Я чуть не рассмеялась.

— Далеко. И я их не покупала. Мне их подарили… давным-давно.

Матвей уныло кивнул.

— Я так и думал. Мы не видели в магазинах ничего похожего. Или очень грубое и видно, что пластиковое. Или более-менее красивое, но непонятно как крепить.

— Театральным клеем, — сказала я. — Уши можно приклеить театральным клеем.

— О, — сказал он. — Интересно. Откуда у тебя такие тайные знания?

Я пожала плечами. Не говорить же ему, что эти знания я получила морге дома престарелых.

— На то они и тайные, чтобы не выдавать их источник.

Матвей улыбнулся.

— Спасибо за совет.

— Всегда пожалуйста. Только больше не пытайся потрогать мои уши без спроса.

— Обещаю, — ответил Матвей и снова улыбнулся. — Кстати, у тебя очень приятные духи. Баленсиага?

Я неопределенно покачала головой. Он ушел к девушкам из своего отдела, которые уже давно махали ему пустыми бокалами. А я смотрела ему в спину и мне очень не нравилось происходящее. Второй день он оказывается рядом со мной. Слишком близко, чем позволяют правила приличия. Ближе, чем разговаривают простые знакомые. Улыбается. Хочет потрогать. Слышит мой запах. Сердце тревожно толкнулось в груди. Неужели охотник? Неужели и здесь — охотники? Нет, только не сейчас. Впрочем, они никогда ведь не спрашивают, когда.

Я поставила бокал с шампанским на стол, протолкалась к выходу и ушла. Мне снова стало страшно. Наверное, даже страшнее, чем тогда, когда я обернулась и увидела выныривающего из тумана охотника. Тогда мне просто повезло, что он оказался неопытным путешественником. А могло бы и не повезти.

Глава 4. Грустные мысли

Все маяки в мире выглядят вблизи одинаково странно. С одной стороны, слишком просто и буднично, с другой стороны — неестественно. Особенно если стоять спиной к морю. Хотела бы я знать, кто заботится о работе этого. Или может быть, здесь просто стоит автоматический выключатель, который зажигает свет по сигналу из диспетчерской? Какое-нибудь региональное отделение всемирного управления безопасностью морского сообщения и навигации. А может, вообще все намного проще — фотоэлементы, реагирующие на наступление темноты, вне зависимости от времени суток. Ведь бывают низкие тучи, закрывающие солнечный свет даже в полдень. Если на этом маяке есть люди, что скажут они, когда я постучусь к ним и попрошу у них пожить… день, два, год? А если там нет людей, то есть ли там возможность жить? Я знаю маяки, которые представляют собой просто трубу с неудобной спиральной лестницей на внутренней стене и огромный фонарь сверху. И знаю маяки, у которых лестница идет снаружи, потому что никакая полая труба не выдержит бушующих в тех местах ветров и весь маяк сделан из цельного плотного камня. Как же много я знаю всяких разных вещей — и как мало тех, которые действительно могли бы помочь мне справиться с ситуацией.

Наверное, впервые я оказалась в полной растерянности. Даже три года назад, попав сюда вообще без ничего, я не ощущала безысходности. Впрочем, я тогда ничего не ощущала, а следовала встроенному в гены алгоритму: уйти как можно дальше от перехода, не оставляя следов. Продать украшение или амулет, когда понадобятся ночлег, еда или одежда. Не выделяться. Слиться с местными жителями. Тогда меня гнала клятва, если верить тетушке Гацании. И я верила, потому что с мертвыми спорить нельзя. Если я выжила, то только потому, что не смогла умереть. А сейчас? Мне не угрожает непосредственная опасность. Но если дождаться момента, когда она начнет угрожать, то будет совсем поздно. И потом, все что я могу сейчас, — это чувствовать время. И немного острее, может быть, запахи и звуки, хотя до гиперчувствительности мне все еще очень и очень далеко. Я не смогу не то что укрыться в убежище, я не смогу даже найти его. Не говоря уже о том, чтобы сменить мир.

