Каурай. От заката до рассвета

— Ты это сам?.. — поднял бровь одноглазый, но мальчик не успел ответить.

— Я помог чутка, — вместо него донеслось из темноты.

Одноглазый повернулся на голос, но не смог разглядеть ничего, кроме неясных очертаний. Костер разгорелся вволю и мешал разглядеть в темноте хоть что-то.

— Не рыпайся, одноглазый. А то хуже будет.

— Кто там гавкает? Выйди на свет!

— Сначала хочу понять, что ты за птица такая — из какого балагана сбежал. Знай, что выбить тебе второй глаз — раз плюнуть. Только дернись, и я с удовольствием…

— Богдан… — начал мальчик, но человек в тенях оборвал его:

— Тихо! Сам-то слышал, что тебе плетет этот опричник?

— Богдан, он спас меня…

— Тихо, я сказал! На поле брани под Мышарой я видел черного всадника — с мечом и собачьей черепушкой при седле. Решил уже не свихнулся ли я от боли? А это был именно ты, готов об заклад биться! Уж не знаю, что ты там забыл среди воронья и моих павших товарищей…

— И ты там тоже был?

— Да. Истекал кровью. Подними руки!

Одноглазый медленно сделал, как он велел, но при этом как бы невзначай сдвинул повязку с правого глаза. На мгновение тьма из непробиваемой черноты обернулась бледно-голубым и раскрыла все свои секреты. Он увидел перед собой юношу, закованного в кольчугу. И если бы не оборванные шаровары, наскоро перевязанная голова и затравленный взгляд, парня можно было бы назвать даже угрожающим — шириной плеч и ростом он мог похвастаться знатным. Но не это беспокоило одноглазого больше всего. На сгибе локтя парень держал заряженный арбалет, направленный ему прямо в переносицу. Очень знакомый арбалет.

Проказа.

— Еще большой вопрос, что он собрался сделать с тобой после того, как ты уснешь, Гриш, — проговорил Богдан, не опуская оружие. — Видал я его вещички — метла, собачий череп да связка штыков! Добрые люди с такими вещицами не ходят. Не так ли, колдун? Что, отстал от своих?

После этих слов глаза Гриша округлились: он испуганно глянул на одноглазого, точно увидел того впервые в жизни, и юркнул поближе к своему защитнику.

— Тут ты прав, меня сложно назвать добрым малым, — ухмыльнулся одноглазый. — И спас я его не по доброте душевной — просто надеялся, что отыщу в развалинах хоть кого-нибудь, кто подскажет, куда полетела ведьмина упряжка. Но, увы, не срослось. Однако все, что я сказал мальчугану — чистая правда.

— Ты даже не назвал своего имени, — заметил Гриш.

— И вправду. Можешь называть меня Каурай,

Парень с арбалетом заметно напрягся, что не укрылось от Гриша:

— Ты знаешь его?

— Слышал об одном негодяе, которого так звали, — сообщил Богдан, крепче сжимая оружие. — Говорят даже, что на самом имени этого человека лежит проклятье, и произносить его не к добру. Этот черный-черный человек постоянно бродит по полям сражений, держась у войска в тылу, накликая на него неудачи и болезни. И в бою он, словно дьявол. А еще я слыхал, что любого дурака, который решит покрасоваться этим имечком, немедля ждет хорошая взбучка. Ты же не из таких?

— Увы, нет, — хохотнул одноглазый. — Но я бы предпочел, чтобы меня хорошенько проучили, чем действительно быть, кем я есть. Однако, я — Каурай, опричник, и нет на этом имени никакого проклятья, уверяю тебя. Если не считать проклятьем кучу золота, которую обещает за мою голову Крустник, князь Феборский. Но не думаю, что ты с ним в большом ладу.

— Смелые слова!

— Может, опустишь уже эту штуку? Она все-таки тяжелая, а у тебя уже пот со лба градом течет. Поди нелегко целиться одной рукой?

