Книга пятая Команда кошмара

— И как часто вы встречаете готовых к немедленному отпиливанию конечностей людей?

— Тоже верно.

Впрочем, «часы» мне понравились, очень. Мало того, что они показывали время, так еще и обладали встроенным компасом, пятью видами сигналов тревоги, возможностью качественной записи и воспроизведения голоса… ну и основная фишка, ради которой их сделали неснимаемыми, тоже имела место быть. В общем, отличная вещь!

— Товарищ майор просила передать, что если потеряете — убьет, — корректно заявил мне новый член команды.

— Ежу понятно, — свалил на шипастого грызуна я понимание ситуации, а затем не менее корректно спросил, потрясая рукой с надетыми часами, — Значит…

— Значит «да». И очень скоро. В любое время. И у меня есть ряд дополнительных инструкций на подобный случай, Виктор Анатольевич. Обязательных к исполнению.

…не было печали.

Витя молод, горяч и упрям. Ему, как и бешеной собаке, семь верст не крюк. Но то, что можно дома — нельзя в гостях. Дома ты и Система одно целое, а вот в гостях — нет. Поэтому играть надо тоньше, играть нужно без разбрызгивания неприятеля по стенам.

В общем, я завел нашего нового члена отряда недоубийц в гости к уже послушной кушающей кашу и слегка дергающейся Треске, туда же призвал одного блондина и оба его спутника по жизни (спутниц, но они же вокруг Паши летают!), после чего велел дружить, укреплять взаимоотношения, наводить мосты и сочинять регламент, а сам, взяв ноги в руки, ломанулся с Глазом и Акридой давать интервью.

Пока ехали к местному телецентру, проинструктировал подопечных самым простым образом, объяснив, что от них не требуется ничего, кроме как быть максимально адекватными и не подавать никаких тревожных сигналов обществу, как бы характер не требовал. Мол, если вы подписались на дело, планируя всё-таки жить с нормальными людьми, то хотя бы покажите, что умеете ими притворяться, большего и не надо.

Дурная парочка, имевшая совсем недавно инцидент в лесу, из-за которого я поручил сестрам приглядывать за обоими, лишь кивала с надутым и обиженным видом. Мол, как так! Ты сомневаешься в нашей нормальности⁈

Еще как сомневаюсь!

И не зря!

Шесть раз пришлось переснимать это проклятое интервью! На любой вопрос миленькой женщины лет двадцати четырех с веселыми кудряшками, у этой парочки включался какой-то отмороженный режим обвинения всего и вся с привлечением максимального внимания к своим нуждам и прошлому. В первую же съёмку чуть до драки не дошло, причем поводом для ссоры служило перебивание друг друга в попытках дорваться до микрофона, выкладывались эти… просто на «ура». А вот когда эти два психа поняли, что это не прямой эфир, так чуть не сожрали там всех в студии!

А дальше? Что дальше, если эти двое, как-то нашедшие общий язык в лесу, теперь его со свистом растеряли, уже пересравшись между собой?

Девочка страдала, операторы страдали, руководящий этим делом мужик хватался за голову, клянясь, что он кассеты прямо тут будет рвать, прямо зубами, но чтоб никто не узнал, что такое вообще существует. Конюхов визжал как резаный, требуя телефон и номера разных значимых товарищей в Москве, Сумарокова презрительно цедила, на чем она вертела этих самых товарищей и грозилась письмами. Коллективными. На самый верх.

— Да вы офонарели, — потрясенно сказал я, уволочив обоих скандалистов в комнату отдыха, — Вы что, мать вашу, устроили?

— Руки, Изотов! Убрал немедленно! — дёргалась в моей хватке писательница.

— Отпусти-те! — пыхтел нежно взятый мной за шею художник, — Это не ваше дело!

— Вы оба, с ног до головы, моё дело! — встряхнув обоих, я позволил им устроиться на диване, — А теперь, еще раз — что за парад говнометания вы учудили⁈

— Вы что, собираетесь совать нос в каждый аспект нашей жизни? — Сумарокова продолжала держать оборону, — Обойдетесь, юноша!