В этом мире я пока нашла единственное относительно безопасное место — маяки. Но брат с сестрой тоже жили у маяка… и их это не спасло. Я снова посмотрела на фотографии маяка, на план побережья, на вид сверху. Одна дорога. Если все время находиться сверху и наблюдать за ней, то можно успеть спуститься и уплыть на катере. Куда? Куда, кто бы мне сказал, я смогу уплыть?! На другой берег залива? А если на дороге появится автомобиль на скорости сто километров в час? Далеко ли я успею уплыть? А если это будет амфибия — автомобиль, который может двигаться под водой? А долго ли я смогу жить без сна? Потому что если сидеть на маяке и весь день следить за дорогой, а ночью ложиться спать, то это довольно дурацкая затея. Я вытерла слезы. Истерика — плохая помощница, когда нужно принимать важные решения, от которых зависит жизнь.

Хорошо. Начнем сначала. Есть три варианта: Матвей — охотник, он вышел на мой след и будет теперь вести меня, либо пока не найдет способ убить, либо пока не убедится, что я здесь одна и ни к кому его не приведу. Второй вариант: Матвей — «слепой» охотник. То есть он происходит из семьи охотников, но ничего не знает ни о себе, ни о нас. В конце концов, здешняя картина мира не включает ни переходов между мирами, ни эльфов. Если не на кого охотится, то как они смогут поддерживать себя в рабочей форме? Может, и правда, охотники забыли о нас много веков назад? Так, что-то осталось на уровне генетической памяти, но он не понимает природы своих чувств и тем более не знает, что делать дальше. Третий вариант: я просто нравлюсь Матвею. Маловероятно, но почему бы и нет? Хотя в таком случае он едва ли стал бы рассказывать мне о своей девушке. И потом, я не соответствовала местным канонам красоты, скорее, наоборот. И я была старше его. Дело было не только в моем настоящем возрасте. Если я правильно интерпретировала их продолжительность жизни, я могла бы претендовать на звание самого старого жителя на Земле. Но во-первых, собственно на Земле я прожила всего три года, а во-вторых, у меня не существовало никаких документальных подтверждений возраста, кроме клеточной информации, но эти маркеры здесь еще не научились читать. Ладно, хватит шутить. Я выглядела старше него. Лет так на пять-семь. А это уже достаточно большая разница, по местным меркам, чтобы не относиться к женщине как к возможному партнеру…

Но когда охотники выслеживают жертву, они ведут себя почти как обычные люди, которые испытывают симпатию к человеку. Стараются оказаться рядом с объектом своей влюбленности, находят возможность поговорить, переброситься шуточками, побыть вместе. Но есть одна неуловимая нота, это самое «почти». Охотники чуть-чуть переступают эту грань. Разговаривая, они подходят чуть ближе, чем позволяют правила приличия. Оказываясь рядом, всегда следят глазами… С каждой новой встречей охотник все глубже и острее чувствует свою жертву. Чем дольше длится контакт, тем больше может охотник — рано или поздно он начинает чувствовать, здесь ли жертва или нет, ее настроение и даже может предугадывать простейшие желания и действия. Хуже всего бывает, если допустишь физический контакт. Он начинает ощущать твое присутствие в радиусе нескольких километров. Расставляет сети, чтобы в них попало как можно больше жертв. Я вздрогнула, отгоняя воспоминания. Два раза я уже попадала в эти ловушки — не распознала охотников. Но там были другие миры. Совсем другие.

Сменить работу? Уехать в другой город? Остаться и понаблюдать, как Матвей будет вести себя дальше, чтобы точно понять, кто он такой? Как жаль, что мы очень мало знаем об охотниках. И все-таки кое-что мы знаем!

Глава 5. Социальные сети

Люди — такие беззащитные с этой игрушкой под названием «социальные сети». Как будто мир вокруг теплый и ласковый, и нет в нем ни воровства, ни грубости, ни зависти, ни хамства… Как будто им никогда не приходилось срываться с места и уходить, как будто за ними никто никогда не следил…

За каких-то три часа я выяснила о Матвее все, что хотела. Друзья Митя и Витя. Интересы — автомобили и самолеты, все как положено обычному мальчику. Невеста Людочка. Еще несколько милых девушек в друзьях — это правильно, Людочке тоже с кем-то нужно будет общаться после их свадьбы. Школа, институт, дача, работа… Все выглядело очень мирно и обычно. Если бы не брат Иван. Имена братьев могли быть, конечно, совпадением. Но в сочетании с фамилией — Гавриловы — вероятность родителей-охотников резко возрастала. Причем охотников не слепых, а тех, которые знают, что делают. Гаврил, Габриэль — небесный покровитель охотников. Еще когда я читала их книги по религии, я запомнила, каких фамилий мне стоит опасаться — от имен Михаил и Гавриил.