— Что?.. — удивленно моргнул Богдан и покачнулся. — Ты видишь меня в такой темноте?

— А еще я вижу, что этот арбалет раньше висел на моей лошади. Как и меч, который ты также взял без спросу. Я, конечно, уважаю ремесло верных сынов Пхеи, но уверен, что фуражировка это немного про другое.

— Шутки шутишь? — скривился парень. — А мне вот не до шуток. Твое добро пока побудет у меня, а попробуешь выкинуть какой-нибудь фокус, колдун, я не посмотрю, что ты безоружен — долго в ножнах твой меч не пролежит.

— Вот это делать не советую. Порежешься еще. Лучше давай ты опустишь арбалет, и мы оба присядем у костра, чтобы наконец поужинать не как враги, а как просто случайные попутчики, которых свела бурная ночка. А то котелок уже начинает выкипать.

Каурай был прав — котелок уже давно требовал, чтобы его сняли с огня.

— Там лежит твоя невеста? — решил сменить тему одноглазый, кивнув на могилу в цветах.

— …да, — чуть помешкав, вымолвил Богдан почти неслышно. — Его сестра, — он кивнул на Гриша, который занимался котелком. Тень легла на его глаза:

— Гриш говорил, ты похоронил?..

— Ну, хоть одно доброе дело на моем счету, — выдохнул Каурай, когда заметил, как опускается арбалет. Только тут он осознал насколько проголодался.

Они сгрудились у котелка и принялись молчаливо пережевывать пищу. Каурай чувствовал себя ужасно глупо.

Богдан сидел, отложив меч подальше, и не сводил с одноглазого подозрительного взгляда. При свете костра выглядел парень не очень: под покрасневшими глазами залегли тяжелые мешки, нездорового цвета лицо покрывала грубая щетина. Это еще не говоря о больной руке на перевязи, да и ходил он неважно — сильно подволакивал ногу. Полный набор болячек, с такими заснуть будет ой как нелегко.

— Я ценю, что ты спас Гриша от смерти, пусть и преследуя какие-то свои цели, — нарушил затянувшееся молчание Богдан, не успели они вычистить котелок. — И… — он опустил глаза и, кажется, покраснел, — …и все остальное.

— Но?.. — поднял бровь Каурай.

— Но, — кивнул Богдан. — Тебе придется рассказать, что ты забыл в этих землях. Сначала скажи честно, ты — колдун?

— Нет, — мотнул головой одноглазый. — Будь я колдуном, то не болтал бы тут с вами, а, как и все колдуны в округе, резвился бы да упаду среди другой нечисти. Дикий Гон идет полным ходом.

— Если ты не колдун, то зачем тебе метла?! — воскликнул Гриш.

— Мусор убирать. Мусор, который оставляют за собой ведьмы из Дикого Гона, этим я здесь и занимаюсь. Таково мое опричное ремесло, — ухмыльнулся Каурай и потянулся к мечу. — Это все, что вам пока следует знать, друзья мои. А теперь я попрошу назад мое барахло.

Богдан же вцепился в ножны мертвой хваткой, словно и вовсе не собирался уступать его хозяину.

— Понимаю, наивно ожидать ясности от такого пройдохи как ты. Но, только удостоверившись, что не помогаю демонопоклоннику, я верну тебе оружие, — сказав это, он встал на ноги и оперся на меч, словно на шест.

— Какие же доказательства тебе нужны? Хочешь, чтобы я достал раскаленную подкову из огня или сел на метлу? Не смейся, у тебя сейчас и своих забот полон рот: не вырытые могилы, клятвы, долги перед страной…

— Клятвы и долг — это мое дело, колдун. Едва ли такой бродяга как ты вообще понимает, о чем завел разговор!

