Истории неоднозначных преступлений

Во время переходов между бараками нацистов, она увидела других детей в лагере, с белыми лицами и прозрачной кожей — тонкой, пергаментной, сквозь нее просвечивали сухожилия, кровеносные сосуды и кости.

— Христос! Дева Мария! Вы где? Вы остались там, в костеле? Но как я к вам доберусь? Да еще без мамы.

Другая комната, с квадратным ящиком фотоаппарата на треноге. Чеслава молилась беспрестанно: «Дева Мария, Благодати полная…».

Сверху, из-под черепа на пилотке, в бешеных глазах сверкнул гнев, в руках мелькнул длинный предмет, резанула боль в теле, палка взмыла в воздух и снова боль, будто не было одежды. Чеслава прикрыла голову, но орудие избиения задело лицо, разбило губу — она заплакала.

Ее бьют, дергают за робу, и что можно разобрать в гавкающей речи? Перед глазами только сапоги, коричневые чулки и толстая юбка. Вроде бы женщина. Но есть ли у нее Бог?

И тут Чеслава впервые поняла: если немедленно не сотрет кровь и слезы, то станет еще хуже. Она размазала месиво по лицу, и украдкой взглянув на надзирательницу, поняла, что и это неправильно.

Но ее никогда не били!!! Никогда!

Еще раз прошла рукавом. Что им надо? Зачем их с мамой сюда везли?

За аппаратом, по приказу администрации концлагеря, стоит фотограф-узник Вильгельм Брассе. За войну он сделает от 40 000 до 50 000 «идентификационных снимков» пленников и пленниц. Тогда он еще не будет знать, что в его девяносто четырехлетней жизни фотография этой девочки станет самой знаменитой, а еще она станет единственным доказательством, что когда-то жила на свете эта девочка, у которой зачем-то забрали жизнь…

Он пытается успокоить несчастных людей: «Сядьте поудобнее, расслабьтесь, смотрите в камеру непринужденно и вспоминайте свою Родину». Спустя много лет он приедет, поделится воспоминаниями, передаст спасенные в сорок пятом негативы в музей «Аушвиц-Биркенау», и будет сокрушаться: «Я знал, что они умрут, но в момент съемки не мог им этого сказать».

Перед привозом очередной партии цугангов (вновь прибывших), Вильгельм снимал немецких офицеров, служивших в лагере смерти. Они сидели перед его камерой, на их лицах появлялась грусть, они тосковали по дому. Их матери, жены и дети ждали снимки с «фронта», и эсесовцы исправно выполняли просьбу родных, нашли подходящее место в здании администрации (не в крематории же), чтобы было как в фотоателье. «Фоткались» между пытками и убийствами, любовались собой на напечатанных снимках, подписывали на обороте: «Любимой Ханне!» или «Дорогой Кларе!» или… Бережно укладывали их в конверты и отсылали с надеждой, чтобы фотография не помялась.

Девочка с древнеславянским именем Чеслава, умерла, а те твари остались живы?

В мирное время Вильгельм Брассе откажется фотографировать — перед ним на всю жизнь останутся портреты узников. Он будет долго жить, специально долго жить, чтобы всем и каждому рассказывать о Чеславе.

Чеслава Квока родилась 15 августа 1928 года. Умерла 12 марта 1943 года, от инъекции фенола. Что? Чеслава умерла, а те твари остались живы?

Я все перерыл — больше о Чеславе ни щепотки информации.

Чеслава — древнеславянское имя. Означает: честь и слава.

Человечество ее удостоило чести — прожить 14 лет, не познав романтики юности, первой любви, любимого мужа, венчания, рождения и крещения ребенка, вдохновения реализовать себя, как женщина.

Человечество ее удостоило славы — стать персонажем популярнейшей фотографии после избиения концлагерной изуверкой, наверняка имеющей имя… (может потомки этой «палконадругательницы» мне или вам напишут, как звали их бабушку!).