Родителей в соцсетях мне найти не удалось. И это мне тоже не понравилось. Правда, чем старше человек, тем меньше времени он проводит на этой свалке чужих виртуальных биографий. Так что всякое бывает…

По-хорошему, мне стоило уехать сразу. В любой другой город, чем дальше отсюда, тем лучше. И я даже начала прицельно рассматривать карту страны. Но быстро споткнулась о важный фактор — деньги. Да, сюда я попала вообще без денег и документов. И мне удалось выжить. Но у меня не осталось больше ничего, что можно продать.

Я не очень хорошо знаю это государство и его устройство. Зато я хорошо знаю, что если для покупки билета нужен паспорт, то твои имя и фамилия оказываются в сети и при небольшой изобретательности легко оттуда извлекаются. Снова менять имя и фамилию? На это уйдет месяц или даже больше, это я уже знала.

Еще я знала, что если человек несколько дней не моется и плохо ест, то у него мало шансов начать незаметную тихую жизнь. И чем дольше тянутся эти несколько дней без еды и душа, тем ниже шансы. Жизнь на улице тоже по-своему незаметна, но заканчивается плохо и быстро. Если мне захочется умереть, то я выберу, пожалуй, охотников — мучительно и больно, зато быстрее по сравнению с изнасилованиями, побоями и ограблениями.

Поэтому если уезжать — то на электричке. И хотя бы с небольшим запасом денег, чтобы можно было снять комнату или квартиру в таком месте, где тебя не ограбят и не изнасилуют в первый же вечер. И потом нужно очень быстро найти работу, потому что деньги имеют свойство заканчиваться, причем быстро.

Увы, мне не повезло. Новогодние каникулы не только заморозили все объявления по работе, но и резко подняли цены на съемное жилье. Особенно в дальних городах, окруженных лесами. Моя же квартира, которую я снимала, оплачена до конца января. И если я уйду, не бросив работу, а уволюсь по всем правилам, то еще получу какую-то сумму. И за две рабочие недели можно попробовать найти себе работу и жилье в другом городе. Поэтому я решила пока остаться, переждать праздники, но вести себя крайне осторожно.

А пока меня, как и всех, ожидают каникулы. Город большой, Матвей не знает где я живу и едва ли чувствует меня настолько, чтобы отыскать среди нескольких миллионов. Зато благодаря его блогу я точно знаю, как он проведет свои каникулы и куда мне совершенно не стоит ходить, чтобы избежать ненужных встреч

Глава 6. В лесу

В первый день нового года я решила поехать в лес. Выбрала станцию, которая называлась «Сто первый километр», собрала термос, бутерброды, яблоко и апельсин, с вечера бросила в рюкзак запасные варежки и носки. Я собиралась весь день бродить среди деревьев, валяться в снегу, слушать скрипы сухих веток под ветром и сухого снега под ногами. В этот день страна спит почти до вечера, компенсируя бессонную ночь. Единственный день, когда я чувствую себя спокойно.

Сначала все так и было. Я выехала на ранней электричке, до рассвета. В вагоне было тепло и пусто. Я приготовилась смотреть в окно, но видела в нем только свое отражение. За всю дорогу так никто и не вошел в вагон. Забавно, если во всем составе окажется один пассажир — я.

Рассвет я встретила в лесу. Я специально не уходила далеко от платформы. Лес, настоящий густой еловый лес начинался справа от нее, а слева была только узкая полоса деревьев, за которыми тянулся холмистый берег реки. Река замерзла и, засыпанная снегом, угадывалась с трудом. Я стояла на вершине холма и смотрела на восток. Низкое зимнее небо светлело, делалось словно бы стеклянным, подсвеченным изнутри. Потом синий цвет стал уходить вверх, а снизу потек желтый, прозрачный, как лимонный сок свет. Он продвигался вперед медленно, но все движение было заметно. У холмов сначала появились огромные неясные тени, а потом они начали сужаться, приобретать очертания. И, наконец, из-за горизонта показалось оно — зимнее солнце. Неяркое, с розоватыми, словно румяными щеками от облаков вдалеке. И на снег легли желтые яркие блики, а в глазах заплясали солнечные зайчики. Я смотрела на солнце не щурясь. Оно не дарило тепла, но оно несло свет и настоящий, хоть и такой далекий? огонь. Когда нижний край оторвался от горизонта, я взяла пригоршню снега с того места, где солнечное пятно было особенно ярким и умыла им лицо.

