Истории неоднозначных преступлений

Дети и их учитель находились в гетто с 1940 года. В унизительных антисанитарных условиях удалось выжить далеко не всем. В гетто погибли тысячи детей. В Доме сирот не умер ни один ребенок.

Высокое начальство немцев не могло понять, откуда столько выживших детей с этим придурочным доктором?

Кто-то скажет потом: дети не знали, куда идут. Какое прозрачное прикрытие позора! Ребенок не может не предчувствовать, что через час его ждет смерть в газовой камере.

— Что это?! — крикнул комендант, отвлекшись от своей «героической» миссии.

— Доктор Корчак с Домом сирот, — доложили подчиненные.

Офицер больше не смог ничего закричать. К нему вернется звук, когда эти идущие ангелы исчезнут за дверьми товарного вагона. И он увидит на перроне этого худого лысого старика.

— Не Вы написали «Банкротство маленького Джека»? — спросит Комендант Доктора.

— Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?

— Нет! Нет! Просто я читал вашу книжку… в детстве. Хорошая книжка, вы можете остаться… Доктор.

— А дети?

— Это невозможно, дети поедут.

— Вы ошибаетесь! — крикнул Доктор, — вы ошибаетесь, дети прежде всего!

Подозревал ли писатель тогда, 20 лет назад, что те немецкие дети, у кроваток которых лежали его сказки — которым снились герои его сказок, вырастут и отправят детей и сказочника в газовую камеру.

Фигура худого старика изогнулась, он зашагал по деревяному настилу, ведущему в зев товарного вагона, дошел — выпрямился как стобик в частоколе худых детских тел, и в последний раз посмотрел в лица своих бывших читателей, но лиц он не увидел. Солдат задвинул двери вагона.

А внуки того солдата повесят в Германии портрет дедушки-ветерана на стену, жаль у них не будет этой фотографии, зато у них на полке будет сказка о Короле Матиуше, которую любил дедушка в детстве. Жаль, не узнают, что дедушка встречался со сказочником Корчаком.

Он все продумал.

Первое — Он впереди первого отряда, как автор тех книг, что читали этим фашистам в детстве, а Стефания Вильчинская — впереди второй группы детей. Второе — Зеленое знамя Матиуша с клевером — как символ того, что у детей своя игра, которую нельзя нарушать. Третье — Торжественно шествующий строй, поющий походную песню, идет уверенно, как в походе. Четвертое — дети одеты чисто и нарядно, каждый ребенок с голубым рюкзачком, любимой книжкой или игрушкой.

Разве можно их обмануть и отправить на смерть?

Он все продумал. Он знал за 3 дня, что их повезут в Треблинку. Он сделал эти четыре хода, как в шахматах, но не поставил мат. Противник отказался играть по правилам.

Он все продумал — вдруг эти символы сработают?

Он все продумал во имя спасения детей…

Он думал, что хоть как-то это подействует, и детям, которые ни в чем невиновны, отменят… казнь.

С вагона их выгоняли быстро, разделили на мальчиков и девочек, заставили снять одежду, подгоняли на «дезинфекцию», к «душевым». Дети бежали по «кишке» прохода, огороженного колючей проволокой — большие держали за руку маленьких. В бетонированном помещении 4х4 метра они прижались друг к другу, и поместились все сразу, хотя пол был под уклоном, чтобы потом проще вытаскивать тела. Угарный газ входил от мощного дизельного мотора. Спустя полчаса в том помещении больше не было детей.

Комендант лагеря Треблинка Франц Штагль проживет до 63 лет. Заместитель коменданта лагеря, Курт Франц, проживет 84 года.

Они тоже в детстве наверняка читали сказку о Короле Матиуше…

Как спасала детей из варшавского гетто Ирена Сендлер и чего это ей стоило?

Есть книги, которые не убираешь. В них судьбы, которые не забудешь. Джек Майер «Храброе сердце Ирены Сендлер». Такая есть книга.

