Каурай. От заката до рассвета

Самый смелый крутился у лошади и силился схватить ее за уздцы, пока его дружки перелезали через плетень, поблескивая ржавым железом ножей, топоров и набивок на дубинках. Человек десять, не меньше. Мародеры, или еще какая сволочь, которая орудует в тылах.

А ведь одноглазый до последнего надеялся, что ему сегодня повезет и не придется обнажать сталь. Ошибся.

Мародеры шли на него совершенно безмолвно. Они никогда не задавали вопросов, и них бессмысленно было вымаливать пощады. Всем и так было понятно, что эти отчаянные ребята пойдут на все, чтобы выживать. И убивать, чтобы не убили их.

— Не бросай меня… — пробормотал мальчик с глухой мольбой в голосе. Кровь струйка за струйкой катилась по его шее и смешивались со слезами.

Договорить он не успел, как одноглазый бросил руку к портупее. В следующее мгновение мародера отбросило назад и припечатало к стене. Он дернулся и обмяк. Из глазного яблока у него торчал штык длинной в локоть — лезвие пробило мародеру череп и глубоко ушло в деревянную стену.

Оставив мальчика на полу забирать ртом воздух, одноглазый вернулся в темноту сеней — в руках танцевали два длинных штыка, острые и хищные как когти гарпии. Первого мародера он встретил на пороге. Наткнувшись в полумраке на горбатую тень, тот замахнулся бердышом, но по глупости задел им о низкую притолоку, это его и сгубило. Штыки прошили ему брюхо, глубоко закопавшись во внутренностях. Мародер булькнул, раскинул руки и застрял в дверях, пока кровь заливала ему сапоги. Когда одноглазый вырвал штыки, он покачнулся и рухнул на пол как подкошенный.

Следом в сени ломанулись сразу двое, подпираемые сзади еще парочкой. Чертыхаясь на чем свет стоит, они перешагнули через своего горе товарища и, поскальзываясь на натекшей крови, начали кричать и один за другим валиться на пол.

Одноглазый ощетинился штыками и методично вспарывал им животы, резал щиколотки, прошивал глотки и выбивал испуганные глаза. Трое мародеров расстались с жизнями за какие-то десять ударов сердца. Еще один бросился бежать, но, не успев сделать и пары шагов, рухнул навзничь со штыком, торчащем из спины. Одноглазый прижал его к полу, вырвал клинок и одним ударом прервал поток запоздалой мольбы о пощаде. Слишком поздно.

Их подельники столпились во дворе и не спешили соваться в дом, откуда доносились страшные, захлебывающиеся крики. Все затихло, а они все ждали, окликивая мертвецов по именам.

Когда он вышел к ним, двое попятились. Еще парочка, обгоняя свои тени, пустилась наутек при виде того, как из темноты вылезает здоровенная, горбатая глыба, поблескивающая металлом. Забрызганная кровью, злая и страшная, как сам Сеншес, она шагала на них, сверкая острой сталью. И лишь один, дюжий бородатый боров, с воинственным рыком замахнулся на врага бердышом. Одноглазый ушел в сторону, разминувшись с разящим обухом, но не остановился — поднырнул медлительному мародеру под руку и сунул локоть стали под ребро. Тот крякнул и скривился, а штык уже выходил из него, щедро пуская алую кровушку. Подскачивший сбоку мародер думал огреть одноглазого дубинкой, но свалился от незатейливого тычка в лицо. Не успел он подняться, как и ему вспороли брюхо.

Последний оставшийся дурень дергался, сопел и стонал от страшной боли в руке, которую ему прокусила разозленная кобыла. В отчаянии он силился обнажить двуручный меч у ее седла, но тот не давался, словно приросший к родным ножнам. Череп качался на седле как маятник, осыпая недотепу последними словами и призывая кобылу куснуть его за яйца.

— Что, силенок не хватает? — ухмыльнулся одноглазый, не спеша вмешиваться.

Лошадь изловчилась и изо всех сил сомкнула зубы на предплечье мародера. Тот завопил, упал на колени и в отчаянии принялся отдирать лошадиную морду от своей израненной руки. Кобыла только выгнула спину и сильнее сжала челюсти, рассчитывая вырвать кусок мяса посочнее. Мародер истошно выл, упирался, взрыхляя землю сапогами, пытался попасть кулаком ей по морде. Все без толку.

— Дай помогу, — отозвался одноглазый, поднял с земли бердыш и разнял их одним ударом.