— Я не колдун, — сверкнул глазом Каурай, эти расспросы его уже порядком достали. — Я лишь скромный опричник. А мои дела с нечистой силой большинство людей вообще касаться не должны. Если слухи обо мне в чем-то и правдивы, то только в одном: преградишь мне путь — хапнешь лиха. Так что слушай сюда, — он поднялся и ткнул того пальцем в грудь. — Давай не станем впустую тратить время друг друга, и, как рассветет, разойдемся в разные стороны. Я тебе ничего не должен. Как раз наоборот.

— Тут ты ошибаешься, — решительно проговорил Богдан, заглядывая Каураю прямо в широко открытый бледно-серый глаз. — Теперь твои дела с нечистой силой — это мои дела с нечистой силой. Если ты и вправду чистишь землю от этой погани, то я собираюсь отправиться вместе с тобой!

— Что?! — воскликнул Гриш. — Зачем?!

— Ради мести, — не поворачивая головы, бросил Богдан. — Ты покажешь дорогу, колдун, остальное сделаю я.

Каурай презрительно хмыкнул:

— Ради мести? Святые и смелые, кому же?! Дикому Гону? Нет, это гиблое дело, парень. Однако какими злобными стервами не были бы эти ведьмы, не они виновны в смерти твоей любимой. Скорее ты должен быть им благодарен — ведьмы позаботились, чтобы ее убийцы умерли медленно и в мучениях. Посему, чтобы наказать виновных, тебе придется сунуться к самому Сеншесу, в стольный град Пандемониум. Туда ты можешь отправиться и сам, без моей помощи.

— А разве то, что они сделали с моей родной деревней, не достойно мести?! — воскликнул Богдан, крепче сжимая меч Каурая. — Они сожгли деревню дотла и ушли безнаказанными! Это ли не достойно мести?!

Вслед его словам поднялось ветрище — взметнув над их головами целый ворох пожелтевших листьев, в воздухе запахло чем-то изрядно подгнившим. Гриш поежился и обернулся к кобыле Каурая, разбуженной перепалкой двух полуночников. Стреноженная Красотка плясала на месте и рвалась на волю.

— Послушай, — спокойнее проговорил Каурай, замечая, как в глазах Богдана кипит с трудом сдерживаемая ярость. — Месть — штука сладкая, но отравленная. Некому тебе там мстить. Люди, которые зашли в деревню жечь и грабить, погибли страшной смертью еще прошлой ночью. А Гон — это моя забота, которая не принесет мне ни тени славы. Только мучительную гибель, или возможность оказаться в рабстве у существ, жестокость которых не идет ни в какое сравнение с жестокостью людей.

— Не боюсь я ничего. И не нужна мне никакая слава! Единственное, что интересовало меня в жизни сейчас закопано глубоко в земле, и больше никогда не поднимется. Ты либо поможешь мне добраться до тех, кто в этом виноват, либо прочь с дороги, колдун! — выплюнул ему прямо в лицо парень и попытался обнажить клинок. Напрасно — рукоять так и не сдвинулась с места, как он не пыжился.

— Каши мало ел, а? — ухмыльнулся Каруай в озадаченное лицо Богдана, пока тот дергал неуступчивую рукоять, поднял каблук и вдарил парню в живот. Богдан с оханьем повалился на землю, и не успел он понять, что произошло, как Каурай прижал его к траве коленом.

— Большая ошибка! — прошипел одноглазый, вырвал у него из рук клинок, который так и остался упрямо сидеть в ножнах, и с жуткой усмешкой схватил парня за лицо. Тот попытался вырваться, но одноглазый был беспощаден — приподнял повязку и вгляделся в его раскрытые от ужаса глаза.

В них было небо. Забранное тучами, темное и мрачное. И неоглядный простор, как будто Богдан забрался на башню и готовился вот-вот сигануть вниз. Там был и Гриш, верхом на метле, но правила ею рыжеволосая прелестница. Это бледное лицо одноглазый хорошо помнил. Ее могилу он сооружал еще утром…

Проказа!

Все произошло настолько быстро, что Гриш не успел даже ахнуть. Красотка испуганно заржала и взбрыкнула, пятясь назад, но веревки мешали ей.

