Истории неоднозначных преступлений

А она все лежит, девочка, что минуту назад склонилась на землю.

Чертова суданская земля! Ты не даешь плоды, ты забираешь бренные жизни.

У малышки пока еще живы родители — они сейчас разгружают гуманитарную помощь с самолета. Ребенок шел к ним. А поблизости сел стервятник. Сейчас, еще момент, еще, 10 метров, не спугнуть бы хищника, и он бросится к малышу. Добежит. Доползет. Ребенок должен выжить, а он через двадцать минут поведает миру о трагедии этого ребенка и других детей Судана во время голода 1993 года…

Языком фотографии Кевин Картер расскажет, что путь обессиленных людей к лагерю гуманитарной помощи равен тернистому пути Господа на Голгофу. Девочка шла за спасением, но не дошла, теряя сознание и силы, а, главное, теряя веру в людей.

…Раньше всех прилетел стервятник. По-хозяйски свесив крылья, хищник ходит по кругу — надзиратель при исполнении — он исполнитель неминуемой казни.

Кевин Картер будет ждать, несколько дней он ждал в Найроби, когда утихнут бои, а теперь он ждет, когда приблизится стервятник, ну каких-то несколько сотен секунд, прежде чем нажмет кнопку и прогонит стервятника. Какая-то сотня секунд… Мир должен знать о себе следующее: несовершенный, несправедливый, жестокий, убогий, чудовищный… Картер расскажет и обойдется при этом всего одним кадром. Он знает точно, что поднимет мир на уши, пусть тот хоть треснет, чего бы ему это не стоило.

…Но он еще не знает, что это будет его последний рассказ и фото станет документом его личной трагедии. Такое нельзя снимать, если не умираешь сам.

Да, были разные поездки. Великолепные кадры и не очень.

Но все предшествующие годы он жил ради той фотографии суданской девочки. Дальше жизнь потеряла смысл.

…Еще ему судьба подарит первые отзывы критиков о его жестокости в этой фотографии. Еще выяснится, что то был мальчик, а не девочка. Еще он успеет узнать, как он талантлив, и что он борец за права несчастного народа. Еще ему, журналисту, присудят престижнейшую Пулитцеровскую премию…

Но все это лишнее — его сердце навсегда осталось там, на выжженной солнцем земле, с тем ребенком.

В июле 1994 года, вскоре после получения премии, Кевин Картер выедет на берег реки и проведет от выхлопной трубы в салон шланг с выхлопными газами.

В его предсмертной записке прочтут:

«…Меня преследуют яркие воспоминания об убийствах, и трупах, и злобе, и боли… картины голодающих или раненых детей, психов, у которых пальцы на курках чешутся, многие из них — это полицейские, или же палачи…».

А что же будет с той африканской страной? Кевин так хотел пожелать ей больше думать о людях, которые умирают с голоду.

Ее ждут гражданская война и бесчисленные внешние вооруженные конфликты. В апреле 2019 года будет смещен и арестован Президент аль-Башир, правивший страной с того самого 1993 года. В июне 2019 года прокуратура Судана предъявит обвинения аль-Баширу во владении крупными иностранными активами и приобретении незаконным путём материальных ценностей. Окажется, что «жара коррупции» сильнее жаркого климата.

Видимо, фотографию того ребенка, что сделал Кевин Картер, Президент Омар аль-Башир не смотрел…

Динозавры из 90–х. Какими они были и какими ушли

(Рассказ)

Герой этого рассказа был известной личностью, поэтому фамилия изменена из этических соображений.

Путь Давида Ивановича Каретова в бизнес был очень непростым, как он любил выражаться: «с перевалами». Дальше, с особой интонацией он добавлял: «горы», «предгорья», «вершины», «сопки», «гейзеры», «ущелья». Его любимый вальс назывался «На сопках Манчжурии», а однажды он позвал меня, и мы вместе смотрели телепередачу о камчатских сопках. Он любил горы, хотя никогда не занимался альпинизмом.

Инженер Каретов работал в одном из тысяч НИИ, а когда Горбачев объявил перестройку — остался без работы. Лозунг «Перестройка неизбежна!» — вовсю оправдывал себя. Воодушевление от искренних встреч Генерального секретаря с народом в программе «Время», быстро прошло.