— Даже так? — вздёрнутой брови под маской не было видно, но тоном я передал достаточно, — Тогда мы с вами слегка изменим правила игры. У вас у обоих есть кое-что, невероятно для вас важное, но совершенно ненужное мне. Я могу это сломать, полностью уничтожить. А затем мы продолжим разговор. Чтобы вы не гадали — я говорил про указательные пальцы ваших правых рук. А еще я могу снять маску…

— Вы не посмеете! Не посмеете! — Конюхов умудрился взять новую высоту в визге.

— Это очень ошибочное предположение…

Калечить их я не хотел, а хотел вывести на чистую воду. Что, в итоге, получилось без всякого труда, потому как угрозу я воистину нашёл страшную что для одного, что для второй. В общем, без лишних слов, эти два деятеля искусства собирались соскочить с операции при помощи скандала — привлечь внимание общественности к чему-то мутному, происходящему с их, народом, любимыми артистами, засветиться посильнее, стать неудобными для дальнейшего хода операции. А там, глядишь, получится вывернуться в чистую жизнь, что куда лучше, чем участвовать в ликвидации особо опасных преступников.

Таким макаром эти двое и помирились там в лесу, договорившись действовать совместно на интервью, о котором знали заранее. Но они не знали, что это будет не прямой эфир…

— Идиоты, — характеризовал я обоих, отворачиваясь к двери, — Тупые, самодовольные, ограниченные, бесполезные идиоты. Вы не способны адекватно воспринимать окружающих, не способны договориться между собой, не понимаете даже, на что подписались и с кем договорились.

— Щенок, да как ты смеешь! Я известна на весь ми…

Конюхов только всхлипнуть успел. Ну да, знаю, я очень красивый. Буквально дыхание перехватывает, когда видишь в первый раз.

— У меня нет ни времени, ни сил, ни желания возиться с вами двумя, — проговорил обернувшийся я, держа в руках свою полумаску, — Теперь вы оба на испытательном сроке длиной ровно в две недели. Больше нельзя, я попросту не сумею обратить эффект своего милого личика. Шаг влево, шаг вправо… считаю за побег, прыжок на месте — за попытку улететь. А теперь встали, вытерли сопли, и пошли давать нормальное человеческое интервью.

…и вот после этого мы еще целых четыре раза переснимали это проклятое интервью. Перед последней, наконец-то успешной попыткой, писательница попыталась меня убить, вызвав в комнате отдыха из небытия всех четверых своих полупрозрачных «героев», но кратковременный переход в туман и поднятие самой Акриды за шею в воздух моментально остудили пыл её помощников. Это её, в принципе, и подломило. Дальше всё пошло как по маслу, потому как Конюхов был готов изначально.

— А еще вы оба теперь будете нормально питаться и заниматься полезными упражнениями, — злорадно заявил я, загоняя обоих придурков в машину, — В ином случае я не гарантирую, что вы будете физически способны снять моё воздействие. Для этого придётся много двигаться. Очень много.

— Проклятый рабовладелец… — жалобно всхлипнула расклеившаяся писательница, раскидываясь по заднему сиденью в позе умирающей лебеди. Скорчившийся Глаз, которого била мелкая дрожь, ей не мешал.

— Я очень рад, что у вас хватило мозгов вообще понять, что я сделал и что вас теперь ждет, если будете маяться дурью, — чистосердечно ответил я.

Вообще, очень сложная штука эта ваша мотивация в стране развитого советского социализма. К примеру, Вася работает дворником и получает 80 рублей. Петрович слесарем и получает 120. Евгений Егорыч научным сотрудником и имеет 200, а также ответственность, отчетность, авторитет и положение в научном обществе. Но если человек платит три-четыре рубля коммуналки и ему одному, в принципе, вполне комфортно живется на 60 рублей (именно одному, не семье), то мы имеем картину, в которой Евгений Егорыч может запросто уйти в дворники. Или в слесари. Ты его просто не остановишь, не задержишь, не уговоришь. Нечем.

Что в итоге? Людей невозможно мотивировать, когда это надо. Будь у того же Петровича ипотека, семья, кредиты — то от него можно было бы ожидать трудового подвига, когда это надо. Его можно было бы как мотивировать, так и удержать без применения такой ненадежной и зыбкой субстанции как идеология. Да и она скоро начнет постепенно помирать. Я точно знаю, что делает Интернет с обществом. А он грядёт, это уже не остановить. В итоге большая часть амбициозных, умных, проницательных «Егорычей» получит возможность увидеть и понять, как живут другие люди. Насколько их оплата адекватна их труду. Поймут и средние «Петровичи», уйдя в другие отрасли, а вот «Васи» станут новым идеалом между «объём труда» и «полученное вознаграждение».