Пока Гриш помогал Богдану, Каурай пытался унять лошадь, но в нее словно бес вселился. Она металась из стороны в сторону и пару раз едва не укусила хозяина. Казалось, была уже готова отгрызть себе ногу, лишь бы убраться отсюда.

— Стой! — крикнул Богдан в отчаянии, решив, что одноглазый уезжает. — Прости! Прости меня, умоляю! Что ты хочешь? Денег, драгоценностей, золота? У меня ничего нет! Ничего, кроме мести! И я все равно сяду тебе на хвост, так и знай!

— Тихо! — шикнул на него Каурай, вытаскивая Щелкуна на свет божий. Выругался — Щелкун просыпался. На месте темных глазных впадин собачьего черепа мерцали две алые точки… Цвета крови.

А вокруг все сильнее сгущался тяжелый запах гнили.

Глава 3

Гниль. Проказа…

Ага, они приближаются! — торжествовал Щелкун. — Что я тебе говорил?!

— Гриш! — кликнул Каурай мальчугана и схватился за арбалет. — Помнишь, ты обещал, что сделаешь для меня все?

— Ага, — испуганно отозвался тот, с замиранием сердца глядя как Каурай натягивает тетиву.

Услышав это, Богдан снова чуть не упал:

— Что ты обещал ему?..

— Втаскивай этого героя в седло! И уезжайте отсюда, быстро!

— Что?.. — вопрос повис в воздухе, когда за их спинами зашелестела трава и к их костру нагрянули нежданные гости.

Гриш не сразу заметил ее.

Когда страшная, изломанная тень вошла в круг света, разнося вокруг себя зловоние, он чуть не умер от ужаса.

Почерневшая, сгорбленная фигура утробно заворчала, булькнула, сложилась пополам и выблевала в их костер какую-то черную жижу. Последний источник света потух, и тьма заволокла рощицу.

Щелкнула тетива, и свистнувший болт разнес умертвию голову, глубоко войдя в череп. Свернутая набок волосатая башка хрустнула, заваливаясь за спину, но чудовище только упало на четвереньки и, заходясь ревом, поперла на первого, до кого могла дотянуться — а им был Гриш, скованный паникой и темнотой. По счастью, Богдан оттолкнул мальчика в сторону и навалился на тварь всем весом, однако быстро осознал свою смертельную ошибку. Короткая борьба привела лишь к тому, что он сам взвыл и попытался безуспешно отодрать когтистое чудище от себя. Зубы клацнули почти у самого его носа, когда Гриш изо всех сил замахнулся лопатой и вскрыл твари башку. Умертвие на мгновение разжало когти, и Богдан отбросил его ударом ноги. Оно рухнуло на спину, но тут же вскочило, вороша землю когтями. Навстречу полетел второй болт — со свистом прошил грудную клетку и прибил барахтаующееся тело к стволу дерева.

— Вставай, вставай быстро! — зарычал Каурай, пока Богдан извивался на земле, силясь подняться.

К нему поспешил перепуганный Гриш. Он подхватил парня под локоть и попытался оттащить от чудища как можно дальше — туда, где отчаянно бесновалась Красотка, единственный путь к спасению. Умертвие бросило бесплодные попытки отодраться от дерева и, изрыгая из себя остатки внутренностей, заревело на всю округу.

Ей ответил еще десяток ревущих глоток.

— Уезжайте, уезжайте, чума вас побери! — кричал Каурай, отбрасывая бесполезный арбалет, и хватаясь за штыки. Но тут зов твари подхватили сотни ее сородичей, и во мгновение ока вся роща обернулась кромешным адом, заполненным множеством блестающих огней.

Богдан сидел в седле и пытался помочь Гришу вскарабкаться следом, но стреноженная кобыла не могла сделать и шагу. Чудовищный рык приближался, заставляя бедное животное отчаянно брыкаться и зубами рвать путы на ногах, мешающие ей спасти свою лошадиную жизнь. Пришлось Гришу скатываться на землю и, рискуя получить удар копытом, рубить веревки лопатой.