Мародер кубарем покатился по земле, а его отрубленная по локоть рука осталась в зубах кобылы. Та встряхнула мордой раз-другой, довольно всхрапнула и отбросила руку, слово гнилое яблоко.

— Не благодари, — похлопал ладонями одноглазый и вернулся в хату.

Мальчишку он нашел забившимся в угол. В трясущихся руках он держал мясницкий нож, острие которого еще недавно готовилось рассечь ему сонную артерию. Глаза его были широко раскрыты.

И тут одноглазый узнал этот взгляд. Смерть. Он видел ее в зеркале.

Глава 2

После недолгих церемоний они завернули Маришку в плащ. Как ни жаль одноглазому было с ним расставаться, ничего лучше под рукой не нашлось. Этот потрепанный кусок ткани отходил с ним не одну сотню лиг, побывал во множестве переделок, а теперь готовился подарить покой незнакомой особе. Могилу устроили подальше от селения — в глубине неприметной рощицы, куда редко проникал солнечный свет и где бедняжку едва ли найдут любители полакомиться свежей мертвечиной.

— Погоди… — остановил мальчик одноглазого, уже готового забросать яму землей, соскочил вниз и отвернул полу плаща.

Прекрасная мишень! — не замолкал Щелкун. От греха подальше одноглазый сунул его в сумку, но и оттуда черепушка голосила, как заведенная. — Просто ударь пацана лопатой и наскоро забросай трупы землей. Этим все и кончится. Неужели ты хочешь взять его с собой?.. Зачем? Тебе чего меня одного мало? Так заведи себе собаку!

Проказа! — сплюнул одноглазый. От его неуемной болтовни уже пухла голова, да и еще этот парень, от одного вида которого хотелось провалиться под землю. Он до последнего не желал верить, что этот мальчик — умело расставленная для него ловушка.

— Прощаться надо было раньше, — проворчал одноглазый, вонзил лопату в землю и выпрямился — насколько ему было позволено природой. Чума! — вновь скривился он, пытаясь унять резкую боль в пояснице. Там что-то основательно хрустнуло, стало только хуже…

Старый уж, — хихикнул его спутник из сумки. — Седина в бороду — бес в ребро!

Сложно было припомнить, сколько дней он скакал без передыху, без нормального сна, не снимая доспехов, почти загнав свою лошаденку на тот свет. Один Спаситель ведает, да сама кобыла, которая понуро щипала травку неподалеку.

Смог забрал весь пейзаж насколько хватало глаз — повсюду горели деревни, а с ними занимались леса. И как под таким покрывалом углядишь, в какую сторону направился Гон? Тупик. Тупик, как он есть. Столько ночей потрачено зря.

Тучи по-прежнему низко висели над иглами деревьев и не отдавали земле ни капли. Казалось, еще чуть-чуть и эта серая масса коснется шпиля сгоревшего храма и оглушительно лопнет, щедро обдав окрестности вожделенной влагой и гремучими молниями. Где-то вдалеке прокатились раскаты, поднялся ветер, зашелестела трава.

Надо было быстрее кончать с этим делом и поторапливаться. Если поймать упряжку за хвост ему не удастся, то стоило хотя бы осмотреть окрестный лес, куда уводила длинная цепочка из сотен следов, пропадающих глубоко в чаще. Возможно кто-то из выживших и сможет подсказать ему, куда полетела ведьмина упряжка…

У крестьян Пхеи всегда был богатый опыт общения с местными князьями, прятаться в лесах для них дело привычное. Старый князь сменяется наследником, охочим до боевых подвигов, и не пройдет и десятка лет, как старые распри между княжествами разгорятся с новой силой. Не успеет крестьянин восстановить хату после последней сечи, как снова на дороге виднеются стяги одной из воюющих армий. А значит, пора пускаться под защиту родных крон.

Тут из могилы показалась растрепанная мальчишечья шевелюра. В кулачке парнишка сжимал шнурок с какой-то безделушкой на конце, другой рукой он смазывал вновь проступившие слезы.

Еще один шанс, — шептал Щелкун. — Пока он не видит… Так и быть, прощу тебе этот грех, сын мой. Он станет ангелочком с крылышками и маленькой пипкой. Будет играть в стекляшки на коленях Спасителя! Выкладывать ими слово — “мудак”.

— Как там, говоришь, ее звали?.. — отогнав постыдную мысль, подал ему руку одноглазый. Зараза, зачем он и вправду продолжает никому не нужный диалог? Еще пока они везли умершую в лес, не раз и не два он спрашивал себя, почему? Послушался бы Щелкуна хоть раз в жизни, и раскроил бы мальчишке череп. Еще один грех к коллекции — одним больше, одним меньше. Лопата так и жгла ему пальцы.