Как законопослушный гражданин, чтобы выжить и обеспечить семью, простой инженер с царской фамилией Каретов в конце 80–х прочел постановление Правительства, где разрешалось заниматься кооперативной деятельностью, а конкретнее — организацией общественного питания и бытовым обслуживанием населения.

Пока Каретов, сидя на кухне в своей пятиэтажке, строил планы, его жена не выдержала и выгнала его, но планов он не изменил.

Аренда помещения, мелкий ремонт из полученных через третьи руки стройматериалов и превратившийся в «стройку века», старое оборудование из какой — то столовой — все делалось за встречное получение права участия в кооперативе, где должно было быть не менее трех членов. Открытие забегаловки не заняло много времени. Так у Давида Ивановича закрутилось его первое собственное дело, так одного из шашлычников он пригласил в директора.

В харчевню стояли очереди, шашлычник умел готовить. Дневная выручка составляла более 15 000 рублей. Это при том, что средняя зарплата была 200–300 рублей, а автомобиль «Волга» стоил 8000 рублей, правда доставался по блату (на нем ездили только партработники, директора заводов, а также батюшки центральных приходов).

Законы в то время были скорее явлением моды, потому менялись с неимоверной быстротой. Все, как на скачках следили за каждым шагом властей в области законотворчества. Каретов не раз убеждался, что его перфекционизм и здесь приносит свои плоды — он чуть ли не каждого проверяющего (которые росли как грибы) тыкал носом в газету с последними поправками и дополнениями к закону. Те поначалу отбивались, но вернувшись в свои конторы, убеждались, что бесплатные консультации Каретова надо слушать.

Но все передовое в России вызывает недоумение и смех. Старинная русская забава в городки — поставить и развалить, желательно одним ударом. Правила этой игры оказались вполне применимы для кооперативного движения — кооперативы были разрушены, а среди них предприятие Каретова. Поводом стал один случай. В его закусочной из — под полы продавали водку. Так было принято во всех закусочных. Среди главных покупателей были сотрудники милиции, ездившие мимо на служебной машине «Дорожно — постовая служба». Но информация прошла куда — то выше. Звонок из Моссовета о приостановлении деятельности — милиция опечатывает двери — заседание комиссии по кооперативной деятельности — вынесение судьбоносного решения о закрытии кооператива Давида Ивановича как нарушителя принципов социалистической кооперативной деятельности.

Давид Иванович изменил устав старого кооператива и пришел в Моссовет регистрировать новый, но для регистрации нужна была подпись того самого чиновника, который решил судьбу прежнего кооператива. Началась бюрократическая тягомотина: очереди с раннего утра и сухой ответ секретаря под вечер всем просителям: «Петр Петрович сегодня больше не принимает» или «Петр Петрович заболел» или «Петр Петрович вызван к начальству». Давиду Ивановичу несколько месяцев давали понять, что кооператив его не зарегистрируют.

Давид Иванович все понял — от власти ничего не дождешься. Но Каретов не был бы Каретовым если бы не использовал драгоценный опыт детальной проработки документов для бизнеса и процедур легализации бизнеса, полученный в очередях на прием к чиновникам.

В 1992 году Каретов — это консультант, знающий абсолютно все. Дальше становится понятным, что «к нему не зарастет народная тропа», — предприниматели буквально стадами шли к нему за советом по решению разных вопросов своего нехитрого малого бизнеса, а еще налогам, лицензированию, сертификации, патентованию, аренде, менеджменту и многому — многому другому. Секрет Каретова был в том, что он умел слушать. Ему удавалось распознать, в чем главная проблема клиента и кому с этой проблемой надо шепнуть словечко. А дальше выдача полезных советов была «делом техники». Но все реже предприниматели могли использовать советы — все сильнее становилось противодействие бюрократии и криминала.

Как Давид Иванович стал заниматься «крышеванием», история умалчивает. Да он и сам бы не смог припомнить. Но когда ты говоришь к кому нужно подойти, то резонно, что однажды тебя попросят подойти самому, замолвить за просителя. А это дело не безвозмездное. Да и меня он однажды выручил. Подставили меня просто — бери иномарку за десять тысяч косарей, вчера из Германии пригнали — посмотрел — нет, говорю, старье — а все, мне говорят, ты обещал, гони сумму. Давид Иванович предложил только вложить мои баксы в его дело, и рассчитаться процентами, которые я должен через год получить. Мы задружили. Ходили в лес, за грибами. Давид Иванович подбирал дерево потолще и говорил: «Смотри, кора. Одна из извилин показывает нашу судьбу, но мы не знаем, которая из них».