И тогда до меня дошло… Стало понятно, кто была та девочка, лет четырнадцати в Саласпилсе, которую я встретил.

Помните, в начале я написал: «Впереди силуэт женщины в деловом костюме, с ней девочка лет четырнадцати…»

Чеслава говорит: «Здравствуй, Персефона!»

Мифическая девушка ей близка. Ее, как Персефону, вырвали с поляны, травяной или снежной, и отправили в царство мертвых.

…Все мы играли, цветы собирали,

Ирисы рвали с шафраном приветливым и гиацинты,

Роз благовонных бутоны и лилии, дивные видом,

Также нарциссы, коварно землею рожденные черной.

Радуясь сердцем, цветок сорвала я. Земля из-под низу

Вдруг раздалася… Закричала я голосом громким.

Хотя и с печалью…

Из Гомеровского гимна

Персефона так любила цветы, что росли на поляне, а мать Деметра так любила свою дочь, что Зевс не выдержал, и Персефону вернули с того света, хоть и ненадолго…

После войны фотографии Чеславы сделают цветными, и обнаружат удивительно красивую девочку, с пронзительно умными глазами.

— Чеслава. Пишу о тебе. Ты знаешь, я вдруг представил себе, как исправить роковую ошибку человечества, не давшего тебе прожить больше четырнадцати лет (что составляет примерно 5113 или 5114 дней). У меня это получилось, когда я увидел фотографию Шарон Ковакс и подумал, люди не исчезают — люди просто превращаются в других людей… и навещают своих палачей.

Реинкарнация — чем не путь спасения? Перерождение еще никто не опроверг… Значит, Чеслава в ком-то живет (живет же в моей памяти).

Слушаю Шарон Ковакс, просматриваю ее фотографии, слушаю, как она исполняет песню «My Love». О свободе. Что-то есть в ней от Чеславы… Реинкарнация существует.

Такой могла бы быть Чеслава… Чеслава Шарон Ковакс, поющая о свободе.

Еще раз, на минутку взгляните на Шарон Ковакс. Как много сходства. Красота, протест против чудовищ, чудинка в поведении, страсть к жизни…

Чеслава любила жизнь, и я верю, она жива в чьем-то обличии…

Глупые споры, чтобы не было так горько… нам не избежать диалога.

— Она мертва! — утверждаете вы.

— Чеслава не мертва, — опровергаю я.

— Мертва!!

— А кто видел ее мертвой? Никто не видел.

— Мертва!!!

— Но где ее могила?

— Мертва!!!!

— Нет! Я лучше поверю в миф или реинкарнацию… И у меня есть одна молитва.

Молитва Чеславы

«Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей».

Чеслава родом из села Велка Зложецка в районе города Замостье. В конце сорок второго года нацисты выселяли оттуда польское население в рамках Генерального плана «Ост», чтобы передать эти земли переселенцам-фольксдойчам из Румынии. Выселенных собирали в так называемом «Переселенческом лагере Замостье», а оттуда направляли в концентрационные лагеря, включая Майданек и Освенцим. Катаржина и Чеслава Квока попали в первый транспорт, который направлялся в Аушвиц. Из их села в этот лагерь попали 12 человек. Чем провинились жители села, неизвестно, но не выжил никто.

Первым из ее односельчан погиб 12-летний Мечислав Рысаж. 21 января его убили уколом фенола в сердце. 18 февраля Чеслава осталась сиротой — ее мать Катаржина погибла. 1 марта погиб ровесник девочки Витольд Гиль. 12 марта пришла очередь Чеславы.

По словам польского судьи Яна Зена, который руководил официальным расследованием деятельности концлагеря, можно примерно описать последние минуты жизни девочки.