Изучая письма, документы о Варшавском гетто и об Ирене Сендлер я услышал песню «Как молоды мы были» Пахмутовой и Добронравова. Кажется, будто текст тот поэт Николай Добронравов написал, думая об этой истории.

Начнем с экскурсии для туристов…

Оглянись, незнакомый прохожий, Мне твой взгляд неподкупный знаком. (Слова из песни)

…Сегодня это одна из экскурсий по Варшаве. Группа людей спешит за экскурсоводом, маршируя по асфальту и камням. Тогда, в 39-м здесь тоже маршировали. Это были верные солдаты Третьего рейха.

Туристы не слышат их шагов и не видят глаз Ирены, когда ее везли на допрос в тюрьму Павяк…

«Я получил Ваше сообщение о том, что германские войска вошли в Варшаву. Пожалуйста, передайте мои поздравления и приветствия правительству Германской империи. Молотов».

Телефонограмма В. Молотова И. фон Риббентропу, 9.09.1939.

Сколько людей здесь, в Синагоге, сохранившейся сегодня, молилось о своем спасении.

Экскурсовод остановилась возле старого здания из красного кирпича. Выждала паузу. Посыпались цифры. Сколько за без малого три года сюда попало евреев, сколько погибло, сколько сбежали…, никто не записывает, даже на диктофон. Экскурсовод сейчас добавит, как был устроен быт, и как спасались от голода и инфекций. Вот здания, уцелевшие с той поры, здания из чрева гетто. Вот куски стен. «Да-а,» — вздыхают туристы. — «Жаль, что больше ничего не сохранилось». И никто не спросит о судьбе, хотя бы одной маленькой судьбе??? Например, Эльжбеты Коппель.

«Жаль, что больше ничего не сохранилось!» — вот о чем будут сожалеть потомки.

Осень 1939-го. Еврейский район кипел жизнью: люди прогуливались по тротуарам или в парке Красинских, интеллектуалы собирались в литературные кружки, художники выходили с мольбертами, журналисты издавали разноязычные газеты, магазины предлагали много товаров, в театре «Фемина» шли постановки, в синагоге, а также в церквях Благовещения и Всех Святых молились, были даже политические партии, и совсем не игрушечные. На территории гетто находилось даже здание суда (вот бы там судить хоть одного из фашистских преступников(!)).

Осенью 1940-го нацисты перешли к исполнению плана создания в городе гетто. А люди не могли понять, что происходит с их страной. Но люди пытались жить так, как им было привычно. Только один нюанс. Их уже поделили на тех, кто должен был идти на заклание, и остальных. Варшавяне-евреи должны были носить на правом предплечье повязки со звездой Давида, и ограничивать разными унизительными запретами. Поэтому у обреченных людей была лишь видимость жизни. Все понимали, что они приговорены к пыткам, расстрелу, газовой камере или отложенной смерти, — мучительной от невозможности вернуть погибших близких, от невыразимости своего удушающего горя.

…А теперь участники экскурсии имеют свободный час и могут прогуляться, поесть мороженого, сходить в магазин. Погода хорошая, все улыбаются, разбрелись кто куда.

…А в этом районе бессовестно гуляла смерть. А под этим домом сидели голодающие дети. А в гестаповской тюрьме Павяк пытали людей. А по этой улице вели людей на Умшлагплатц (товарный двор железной дороги) для отправки в газовые камеры Треблинки. А из того окна выглядывали чьи-то испуганные глаза…

Посещение района Варшавского гетто нельзя называть туристическим местом

Ничто на земле не проходит бесследно

(Слова из песни)

Там произошла история Ирены Сендлер, про которую сегодня говорят и пишут одним шаблоном: «Во время Варшавского гетто Ирене Сендлер удалось вынести из гетто и, тем самым, спасти более 2500 детей».