— Маришка… — выдавил мальчуган и крякнул, вылезая из могилы. — Я обещал защищать ее. Жениху ее обещал и… Вот.

— Это что же сестра твоя что ли?

— Ага.

Подавив в себе всю рассудительность, он вбил острие лопаты не мальчишке в лоб, а в горку земли. Закапывать могилу было куда легче, чем ковырять эту грубую, заросшую корнями почву.

Набросав небольшой холмик, одноглазый бросил лопату. Да пошло оно все.

— Проказа… — выдохнул он, разминая позвонки, но не успел он сделать и пару шагов к лошади, как едва не упал — головокружение накрыло его, чуть не прихлопнув о землю.

Эй! Ты не помри у меня тут! Слышишь?

Ругаясь, он все же смог добраться до стремени и сделать неуклюжую попытку сунуть туда ногу, но так и остался стоять, навалившись на седло. Силы на то, чтобы забраться кобыле на спину, куда-то испарились.

Он не помнил, приходилось ли ему выматываться сильнее. Наверное, никогда.

Кобыла понимающе заржала — она тоже была на последнем издыхании.

Вот она глупость. Во всей красе. Правду говорят — мудрость приходит рука об руку со старостью. Но чаще всего старость приходит одна.

Мысленно послав его к Сеншесу, одноглазый сделал усилие. И рухнул в траву пластом. Ловушка захлопнулась.

— Дяденька, тебе плохо!

Не стой столбом, дурак! Сделай что-нибудь! Плесни ему в лицо водой! У тебя же в том колодце было много воды, ну и где она вся? Эй, не вздумай тут у меня умирать, слышишь! Тебе еще стольких нужно убить!

— Без тебя знаю… — отмахнулся одноглазый не в силах противиться нахлынувшей усталости. Откинул голову и прикрыл уставший глаз. Короткая передышка не помешает… А потом…

А потом он может не проснуться.

* * *

…разбудил его запах мертвечины.

Он дернулся и открыл глаза — и без того мрачную рощу затопила непроницаемая тьма. Лишь местами ее разгонял скупой свет, ручейком льющийся с неба. В этом потустороннем сиянии гуляли тени, раздавались голоса и выл ветер, пронизывающий до костей.

— Гвин…

Он хотел подняться, но боль помешала ему — тело сковала железная колючка.

— Гвин… — шептали бескровные губы.

Она появилась так тихо и внезапно, что казалась призраком. Ее стройные ноги ступали по траве так мягко и плавно, словно их хозяйка была невесомой. С каждым ее шагом смрад все усиливался, а зубья вгрызались в мясо, словно пила, лишая его разума и превращая в животное, которое просто хочет жить.

Когда луч света коснулся ее кожи, обнажилась и чудовищная рана, пересекавшая ей грудь с животом — от шеи до пупка.

Он затрепетал от одного вида этой черной отметины. Он знал, кто оставил эту рану.

— Гвин… ведь это сделал ты, — раскрылись ее губы в страшном оскале. — И сделаешь еще много-много раз.

Теперь смрад стал непереносим, а зубья пилили и пилили его несчастную плоть.

Он не хотел этого, но рука сама потянулась к рукояти гигантского меча. Пальцы сомкнулись и потащили его из проклятых ножен. Меч не сопротивлялся.

Она подошла вплотную — ее зубы сомкнулись на его кричащих губах, а меч все глубже и глубже вонзался ей в грудь…

* * *

Он проснулся, дрожа словно в горячке — все в той же роще, у того же дерева, но никакого небесного света не было и в помине. Как и колючки. Как и ее.

Тьма стояла стеной, мрак разгонял лишь дрожащий свет от костра. Спасенный им мальчуган сидел перед горящими поленьями и помешивал в котелке что-то вкусное. Закипало.

— Проснулся?

— Что?.. — одноглазый помотал головой, силясь сбросить печать кошмарного сна. Боясь услышать тяжелые шаги из темноты. В голове все шумело, тело ломило так, что любое движение тут же отзывалось в каждой косточке.

Уже ночь? Отключился, стоило только прилечь…

— Я спал?..

— Почти сразу вырубился. Уж и сильно ты умотался, дяденька!

— Да уж… — нахмурился одноглазый и потер затекшую шею. Он впустую проспал целый день, бестолочь, словно и нет у него за спиной плаща из забот. Теперь лишь Сеншес ведает, в какую сторону направила свои метла ведьмина упряжка. Значит, эта бешенная скачка пропала зря, и ему снова придется искать иголку в луже с дерьмом.