Ее привели в блок № 20. Там, прямо рядом со входом, слева от него, находилась комната, в которой стояло кресло, похожее на зубоврачебное. Девочку ждали эсэсовец и трое заключенных. Ее усадили в кресло, двое заключенных держали ее руки, третий завязал ей глаза полотенцем и держал голову. Эсэсовец в белом халате взял в руки шприц с длинной иглой и вогнал эту иглу прямо в желудочек сердца, а затем впрыснул в него фенол. Чеслава потеряла сознание, подручные палача вытащили ее в соседнюю комнату и бросили на пол. Спустя несколько секунд девочка умерла. Ее тело перетащили на другую сторону коридора, в умывальник, а оттуда отвезли в крематорий. В свидетельство о смерти включили какой-нибудь вымышленный диагноз. Например, русскому Ване Рыбалке, которому Шерпе сделал смертельный укол, в качестве причины смерти записали околопочечный абсцесс.

Судья Зен назвал и наиболее вероятных подозреваемых в ее убийстве. Это были унтершарфюреры СС Йозеф Клер или Генрих Шерпе.

Ее звали Ольга. Она прошла через тюрьмы, этапы и лагеря

1. Суздаль — это там, где монастыри, и… тюрьма

Целью моей поездки в Суздаль были монастыри. Старинный русский город, пройдя потрясения лихих времен, сохранил свой чудотворный облик, и даже монастырскую жизнь, как в Свято-Покровском женском монастыре. Но светские правители по-своему понимали духовную жизнь, и Екатерина II от 1766 года в Спасо-Евфимиевом монастыре учреждает тюрьму для «безумствующих колодников».

В 20 веке большевики воспользовались тюрьмой, придуманной царицей, превратив его в политизолятор, — с усердием-усердием они стали отправлять в застенки церковных служителей, ученых, самих себя и т. д..

Митрополит Петр Крутицкий, известный многими благодеяниями, в т. ч. созданием церковно-приходских школ и школ грамоты. Про него говорили: «хорошая шутка и звонкий смех были с ним неразлучны». Экономист Кондратьев, известный созданием теории больших циклов, в частности его фраза: «Социальные потрясения возникают легче всего именно в период бурного натиска новых экономических сил». Специалист в деле денежной реформы Юровский. Эти достойные люди будут расстреляны.

Зная об узниках, которые там перебывали, я не догадывался, что меня в той монастырской тюрьме ждет еще одна судьба….

«Я обращаюсь к вам, мои дети, внуки, правнуки и друзья…

Я прошу Вас, я умоляю Вас,

Я приказываю Вам,

Я требую от Вас,

Не забывайте нас,

брошенных в тюрьмы и лагеря,

помните о невинно замученных там и не прощайте нашим палачам,

потому что этого простить нельзя».

Это на настенном панно, крупными буквами, на треть стены. А под словами фотография молодой красивой женщины с удивительно открытым, распахнутым к свету лицом.

Я еще не знал, что написаны они не графиней или княгиней, угодившей в тюрьму за свое происхождение, ни партийным и ни военным руководителей, а мамой двух очаровательных ребятишек, шести и четырех лет, мальчика и девочки, — выпускницей МГУ, работавшей экономистом в Главном управлении кожевенной промышленности.

Ее звали Оля.

2. А если вернуться в ту ночь…

…Сегодня необыкновенно теплая весенняя ночь — 27 апреля 1936 года. Дети спят. Через три дня она впервые поведет их на первомайскую демонстрацию, в группе с коллегами по ведомству. Хотя это будет очень нелегко — в марте арестовали мужа. А 1 сентября она поведет Сашу в первый класс…

…Звонок в дверь — она знает кто это, хотя только вчера вернулась с конференции. Нет! Не поведет она за руки своих детей. Никогда она больше не поведет своих детей. Никуда. Сейчас они будут стоять и смотреть, как она одевается и берет с собой самое необходимое. Детей будить она не станет. Пусть спят эту ночь спокойно. Бабушка их воспитает. Вырастут и все поймут. Эти мысли мелькнули в голове, но лишь мелькнули.