Читаю — там творилось с людьми немыслимое. А теперь это уместилось в две строчки, где 2500 спасенных детей, будто 2500 баллов. Ирена никогда не называла эту цифру. Она только записывала конкретные фамилии спасенных. Тридцатилетняя женщина устроилась на работу в гетто и в плотницком ящике вытаскивала младенцев, капнув им люминал на язычок, маленькая хрупкая женщина. Тех, кто взрослее тоже спасала — сажала в мешок и вывозила в задней части грузовичка. Еще она придумала брать с собой собаку, лающую на фашистскую охрану на воротах гетто.

Как молоды мы были, как молоды мы были, Как искренне любили, как верили в себя! (Слова из песни)

Там бродят души детей и их родителей…

Дети распределялись по семьям. Некоторым она платила и фиксировала все. Свои действия, каждого ребенка, и каждого взрослого, который взял ребенка. Списки в стеклянной банке она закапывала под деревом на заднем дворе. Если бы нацисты узнали ее бы пытали, где списки, требовали бы, чтобы она выдала семьи, приютившие детей и потом бы расстреляли всех. Были люди, которые доносили. Ирена всех записывала, вела себя с людьми так, чтобы они понимали, что будут прокляты, если пойдут на предательство.

Лишь измены простить не могли… (Слова из песни)

Однажды к ней пришли гестаповцы. Только бы выдержала ее арест больная мама. Квартиру перевернули вверх дном, матрасы, подушки раскромсали. И перья, которые она часто видела вылетающими из окон, теперь кружили по ее комнате. Ее везли на Шуха, 25. Из того места никто не выходил живым. Она — член подпольной Жеготы, назвала себя работником соцзащиты. Но в камере, где было пять женщин, одна из них вдруг сказала при всех: «Вы спасали еврейских детей». Если бы среди них оказался информатор! Был бы конец. Женщины были обриты наголо, так немцы поступали с женщинами легкого поведения.

На три голоса они спели ей колыбельную, — надежда на спасение появилась. И уже не так зловеще слышались удары церковного колокола, будто извещавшие о том, что час смерти пробил. Только бы вынести угрозы немедленного расстрела. Только бы вынести унижение ходить строем два раза в день в туалет на глазах надзирательниц. Только бы вынести унижение допроса герра Баха — однофамильца гения и фашиста одновременно. Один Бах работал с нотами на органе, другой — с плетью и дубинкой в пыточной камере.

Она выжила, потому что каждый раз мысленно цеплялась за одно из детских воспоминаний. Хотя всех сокамерниц расстреляли.

Однако она выжила. Но лишь потому, что в гетто еще оставались дети, сотнями и тысячами. И потому что обещала Исраэлю и Хене, которые погибли в Треблинке, спасти их дочурку.

Вопреки всему она выжила. Среди полицаев был агент Жеготы, который ее затолкал в фургон для заключенных, а потом вытолкнул на улицу.

Нас тогда без усмешек встречали Все цветы на дорогах земли. (Слова из песни)

Что мучило Ирену Сендлер после войны?

После войны к ней пришли люди и подарили цветы. Но она искала каждого из тех, кого спасла. Невозможно передать, что она чувствовала, когда узнавала, что спасенные ею дети окончили свою жизнь в газовых камерах. Я не могу найти Эльжбету Коппель.

В небесах отгорели зарницы, И в сердцах утихает гроза. Не забыть нам любимые лица, Не забыть нам родные глаза. (Слова из песни)

После войны с ней случилось самое страшное, что могло случиться. Дети стали приходить к ней во сне. Пусть она никому не призналась в этом. Пусть выслушивала благодарности. Но с этим трудно было жить. Ведь она — не «железная пани», как ее сегодня пытаются представить. И никому нет дела до ее снов, до спасенных людей.