Возвращались, и обожаемая им новая жена Катя не успевала нам печь пироги.

Забавным было, как на каждое торжество Давид Иванович приносил мне книгу с иллюстрациями Дюрера к Библии. Один раз, другой, и в третий раз — на день рождения.

Все закончилось в один момент. Где — то полгода мы не виделись, и вдруг от него я услышал: «рак» — оказалось, судьба приготовила удар, — пожалуй, самый неожиданный в его жизни — неизлечимую болезнь жены. И их стало трое: он, она и болезнь. Но болезнь занимала все больше времени и пространства. Все у него пошло кувырком, все дела забросил, а деньги ушли на борьбу с болезнью. Они ведь до этого и года не прожили вместе, кстати, познакомились в церкви, на вечерней службе. Один раз увидев глаза этой женщины, Давид Иванович полюбил ее на всю жизнь. Но жизнь распорядилась иначе.

После путешествий по Европе, бессонных ночных гуляний по брусчатым набережным, букетов роз и теплых ветров Средиземного моря, боготворимая им женщина вдруг почувствовала себя плохо, быстро начала худеть. И первая медицинская проверка подтвердила самые худшие опасения. Давид Иванович ободрял свою Катерину, виду не подавал, держался. Врачи, колдуны, Израиль. Но ни операции, ни ритуалы, ни химия, ни ремонт храма, где они познакомились, не помогли.

Она не хотела ехать в больницу. Говорила: бесполезно, потом говорила: кот будет тосковать.

Из больницы он забрал ее на дачу, немного отрешенную? Немного смирившуюся со своей бедой. Она была в полном сознании, — просилась на лавку (у них с Давидом Ивановичем была своя лавка в лесу), но до нее они уже дойти не могли, Катя сидела под березами, слушала песни иеромонаха Романа «Ты не пой соловей…», «Если тебя неудача постигла…», гладила кошку и тихо плакала.

Настанет день, когда войдет Давид Иванович в дом, а Кати там уже не будет. Останутся память, одежда в шкафу, фильмы и фотографии, а еще кассета с песнями иеромонаха Романа в исполнении Жанны Бичевской. И тогда Давид Иванович выйдет из дома, и долго будет стоять перед той качелькой, что нелепо повисла на ветке, и нелепо держала на себе несколько сухой сор с дерева.

«Зачем, зачем мне эта жизнь?» — спросит себя Давид Иванович, и не найдет ответа, да и где ж его найти.

Кот куда-то пропал. Давид Иванович расклеит объявления. Будет обходить округу каждое утро.

— Ваш кот взял болезнь вашей жены на себя, — сказал кто-то сердобольный.

— Да как же? Он ушел, когда Кати уже не было.

— Животные охраняют нас от темных сил и часто жертвуют собой. И делают это незаметно и тихо.

— Не могу его забыть, — признавался Давид Иванович. — До последнего был со мной. заметил, что с котом что то не то. Выделения из пасти. Я к ветеринару, биопсия диагноз рак нижней челюсти, только усыплять. До прихода жены из больницы оставалось дней десять. Все это время не мог решиться усыпить кота. А ему было все хуже и хуже. За два дня пришлось поехать к ветеринару.

Жертва кота Давида Ивановича никак не воодушевила на то, что надо держаться. За одну осень Давид Иванович спился. Дачу продал и ушел. Куда, — этого никто не знал. Больше я о нем ничего не слышал. Что еще удивительно, у меня с того времени куда — то пропали все три книги Дюрера, подаренные Давидом Ивановичем. Все, что было связано с тем временем, исчезло. Но иногда, вечерами, я включаю Бичевскую «Если тебя неудача постигнет…», и вижу ту лавку, а перед лавкой кота.

Запах горькой полыни. О судьбе солдата, попавшего в плен в Афганистане

— Ну, Серега! Давай. Отслужишь — выпьем с тобой, — отец едва договорил. В конце фразы предлог «с» будто завис на крюке, куда вешали сумки. А последнее слово «тобой» вышло фальцетом. Отец молчал, неуверенно смотрел в пол, как на аэродром для глаз, которым непременно нужно было приземлиться.