Я перешла через рельсы и двинулась по дороге в лес. Дорога была наезженной и вела в деревню, поэтому я прошла по ней совсем немного, метров сто, а потом свернула прямо в снег. Идти было легко, снег еще не покрылся коркой льда, не свалялся в плотную массу, а был пушистым, невесомым, как в начале зимы. Я слушала треск неизвестных мне птиц, теньканье синиц, крики ворон. Один раз забралась под огромную еловую лапу, где снега было меньше и не задувал ветер и выпила горячего кофе. Есть не хотелось, я посидела немного и пошла дальше. Впереди у меня был целый день.

Я вдоволь налюбовалась белым снегом, чистым зеленым цветом еловой хвои и начала развлекаться. Сначала нашла след мышек, видимо, выбегали из-под снега за шишками, вынула из кармана немного семечек и бросила возле их возле входа в норку. Потом мне на глаза попался размашистый смешной след зайца и я немного прошлась по нему, вдруг захотелось увидеть этих смешных зверьков с большими ушами и мощными лапами. Может, я бы даже вышла к их гнезду, но вдруг услышала тихое дыхание совсем в другой стороне. И это был не человек. Я остановилась и прислушалась еще раз. Кто-то дышал с присвистом, редко и неглубоко и словно бы тихо подскуливал на вдохе. Мне стало любопытно. Лисица? Волчонок? Одичавшая собака? Я медленно пошла на звук. Минут через десять вышла на небольшую поляну. Звук стал громче, ближе. Но я все равно не понимала, кому он принадлежит. Нет, это был не большой зверь. Надеюсь, я его не спугну. От меня все-таки слишком сильно пахнет городом.

Я осмотрелась и увидела, как едва заметно покачиваются ветки на одной ели. Тихо и осторожно подошла и заглянула сквозь занавесу зеленых лап. У ствола, на снегу лежала собака и отчаянно дрожала. Рыжая, с короткой шерстью. Ей явно было холодно, и кажется, она была в коме. Глаза, во всяком случае, у собаки были закрыты. И я только несколько секунд спустя поняла, что с ней не так. Ее пасть была туго перетянута обрывком веревки. Вот почему она так странно дышала и даже не могла скулить! Бедная!

Я проломилась сквозь ветки и подхватила собаку на руки. Вытащить на поляну, развязать веревку, посмотреть, что у нее с глазами… Я сделала два шага и чуть не упала. От шеи собаки к стволу тянулась веревка. И только тогда я заплакала. Кем бы ни был этот человек, охотники по сравнению с ним — верх милосердия. Они по крайней мере убивали сразу, а не вот так — бросая привязанными в лесу, да еще завязывая пасть… смерть от жажды и холода. Я не представляла, что бывает такая жестокость.

Собаку пришлось снова положить на землю. Она не открыла глаза, но только чуть вздохнула и дернулась боком, словно смирилась со своей судьбой — быть оставленной зимой на снегу.

— Тихо, маленькая, не дергайся, я не брошу тебя. — прошептала я. От звуков голоса собака неожиданно приподняла хвост сделала попытку свернуть его колечком и вильнула из стороны в сторону. Я снова заплакала.

Отвязать веревку от дерева не удалось. Вернее, собака была привязана не веревкой, а широкой брезентовой лентой, которая намертво примерзла к стволу. Или ее облили водой… Я надеялась, что из веревки можно будет сделать петлю, чтобы удобнее нести собаку. Все-таки она была не совсем уж маленькой, ее вес оказался вполне ощутимым для меня. Ну, ладно, донесу до электрички так, не умру. К ошейнику лента крепилась за металлическое кольцо, его снять оказалось не сложно.

Я присела рядом с собакой и осмотрела узел на веревке, которой была замотана собачья пасть. Развязывать нужно было быстро и не дергая в разные стороны. Морда уже вспухла, веревка врезалась глубоко и собаке наверняка было очень и очень больно. Вот где пригодился бы стилет!

Увы, у меня с собой был только маленький ножик, и пилить веревку им я опасалась — можно порезать собаку. Я положила ладонь на широкий собачий лоб и попросила:

— Потерпи немного, сейчас будет больно.