Одна женщина напишет об Ирене: «…Как мучает ее мысль о том, что она не смогла спасти больше людей? Я тогда не понимала, что она имеет в виду…Но теперь, мне кажется, я эти ее слова понимаю лучше. Она была ангелом небесным, но на каждого спасенного приходилось по сто, а то и по тысяче тех, кого она спасти не могла. Конечно, от этого горя разрывалось сердце».

Ведь она была свидетельницей, как доктор Корчак готовил детей в их последний путь, в газовый камеры Треблинки и и рассказывал им, что они едут в место, где будут сосны и березы, птицы, белки, зайцы, как в их летнем лагере…

Только безумно верящий в свое дело человек был способен вытащить столько детей из горнила смерти, только человек неистовой страсти к жизни был способен на это.

Первый тайм мы уже отыграли И одно лишь сумели понять: Чтоб тебя на земле не теряли, Постарайся себя не терять! (Слова из песни)

И после войны она решила жить за них и для них. И прожила 98 лет.

Еще я нашел репортаж, где журналист сожалеет, что «Ирена Сендлер была номинирована на Нобелевскую премию Мира. Но она не была избрана. Её премию получил Эл Гор — за слайд-шоу по всемирному потеплению…»

Интересно, чем руководствовались члены Нобелевского комитета — люди в летах хорошо помнили годы фашизма? Что они сказали друг другу, когда убрали Ирену из списка?

Удивительно складывается жизнь. Отец Ирены Станислав Кшижановский лечил евреев, которым никто не оказывал помощь. В 1917 году он заразился и умер от тифа. Ирена по сути продолжила дело отца. Она тоже спасала евреев. И тоже заразилась, правда другой болезнью, еще не названной в науке. Болезнью сострадания…

Что же не так в записи «спасла 2500 детей?» Не так то, что глагол указан в прошлом времени, и еще я боюсь круглых цифр.

Джек Майер «Храброе сердце Ирены Сендлер». Книга нужная, но названа не верно. «Страдающее сердце Ирены Сендлер» — так будет точнее.

Из письма Зои Минцловой.

«В 1948 Ирена была арестована польским органами будучи беременной. Её обвиняли, что она была членом АК во время войны. Из-за допросов потеряла ребёнка.

После войны жила очень скромно. Широко о ней стало известно лишь в 90х благодаря сочинению девочки из США.

Фильм о её подвиге снимали в Риге.

В сцене, когда еврейский совет решает отдавать ли не еврейке Ирене еврейских детей, снимались реальные старейшины еврейской общины Риги».

«Я была в тех местах о которых вы пишите… Там не до вопросов, не знаю как у других туристов, а мне хотелось сбежать… Настолько там гнетущая атмосфера, и ничто это не исправит… Или я такая, что так воспринимаю… Но по другому не могу… Надеюсь что таких мест в нашем мире не прибавится, и повторения не будет…»

Из письма читателя, который предпочел остаться анонимным.

Маленькая жизнь узницы Аушвица Чеславы Квоки: вчера, сегодня, всегда…

Концентрационный лагерь «Kurtenhof». Тридцать семь лет спустя…

Впереди силуэт женщины в деловом костюме, с ней девочка лет четырнадцати…

За ними — я с мамой. Мы издалека, мы с поезда. И мне — четырнадцать, но я меньше этой девочки, наверное, на целую голову. Они высокие, у них широкий шаг, и мы, как приклеенные, стараемся за ними успеть.

Под траурными плитами — земля, собранная из 23 концлагерей, действовавших на территории Латвии. Под остальными плитами, по которым мы движемся, — земля детского концентрационного лагеря «Куртенгоф» (по немецки Lager Kurtenhof), под городом Саласпилс, возникшего в октябре 1941 года и сожженного нацистами летом 1944 года.

Вокруг просторы зеленых газонов, не подозревающих, что здесь было.

Вокруг просторы подстриженной травы, напоминающей головы узников с фотографий нацистов.

Впереди — памятник и каменные кубы с надписями.