На самом деле все прозаичнее — четыре часа они будут рыться в вещах, четыре часа она будет готовить бумаги конференции, как просил ее начальник, а главное, она убаюкает себя, что все образуется, — ее отпустят, и поэтому маленькому сыну она скажет этой ночью, как сказал ее муж: «я в командировку», а дочь она будить не станет.

…Ее допрашивают как террористку, готовившую покушение на товарища Кагановича (видимо в перерывах между воспитанием малолетних детей и работой с бумажками в госучреждении). А начнут с обвинения, что не донесла на мужа.

3. Географию ее лагерей можно проследить по местам, где она писала стихи

Ее воспоминания и стихи не входят в программы обучения в школах и на филфаках институтов…

Через неделю после ареста она напишет эмоциональное, пронзительное стихотворение, в котором есть настрой на борьбу, прямо с момента ареста. Ведь она будет бороться и за себя и за своих детей. И она эту борьбу выиграет. Это видно по фото, которое внизу.

И не могу я прошлому простить! Как мало сделано! Как мало я жила! Ужель конец? Нет, слишком рано. Моя душа — одна сплошная рана. И страстно, страстно хочется мне жить. Лубянская тюрьма. 5 мая 1936

Она сутки напролет будет вспоминать и проговаривать строки любимых писателей и поэтов. Так она боролась с тоской. (Кстати, также как декабрист Шаховской, который умер в этой тюрьме от голодовки, она назовет Пушкина, как поэта, спасавшего своими стихами узников в трудные минуты).

В мир ваших мыслей погружась душой, Я горькую печаль свою позабывала. И с человечеством вновь через вас родня, Гнала ночной кошмар и шла навстречу дня. Бутырская тюрьма. 1936 В свой День рождения она устраивала себе праздник написанием стихотворения: Как будто, свернув на затылке косы, Я к Волге бегу босиком с горы…, Соловки. 1 августа 1937

В Казанской тюрьме она будет писать не как жертва, а как созерцатель.

Слышу шум за стеной осторожных шагов, Да задушенный шепот глухих голосов, Да еще иногда Громыханье замка… Казанская тюрьма. 1938

Матери она посвятит стихотворение на Колыме.

Дойти, доползти, довлачиться, Уткнуться в родные колени, Уткнуться в родные колени И плакать иль, может, молиться? Колыма. 1940

Дочери она посвятит стихотворение на Колыме.

Но полмира легло между нами, И приходишь ты только во сне. Голубыми большими глазами Ты светло улыбаешься мне. Сыну она посвятит стихотворение на Колыме. О, если бы из золота печали Я выковать могла чеканный стих! О, если б он ушей твоих достиг Сквозь мрак отчаянья, сквозь дали! Колыма. 10 февраля 1942

Она писала не только 20 лет лагерной борьбы за выживание, но и весь остаток жизни после.

«…У тебя нет крова над головой, у тебя нет денег, у тебя нет физических сил. Твое место занято, потому что жизнь не терпит пустоты, и кровавая рана, которая образовалась в плоти жизни, когда оттуда вырвали тебя, заросла. Твои родители умерли, твои дети выросли без тебя. Ты двадцать лет не занимался своей работой, ты отстал и можешь быть лишь подмастерьем там, где твои товарищи стали мастерами. А трудно быть подмастерьем в пятьдесят лет…»

4. Она нашла прямой путь вернуться из ада в жизнь

1956 год. Ей 54. В 42 года ее уже выпускали (детям было 16 и 14), квартира была конфискована, и три года она скрывалась в Москве, без прописки. Снова арест — Бутырка — Караганда.

Но если эти годы ты честно думал, смотрел, понимал и можешь рассказать обо всем людям, ты им нужен, потому что в сутолоке жизни, под грохот патриотических барабанов, угроз и фимиама лести они не всегда могли отличить ложь от правды.