— А как же ты?! — тонким голосом заверещал он, когда лошадь освободилась.

Каурай сорвал повязку и посмотрел ему прямо в глаза. Сердце мальчика учащенно отбивало дробь, но когда Игриша взгляд столкнулся с правым глазом Каурая, оно на мгновение пропустило один удар и подпрыгнуло. Каурай ясно видел бледное, вытянувшееся лицо Игриша, залитое бледно-голубым сиянием. Мысль о том, чтобы пнуть мальчонку в лапы умертвий, бытовала в его голове лишь мгновение. Он отбросил ее.

Прикусив язык, Игриш взгромоздился на спину Красотке, и та, взрыхляя травянистую землю, бросилась прочь.

Одноглазому оставалось лишь надеяться, что сослепу они не врежутся в дерево. Неважно. Это уже их беда, и жизни обоих только в их руках. Он сделал все, что мог. Как обычно. А сейчас пришло время взяться за штыки.

Горячий Щелкун висел у Каурая на поясе, пробивал мрак рубинами пылающих глаз и выхватывал из темноты то одну, то другую оскаленную морду. Посеребренные лезвия штыков обливались гнилой кровью, закапывались во внутренности, рвали умертвий на части, разрезали плоть как масло. Твари не сдавались — водили вокруг смертельный хоровод, рычали на все голоса и пытались достать упрямого человечка когтями. Каурай укладывал их одного за другим, но на месте одной безумной твари неизменно вырастали две новых.

Путь Каурая уже устилал ворох отрубленных конечностей, вспоротых животов и отсеченных голов, когда верхом на метле появилась она. Мягко и плавно сошла с неба, словно спускалась по ступеням босыми ногами. Легкая и грациозная, лепесток на спокойном ветру. Из одежды на ней была только остроконечная широкополая шляпа.

Щелкун присвистнул и довольно защелкал челюстями:

Вот эту плоть я с удовльствием вкушу. Ради такого стоило поголодать месяцок!

— Зверь… — разошлись черные губы ведьмы, приветствуя одноглазого. — Безумный, безумный, безумный зверь. Почему ты не можешь просто пропустить один удар и закрыть глаза? Эта жалкая комедия закончится очень быстро. Я обещаю. Они не будут мучить тебя, если я не прикажу.

Каурай угрюмо поднял глаза и швырнул штык, целясь в сердце. Знал, что промахнется, но не мог не попробовать.

— Отойди, одноглазый, — наклонила голову ведьма, усевшись на плечи двух умертвий, словно на два стула. Метлу она положила себе на плечи. — Не мешай. Ты только оттягиваешь неизбежное.

— Как обычно, — выдохнул Каурай, пятясь в сторону могилы, усыпанной цветами. Земля гудела под его ногами. Приближалась орда.

— Эта несчастная душонка того не стоит. Она уже нарушила ваш треклятый Договор.

— Это не тебе решать, ведьма… — пробурчал одноглазый, всматриваясь в морды чудовищ, которые обступали его цепь за цепью.

— Прошу, зови меня Варва, — сладко потянулась ведьма, которую умертвия бережно поддерживали с четырех сторон, словно она была их богиней.

Человеческого в них осталось немного, но не признать под слоем тины и грязи вчерашних крестьян было невозможно. За остатки одежды держались твари поменьше, пыря в Каурая безжизненные глаза, скаля молочные зубы. Или пытаясь скалить то, что больше никогда не вырастет.

— Напрасно рискуешь, опричник, — закатила глаза ведьма. — Эта девушка уже сделала свой выбор. К чему это геройство? Уже слишком поздно — ритуал завершен. Теперь все окрестные болота свободны от тех, кто столетиями лежал на дне. Скоро здесь будут сотни умертвий, и они поднимут еще тысячи, которыми устилает себе путь армия Крустника.