Иду, но шаги даются с трудом. Вокруг мерещатся бараки, стоны, крики и гортанные звуки немецкой речи. Фабрика смерти на минуту восстает из праха, раскрывает двери бараков, блоки для отбора детской крови для фронта, а также пыток и медицинских опытов с мышьяком и ампутацией конечностей без обезболивания.

Да, чуть не упустил, «Куртенгоф» еще использовал два «газвагена» — это автомобили с газовыми камерами, куда плотно сажали женщин, стариков, детей — подышать выхлопными газами.

Оглядываюсь, стою один посреди этого поля — бульдозеры в шестьдесят первом вычистили развалины бараков, остовы печей и куски арматуры, сравняли все бугры над ямами с трупами женщин и детей. Осталось только испачканное небо — его бульдозером не очистишь.

Оглядываюсь — ловлю себя на мысли, что ищу цветы. Почему именно цветы? А что еще должно вырасти, если здесь погибали дети.

Догоняю ту девушку — слежу за ее взглядом, неуклюжими жестами. Она уже стоит в полосатой робе, и не только она — мы все узники Саласпилса, только тридцать пять лет спустя.

Смотрю на фотографию. Концентрационный лагерь «Auschwitz-Birkenau» немного покрылся снегом.

Еще через тридцать семь лет, в 2019-м, я случайно узнаю, что в такой же концлагерь (Auschwitz-Birkenau) 13 декабря 1942 года, под звуки лагерного оркестра, привезли полек, и среди них женщину с четырнадцатилетней дочерью.

Девочку звали Чеслава Квока, маму — Катаржина. Я сразу вспомнил тот образ, что явился мне в Саласпилсе. Есть ли какая-то связь?

Их построили на Лагерштрассе, и стали расталкивать в разные стороны. …Мать, увидевшая свою дочь в другой колонне, сразу сдала, и не могла прийти в себя. Будто что-то вырвали изнутри. Мозги не работали — работало сердце — оно чувствует то, что невозможно осознавать. Она проживет еще два месяца. Дочь переживет мать на один месяц.

Был декабрь, стояли морозы, и вдруг нацисты всех жителей маленькой деревни Wólka Złojecka, что на востоке Польши, выгнали из домов и привели, как скот к грузовым машинам.

Интуиция подсказывала ей, что с домом она простилась навсегда, их собрали как мусор, а с мусором долго не церемонятся, а значит, скоро прощание с жизнью, но как же ее девочка? Ее улыбчивая Чеславочка. Что они сделают с ней? Nie! Nie!! Nie!!! Думать об этом она была уже не в силах. Ее ожидала каторжная работа по рытью ям, укладыванию камней, несмотря на зимнюю стужу и ветер. …В скромных списках тех, кто выжил, ее имени не окажется.

…Когда их оторвали друг от друга, Чеслава ничего не видела перед собой — только глаза матери. Потом, собрав в группу детей, их стригли, как овец, потом раздели догола и повели в душевую, потом толпу затолкали в барак, где стоял промозглый холод и воняло сырой одеждой — переодели. Ей достались штаны и роба на три размера больше. Выдали «гольцшуе» — деревянные башмаки. И начали накалывать пятизначные номера на руку. Сначала карандашом писали, а потом такими сдвоенными иголками, обмотанными нитками, кололи. Дети, каким-то пятым чувством поняли — им отсюда не выйти.

На единственной фотографии из концлагеря Чеслава сидит в ссадинах, ее побила надзирательница Аушвица, по немецки должность звучит как die Aufseherin. А как по-дьявольски? За что побила девочку? По ее мнению, за недостаточную покорность. Поэтому единственная фотография девочки, которая придет к своим палачам в их снах, иначе не бывает, будет не совсем…, их узница сидит с заплаканным лицом, с разбитой губой.

«Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей»

Она потеряла свой дом, свой полянку, свой лес, свои волосы и одежду, свое имя, и получила… номер.

Она боялась потерять своего Бога. Чувствовала, как ускользает Бог.