Через месяц самолет приземлится в Кандагаре, а в нем будет его сын, который никогда уже не сядет на обратный рейс. Отец будто предчувствовал что-то.

Сергей накинул на плечо рюкзак, повернулся резко, нашел на полу кошку — кивнул ей. От родителей опускал взгляд, туда, на тот же аэродром на полу, куда уставился отец, еще удивился, что глаза отца, будто исхлестаны недоумением и страхом.

…Он шел по заплеванному тротуару. Курган — бедный, бледный, серый, загороженный заборами, никому не нужный город — безучастно смотрел на него и его скудный рюкзак. Город еще помнил того, кто недавно, 13 лет назад, крутил по его асфальту педали трехколесного велосипеда.

Он шел, и подумал только: никто вслух не произносит это слово — слово, вызывающее отвращение — слово, маячившее перед каждой матерью, у которой сыну вот-вот пробьет 18. Афганистан — это пока в размере той маленькой непогашенной лампочки, висящей на кривом проводе в сенцах.

Впервые это слово он произнесет там, на аэродроме, где обжигающий воздух, будто с запахом горьковатой полыни, песок в глаза, наверняка слетевший с диска солнца.

Впереди два года войны глаз, где те, кто их не вовремя закрыл или недоглядел или увидел ненужное — погибли.

«Красноперов! Давай за грузом! Там 45 километров. Отставить разговоры, товарищ сержант».

«Надо ехать. Еще одна поездка за бочками и ящиками (сбился со счету — которая). Завалили ими все горы. Пока пронесло — не взорвался».

«Вспышка! Перед глазами — белые широкие штаны и „кур-кур“ — речь, знакомая и чужая. Волокут, как мешок с дровами — нужно помогать ногами, иначе обжигающая боль на спине. Орут в ухо — лучше бы дальше били — контуженному не страшно. Однажды повели, как быка на бойню — на веревочке — ну, наконец, освобождение — только бы моментально наступила смерть… Но привели к распутью между жизнью и смертью. Он выбрал жизнь, и… ислам. Зачем и было ли в этом предательство? Глупый вопрос, когда империя забросила тебя туда, и отвернулась от тебя, и тебя никто не ищет, чтобы спасти. Да что там, разве только тебя — сотни таких как ты брошены по аулам. Среди них герои и дезертиры — никто не нужен стране».

Нет, с ним всего этого не произошло.

Это судьба другого солдата, которому он желал освобождения от страданий. Сам он тоже решил жить, банально жить, жить по-человечески, назло тем, кто давно продал его жизнь. Пусть его переход на сторону врага называется дезертирством, но есть то, что страшнее дезертирства — потеря человеческого достоинства. Именно это ему грозило от унижений сослуживцев, которые нормальный человек терпеть не должен. Оскорбления, избиения, уборка нечистот, отправка в кишлак за «анашой» и т. д. и т. п. «Был бы в руках автомат — убил бы», — потом скажет он.

Но зачем он так подробно представлял, как брали в плен русских солдат? Ведь он сам, добровольно, перешел к душманам.

По законам людским — он преступник, а вот как по Божьему закону?

…В начале, дней двадцать, ночевал в грязном сарае, в кандалах. Потом приехал какой-то начальник моджахедов и сказал: «хочешь оставайся — хочешь уходи к своим». И с него сняли кандалы, перестали охранять…, а он принял ислам. Оторвали кусок лепешки, переодели, женили. И когда он узнал о выводе советских войск — в душе уже не осталось ничего, ни к родителям, ни к стране, ни к сослуживцам — все было выжжено так, как выжигает траву афганское солнце.

…Теперь Нурмомад часто опускает глаза. Не от стыда, нет. Он бережет их только для одного взгляда — на жену, которую любит, с которой они хлебнули много горя, связанного с болезнями и смертью своих детей. Шестерых сохранил Аллах.

Пришло новое тысячелетие, а его радуют овцы на закате и сухая трава, по которой прошелся ветер, но пастухом не пойдешь, когда работаешь электромехаником на местной ГЭС и прорабом на дорожном строительстве. Это деньги на содержание семьи, и будущее детей, да, будущее детей, как бы это не звучало кощунственно.

Иногда он пытается вспомнить Курган, но ничего не удается. Только асфальт. И где-то, далеко-далеко из детства голос мамы, луч солнца на письменном столе.