Вдобавок он и пальцем пошевелить не может, чтобы не скривиться от боли. Прекрасно. К тому же, мальчишка все еще жив. И он тоже.

Чума, Проказа, Тиф и прочие Сеншесовы жены. Ловушки не было?.. Он слишком хорошо знал ведьмино коварство, чтобы просто так отбросить эту мысль. Но вот он сидит у костра — целый и невредимый, пусть и помятый, как старый бурдюк.

— Я накормил твою кобылу и чуть ослабил ей подпругу, — глянул на него из-под непослушной челки мальчуган, облизывая ложку. — Но вот распрягать не решился.

— Зря, — устало ухмыльнулся одноглазый и сощурился в ту сторону, где действительно угадывались черты его скакуньи. Тоже живой, пусть и страшно вымотанной. Щелкун все еще лежал в сумке и помалкивал. Они были далеко от деревни, и здесь магия вся вышла — слава святым и смелым.

— Красотка очень не любит, когда ее боятся.

— Ух, и злющая она! Ты ей походу спуску не давал.

— Как тебя звать-то?

— Игриш, но ты можешь звать меня Гриш, если хочешь. Это я должен тебя благодарить. Если бы не ты… даже подумать страшно.

— Ты просидел там всю ночь?

— Похоже на то… — поджал губы паренек. — Думал, что еще чуть-чуть и точно душа выскочит — так холодно было. Все надеялся, что кто-нибудь из солдат все-таки вспомнит обо мне и сжалится. Но нет. И как я не простыл…

— Что они забыли в вашей деревне? — спросил одноглазый, подсаживаясь поближе к огню. Глупый вопрос — сам же видел мертвых вояк, которых смерть застала со спущенными портками. Отчего-то глаз у них не было.

— Пришли на постой, — горько ухмыльнулся Гриш. — Ну, как они это называют. Маришку долго мучили и бросили в колодец, когда натешились. Я пытался ее вытащить, но она уже была… — он хлюпнул носом. — Наверное, сильно ударилась, когда падала, и наглоталась воды. Потом и я отправился вслед за ней. Мне повезло больше.

— Это как сказать, — хмыкнул одноглазый. — А дальше?

— Дальше? Ничего, — пожал мальчик плечами. — Я сидел внизу и держал Маришку — не хотел, чтобы она потерялась. Приходилось слушать, как «веселятся» наверху. А потом… Не знаю, но произошло что-то еще. Что-то нехорошее. Запели рога, начали кричать и кричали долго. А потом все оборвалось в один момент, и начался пожар.

— Иными словами — к ним наведался Дикий Гон.

— Шутишь?..

— Если бы, — сплюнул одноглазый в костер. — Полчища ведьм всегда летят в места, где бушует война. Поля битв и разоренные селения их вотчина. Смерть и огонь везде, а сильные мира сего слишком заняты войной и грабежом, чтобы обращать внимание на тылы. Никто не помешает ведьмам забрать любого, чтобы бросить в пасть к своим темным божкам. Или набрать послушников — оставшиеся без крова крестьяне сами слетаются к ним, как мотыльки на огонь.

— Наши из храма, про которых ты спрашивал… Думаешь их забрали!?

— Кто знает… Возможно, им удалось сбежать и укрыться в лесу. В храме все вверх дном, море крови и запах… гнили, — одноглазый снова сплюнул. — Хорошо бы порыскать и поискать выживших, но думаю скоро они сами найдут нас. После заката бегать по лесу — гиблое дело. Знаешь, что находится там, дальше?

— Болота, — поежился мальчик. — Если зайти совсем далеко.

— А что на болотах?

— Об этом только деды знали. Но мы туда не ходим. Гиблое место.

— Ведьмы любят глухие и гиблые места. Иногда там можно откопать… всякое. Древние курганы, массовые захоронения — много подарков досталось людям еще со времен Эпохи цветов.

— …и откуда ты все это знаешь?

— Мне положено об этом знать. Я иду у ведьм по пятам.

Мальчик сглотнул:

— Ты опричник?! — задал он вопрос, от которого его пробила дрожь. Бедный мальчик. Шустрика при седле не заметил бы только слепой. Вон он — устало покачивался у бока его кобылки и прорезал тьму пустыми глазами.

— Да, — не стал врать одноглазый. — И, похоже, я сбился со следа. Теперь едва ли смогу нагнать ведьм, когда они соберутся на шабаш.

Он осекся и бросил взгляд в сторону могилы. На ее месте высился целый холм полевых цветов.