Собака снова обессилено дернула кончиком хвоста. Бедный лучший друг человека.

Я развязала узел довольно быстро и осторожно размотала веревку. По крайней мере, я надеялась, что осторожно, потому что собака не дергалась под моими руками и не издавала больше своих странных скулящих звуков. Но зато, кажется, она выпала из своей бесчувственной комы, из того состояния, которое бывает, когда ты еще жив, но понимаешь, что это скоро закончится. Она не делала попыток подняться на ноги или даже открыть глаза, едва ли она пришла в сознание. Но она поняла, что с ней что-то происходит, а это главное.

Я подняла ее на руки, прошла несколько шагов и остановилась. Я забыла об одном важном деле. Вчера была новогодняя ночь, едва ли собаку привели в лес прямо перед праздником. Значит, она в таком состоянии находится больше суток. И ей очень хочется пить. И кофе в моем термосе наверняка не тот напиток, который ей нужен. К тому же я не знаю, как местные животные относятся к кофеину. Поэтому я утоптала небольшой кусочек снега, размотала свой шарф и постелила на эту площадку. А потом переложила туда собаку, прикрыв концами шарфа. Собака продолжала дрожать и, вероятно, будет дрожать еще долго. Не это сейчас самое страшное. Я достала термос, налила полный стаканчик кофе, дождалась, пока стакан не согреется настолько, что начнет обжигать мне пальцы и выплеснула кофе. А в стакан набрала немного снега. Он начал таять, я болтала в нем горячими пальцами, чтобы снег побыстрее превратился в воду.

У меня получилось примерно полстакана воды. И тут обнаружилась проблема. Чтобы собака пила, она должна быть в сознании, чтобы прийти в сознание, ей нужно попить. Ваши предложения, Крепис? Я мысленно еще раз извинилась перед собакой, поддела рукой ее морду и нащупала большим пальцем уголок губ. Я еще не встречала животных, которые не открывали рот после того, как им надавливали в это место. Да, немного болезненно, но выхода у меня нет. Напоить собаку нужно обязательно, хотя бы немного. Я вздохнула, нажала пальцем на десну, собака приоткрыла рот. Язык, сухой, распухший и лиловатый, вывалился наружу. Я капнула на него немного воды. И еще немного. Прошла целая вечность, прежде чем собака втянула язык обратно, а потом уже открыла пасть сама и сделала лакающее движение языком в воздухе. Я снова плеснула воды на язык. После второго или третьего раза собака открыла глаза, и хотя взгляд еще был малоосмысленный, она потянула носом воздух. Видимо, искала стакан. Я поднесла его к ее пасти и она сама вылакала остаток воды. Попыталась встать и не смогла.

— Лежи, лежи, — успокоила я ее.

Я вылила из термоса весь кофе и положила туда немного снега. Да, конечно, термос потому и термос, чтобы сохранять температуру, неважно какой она будет. Но если холодный снег положить в горячую емкость, то они придут к компромиссу — горячее остынет, а холодное нагреется.

После этого я снова взяла собаку на руки, замотала шарф, чтобы он проходил между лапами, по брюху — там, где она лежала на снегу и там, где у нее совсем не было шерсти. Конечно, лучше всего было бы сунуть ее под куртку, но собака была слишком большой. И я сама бы замерзла, и собаку бы не согрела.

На дорогу мы вышли довольно быстро и на мгновенье у меня мелькнула мысль идти в деревню, проситься согреть собаку… Но вдруг это будут те самые люди, которые ее привязали в лесу? И даже если нет — пустят ли меня в тепло? Это ведь не на полчаса и даже не на час. Я повернула к платформе.

Мне повезло, электричка загудела в тот момент, когда я только стояла у расписания и пыталась понять, сколько мне придется ждать. В вагоне мне повезло второй раз — он оказался очень теплым и пустым. Я выбрала сиденье над самой печкой и положила на него шарф, а сверху собаку. Руки ныли. Ничего, пройдут. Я же понимала, что собака тяжелая, хотя и не выглядела очень крупной. Мы проехали две станции и я поняла, что уже согрелась. Я сняла куртку и укутала сверху собаку. И спустя четверть часа она перестала, наконец, дрожать. Ну вот, теперь можно выдохнуть. Собака выживет. Если бы она не согрелась за все два часа дороги, было бы уже сложнее. Я порылась в рюкзаке, но конечно же, не нашла ничего, чем можно было бы обработать ее пораненную морду. Ладно, это может потерпеть до дома. Я гладила ее большой лоб, трогала маленькие уши и надеялась, что она не отморозила их. На лапы и живот я пока предпочитала не смотреть. Конечно, они будут обморожены. Конечно, их придется лечить, и мне еще предстоит понять, как.