И горе тебе, если ты ничего не понял, ничего не вынес из бездны, в которой оказался. У тебя все отнято, и никакая бумажка не вернет тебе места в жизни.

У тебя осталось только то, что есть в твоей душе.

Ольга Адамова-Слиозберг. «Путь»

5. Она объяснила сотням будущих поколений, как жить в неволе

Талант в неволе раскрывается с неожиданной силой. Нужно включать мозги и писать, в тюрьмах, на этапах, в лагерях…

«Эта книга зародилась в 1937 году, через год после того, как меня арестовали.

Сначала я не думала о книге. Думала о том, как объясню сыну и дочери, что их мать и их отец стали „врагами народа“. Я думала об этом все ночи. Самое трудное в заключении — это научиться спать. Я училась этому три года. Три года я лежала тихо-тихо ночи напролет и мысленно рассказывала. Обо всем. Не только о себе. О товарищах по несчастью, с которыми меня свела судьба, об их горестных страданиях, трагических случаях их жизни. Когда свершалось что-нибудь потрясшее меня, я ночью „вписывала“ это в мою устную повесть. И она становилась все объемистее и объемистее.

Так создавалась эта книга. Она жила во мне все эти годы».

(Ольга Адамова-Слиозберг. «Путь»)

Архивные документы Суздальской тюрьмы за советский период были «уничтожены путем сожжения» 22 октября 1941 г. Но мемуары Ольги Адамовой-Слиозберг станут недостающим документом. Она проживет назло своим мучителям 89 лет. Интересно, начальник тюрьмы и его стражники, как кончили они свою жизнь? Вспоминают их внуки и правнуки? Приезжают ли на бывшее место работы своих дедушек, где тюрьма стала музеем.

…Я ехал в Суздаль к монастырям, а приехал к ней.

Одна запись, подчеркнутая следователем в дневнике школьницы Нины Луговской и четыре исковерканных судьбы

Что мы вспомним о школе, если поставим себе такую цель?

Кто-то первую любовь — девчонку на второй парте у окна; кто-то первую обиду — старшеклассник дал пинка, а ответить было страшно; кто-то маленькое приключение с утаиванием двойки…

Последняя зима Нины Луговской. В свои 74 она вспомнит о школьном дневнике, не о том, с оценками от учителей, а о тетрадях, где ставила оценки она, девочка — эгоцентричный подросток — своей стране, власти, обществу, в котором записи, сделанные с 13 до 18 лет, утянули и ее, и маму, преподавателя математики, и двух старших сестер в болото сталинских лагерей, но благодаря которому она встретит свою судьбу — художника Виктора Теплина, сидевшего в лагерях за то, что просто был немцем.

На фотографии Нина и Виктор… вместе, когда уже вернулись оттуда. Будто специально вернулись, чтобы сфотографироваться.

В дневнике она ругает вождя и заступается за отца, сильного человека, передавшего дочери главное, то, что у Джека Лондона называется «любовь к жизни». Эсер Сергей Федорович Рыбин пройдет четыре ареста, годы сибирских ссылок и высылок, пока власть, намаявшись с ним, не поставит его в 37-м к стенке. Сергей Федорович успеет воспитать такую дочь, которая в отличие от многих, на мучительных допросах от него не отречется. А дневник, с красными пометками следователя станет главной уликой против нее.

А еще есть фотография, где Нина, Женя и Оля Луговские с папой. Середина 1920-х годов. Такие уверенные в себе, что это им поможет.

Она заставит себя дожить до своего дня рождения. Бывает такая цель, когда тебе 74. Но надо сделать 75, четверть века.

Она любит сказания викингов. Как там Рагнар поет:

«Валькирии, посланницы Одина, называют мое имя, манят меня; иду пировать с богами на почетном месте. Часы моей жизни на исходе, но умру с улыбкой».