Безымянный кишлак в 20 километрах от Чагчарана — столицы провинции Гор — для него стал родным. Хотя он не против переехать в город, дать детям минимальное образование. По местным меркам он — богатый человек, зарабатывает 1200 долларов в месяц. Имеет два мотоцикла и машину. Счастлив ли он? Cам он, когда смотрит на жену и белокурых детей — понимает, да, счастлив. Еще он знает другое — он человек, потому что победил карающий закон, предрассудки, унижения, идеологию, войну. Никто не заставит его надеть на плечо «калаш» и лететь в чужую страну воевать «неизвестно за кого и за что». Никто не заставит его поверить, что Афганистан еще долгие годы будет во тьме. Никто не заставит его опускать голову, если он этого не захочет.

Он, конечно же, счастлив. Любит наблюдать рассветы и закаты в высоких горах. А кто отнимет такое счастье?

Остров Банишанта — дитя рабства и порока

Острова. Мне всегда казалось, если есть кусок Земли, со всех сторон омываемый водой, там должно быть что — то чистое, светлое и особенное.

Есть остров Врангеля, где чайки как куски снега cваливаются со скал, и парят в просторах океанов. Есть остров, где рождаются черепахи, и так его любят, что через 20 лет блужданий возвращаются закапывать яйца. Есть остров, где живут ярко — красочные хамелеоны и рыжие пушистые лемуры. Есть остров, где стоят гигантские каменные статуи — стоят, и будто с далеких странствий кого — то встречают. А взять остров Бали. 20 000 храмов Брахме, Вишну, Шиве. Цветами усыпаны дорожки. Маленькие корзиночки для богов стоят везде. Подозреваю, жизнь жителей только и состоит из праздников и обрядов, — балийцы крепко дружат со своими богами.

…А есть весь покрытый тайной, остров Банишанта, — кусок земли, где люди за деньги занимаются не совсем пристойным делом. О нем нигде не пишут, не рекламируют, не рассказывают, он для местных гурманов, поэтому… Остров — загадка.

Мой приятель — любитель Востока, среди 15 главных достопримечательностей Бангладеша его не нашел, узнал о нем от говорливого местного жителя, как туда попасть житель не знал, но показал с кем, когда и откуда можно отправиться на остров с группой мужчин на переполненной лодке, с риском, доплыть не на моторе, не на веслах, а кролем или по — лягушачьи. Они поплыли, но молча и как бы не туда. Остров — призрак, что тут скажешь. И главное, не забыть с собой 5 долларов.

Там их встретили местные дамы, вышедшие из своих потрепанных хижин явно изможденными от непосильного труда.

Ему стало дурно и он причалил на ближайшей лодке обратно …. Он — блогер, и перед поездкой, изложил мне по вотсапу такую теорию: «Если завсегдатаями борделей были Пабло Пикассо, Генри Миллер, Марсель Пруст, Ги де Мопассан, Эрнест Хэмингуэй, то почему и мне к ним не присоединиться». Приятель явно рассчитывал, на ковровую дорожку, усыпанную цветами, угощения на подносах и бангладешских нимф. Такую азиатскую модель гремевшего когда — то в Европе дворца — борделя «Шабане»…

Но главное, он передал мне историю одной девушки, попавшей в рабство чудо — острова Банишанта.

История Рейны в семи главах

Глава 1. Твой адрес не дом, а улица

Маленькая гражданка государства Бангладеш Рейна по вине родителей в 12 лет оказалась на улицах города Читтагонга. Отчим лишил ее дома, а мать не смогла защитить.

Ну а что улица?

Глава 2. Тебя найдет Мадам

Город Читтагонг — древний. Первые сведения о нем ползут еще с 1 века нашей эры. Но помочь маленькой Рейне старикан Читтагонг уже никак не мог. Выброшенная, будто мусор, она отчаянно нуждалась, и тогда к ней подошла женщина (назовем ее Мадам № 1), накормила лапшой, и предложила работу продавцом одежды в самой столице — Дакке.

Глава 3. Обман, Мадам

Рейна слышала, что столица — это большой город, в котором живет больше 10 миллионов человек, среди них много деловых людей, но она не знала, что нужна Мадам не как продавец, а как товар. Ну а кому нужна 12–летняя безграмотная труженица, когда там повальная безработица, как и в других местах обитания несчастной страны. Поэтому.