Дома мы оказались чуть позднее полудня. Я удивилась, когда это поняла. Мне казалось, что прошел целый день и что мое чувство времени снова подвело меня. Но часы подтвердили, что я не ошиблась.

В доме, в котором ты не прожил сотню лет и в который ты покупал только самое необходимое, трудно найти подходящую вещь, из которой можно сделать гнездо. Так что я просто взяла подушку, обернула ее своим огромным свитером и положила все это рядом с батареей. Рядом поставила тарелку с водой. Еда сейчас для нее не главное, я знала по себе. Мне приходилось замерзать в лесу, правда не связанной и не с завязанным ртом, но свое состояние я помню очень хорошо.

Я положила собаку на подушку. Подумала, не укрыть ли бедного зверя и решила, что пока не нужно. Она снова попыталась подняться, но только слегка изменила свою позу. Из скрюченного колобка она превратилась просто в лежащую собаку.

Я присела рядом с ней. Ее взгляд все еще был мутным. Что ж, если бы она начала лизать мне руки, я бы удивилась больше. Но вот то, что она не может встать, может быть совсем плохим знаком. Я медленно, позвонок за позвонком ощупала позвоночник. Вроде бы все в порядке. Конечно, у моих пальцев пока еще нет нужной врачу чувствительности, я пока не способна понимать происходящее глубоко внутри организма, но повреждения позвоночника вполне могу распознать. Могла бы распознать, если бы они были. Их не было. Я перешла к лапам. У нее были странные лапы — очень аккуратные и в то же время мощные. Красивые, ровные, в меру мускулистые. Видно, она знала лучшие времена и лучших хозяев. Наконец, я рискнула и развернула их подушечками. Да, там все оказалось плохо. Сбитые, в ранах, на когтях почерневшая кровь и комки земли. Земли? Там все было в снегу, а он выпал два дня назад. Значит, собаку привязали так давно? Люди, люди, я не хочу быть вашим другом.

Я вымыла ей лапы в теплой воде, вытерла, снова ощупала подушечки. Нет, кажется, больших обморожений нет. Настолько больших, чтобы прибегать к помощи хирурга. С остальным я справлюсь своими силами. Даже с этими страшными на первый взгляд ранами на морде.

Пользуясь тем, что собака спит и будет спать еще долго, я ушла в аптеку. Аптекарша, пожилая женщина с добрыми измученными глазами (ну, правильно, кто еще согласиться работать в круглосуточной аптеке первого января) с участием посмотрела меня и на мой набор — глюкоза и раствор Рингера, система капельниц, бинты, вата и жидкости для промывания ран. И я отважилась спросить у нее совета.

— Вы не подскажете, чем можно обработать обмороженные раны, чтобы быстрее заживали? — и не зная, зачем, я добавила. — Я собаку нашла… привязанную в лесу.

— С обмороженными лапами?

— И с перевязанной мордой. Там тоже раны.

— Вот смотри, — она сняла с полки флакон. — Пантенол. Пена. Брызгаешь прямо на обмороженные участки. На лапы. А для морды — вот это. — Она положила рядом другой тюбик, — на морду. Если нет инфекции. — Рядом лег третий тюбик. — А это, если инфекция есть… Подожди.

Она вышла куда-то в свою подсобку, благо других посетителей в аптеке не было, и вернулась через пару минут. К моим покупкам добавился еще один тюбик.

— Это норковый вазелин, я тебе просто так отдам, он у нас просроченный, продавать нельзя. Смазывай собаке лапы перед прогулкой. А то они в собачьей обуви не любят обычно гулять. — Она вздохнула. — Я пару лет назад сама с дачи привезла своего… Он к автобусной остановке примерз, бедный. Все хозяев ждал…

Я поняла, что плачу, и еле выговорила:

— Спасибо.

Она вздохнула.

— Это тебе спасибо, дочка. Все больше привязывают, чем спасают.