До Дакки Рейна не доехала.

Глава 4. Коммерция

Ей уготовано было другое будущее. В неволе и унижениях, со сломанной судьбой и испорченным здоровьем. Лодка причалила к острову Банишанта, где ее купила Мадам № 2. Оказалось, Мадам № 1 не только кормила лапшой, но и вешала ее на уши. Сюда приезжают те, кто сэкономил на бургере, и собирается потратить 5 долларов иначе.

Глава 5. Школа Мадам

Мадам № 2 популярно объяснила Рейне, как она станет товаром. Наверняка ехидно улыбнулась, ведь за Рейну в начале будут платить чуть больше, чем за 1 бургер. Девочке присвоили статус безликой, безымянной и бестелесной — все это должно было принадлежать клиентам. Как захотят, так и назовут. Что захотят — то и сделают. Правда, кое — что оставили — слезы. Действительно, зачем отбирать слезы?

Мадам № 2 повела по воздуху грязной ладошкой, тряхнула безделушками на запястье, и Рейна встречала первого клиента. Детство, свобода и надежда остались где — то там, в далекой прошлой жизни.

Глава 6. Хижина

Зато у нее появился дом — один из двадцати законных борделей на юге Бангладеш, населенный телами похищенных и проданных в рабство женщин. У нее есть свой сарай, который в ненастье трещит по швам, в котором вряд ли выживет хотя бы одно животное на земле, но выживает Рейна и другие женщины. Потому они не называют его сараем. А тем девочкам, которых они родят, не надо встречаться с Мадам № 1, сразу к Мадам № 2. Если в хижине родится мальчик — его будущее круче и почетнее — наркодилер.

Глава 7. Фильм и фотоальбом

В 2011 году итальянец Джованни Джомми снял о жути на острове документальный фильм «Дурная погода» («Bad Weather»). Фильм прошумел, его активно обсуждали, он стал лауреатом Гран — при и приза ФИПРЕССИ на «Флаэртиане»–2012. А после… сами понимаете… все вернулось на круги своя и на остров снова повезли несовершеннолетних девочек.

«Я бы хотел в один прекрасный день вернуться на остров Банишанта и собрать всех женщин в лодке у берега. Мы бы устроили коллективный показ моего документального фильма», _ высказался на награждении Джованни Джомми. Так ему может снимать уже сериал?

Через несколько лет испанец Манель Кирос причалил к этому острову и создал серию фоторабот «Жизнь в одиночестве». Он отснял несколько кадров с Рейной — отправил на конкурс — так миллионы людей узнали ее историю. Она стала знаменитой за рубежом, но только не на своем острове.

Что творят люди? На чужой беде они побеждают в конкурсах, добиваются славы и популярности. Травы, цветы, рыбы, птицы или животные до такого не додумались.

Хотя стихия пыталась вмешаться. Вспыхивали инфекции, налетали тропические циклоны. Не помогло, остров выстоял. Но природа не оставила его в покое. Если у человека нет границ разумного, то у природы есть. Природа размывает то, что неестественно, поэтому остров постепенно поглощает Пасур, — река, мечтающая повторить Всемирный потоп для грешников.

Эпилог

…Есть на Земле острова, где веселые пальмы, белый песок, разноцветные рыбки в заливах, и только шум прибоя — самое беспокойное, что может там быть.

…Есть в Мексике остров кукол, где руками и фантазией простого парня Джулиана Барреры собрано больше тысячи чудовищно изуродованных кукол, чтобы задобрить дух некогда погибшей девочки. Может острову кукол стать побратимом с островом Банишанта: там и там изуродованные судьбы, кукол или людей — какая разница?

…А Рейна уже другая, она чувствует себя зрелой женщиной, хотя еще девушка. Ей не нравятся люди, зато нравятся изваяния, потому как от них ничего никому не нужно. Она станет Мадам № 3, правда не сможет как Мадам № 2 покупать невольниц или как Мадам № 1 продавать их. Мадам № 3 будет Мадам — презрение. Она ко всему равнодушна, но одно слово вызывает у нее отвращение, это слово, которое было ее мечтой, когда она блуждала по подворотням своего города. Она с удовольствием вывела его однажды фломастером на бумаге, на своем бенгальском языке слово, а потом произнесла его шепотом: «Остров».