Мотивация в капитализме дает куда меньше осечек. Не являюсь сторонником чего бы то ни было, просто кручу баранку, потею и чувствую себя отвратительно, загнув двоих людей в ту позу, в которой они мне нужны. Хорошо хоть сам на интервью отделался лишь малой кровью, рассказав о житье-бытье студента в Стакомске, но это было предусмотрено. Для Первого канала нормальную программу мы будем откатывать в Твери…

Так и поехали с этими мыслями дальше, под обиженное бубнение двух изнасилованных в самолюбие персонажей.

…брали меня грамотно. Один гаишник, высунувшийся из-за автобуса, махнул полосатой палкой, я остановился, вышел с документами, а затем очень ловко был пойман в наброшенный сзади двумя одетыми в гражданское людьми КАПНИМ. Прямо прекрасно исполнено, ничего не могу сказать. Вот подхожу, вот у «гаишной» шахи стоит сам милиционер и пара скорбно ворчащих типов, а вот они, пользуясь моментом, выдёргивают с заднего сиденья активированный костюм, очень даже опытно защелкивая его у меня на запястьях. Я даже клювом клацнуть не успел, как эти два товарища уже защелкнули замки экзоскелета на поясе и на ногах.

— Мужики, вы ох*ели? — спокойно спросил я, не делая попыток убить окружающих, — Я сержант КГБ, при исполнении…

На этом моменте мне попытались оформить в лицо. Опять-таки молча и профессионально. Лицо я убрал, но от ответных действий воздержался, и правильно сделал — из автобуса высыпало аж восемь омоновцев, вооруженных до зубов и серьезных как бобры на переправе, тут же принявшихся меня затаскивать внутрь, как самого дорогого гостя. Сопротивляться я не собирался, но комментировать насколько все «ох*ели» вокруг — комментировал. Негромко и внушительно.

Аносов именно об этом и предупреждал, как и выдал несколько директив. Одной из них был такой момент, что вот именно эта группа отважных воинов Великого Новгорода, везущих меня в дали дальние, совершенно ни в чем не виновата, приказ есть приказ. Следовательно, нужно сидеть и не жужжать, пока передо мной не появится тот, кто происходящее и устроил. Так что пока едем, делая морду возмущенную и пылающую острым желанием прекратить беспредел законными методами. И косимся встревоженно на сидящего в автобусе мужика, обложенного аппаратурой, с наведенными на меня тарелками глушилок.

Воровали меня быстро и профессионально. Спустя час с лишним езды с явным превышением скорости, маски-шоу убыли по своим омоновским делам, а их место заняли другие вооруженные личности, некультурно наставившие на меня автоматы все как один. Издав несколько возмущенных предложений, я поелозил на месте, а затем затих, скорчив еще более испуганную рожу. Никого это не впечатлило, так что продолжил любоваться мушками на калашах.

Мы ехали на маленький военный аэродромчик.

Командир похитителей оказался мандражирующим плотным мужиком в летах, чуть ли не приплясывающим у своей «волги». Приемная комиссия из десятка мужиков возле старого-доброго АН-12, дожидавшегося меня на взлетной полосе, тоже вела себя нервно. Тем не менее, меня в первую очередь потащили именно к нервничающему субъекту. Тут уже моя терпелка дала сбой, заставляя активировать особый протокол стакомовских «часов».

— Что ж вы, Никодим Юрьевич, так обосрались? — негромко и ласково спросил я раскрывшего рот человека под щелчки замков отключающегося КАПНИМ-а, — У нас теперь к вам появились вопросы…

А затем я начал убивать. Быстро, грязно, моментально сменяя формы с туманной на телесную. Нанося удары, разрывающие солдат на части, либо швыряя их самих в ближайшую доступную цель. Последнее стало чистой воды позерством, но мне очень захотелось увидеть, что может быть с самолетом, если в него бросить человеческое тело. Больное любопытство, да. На всех, за исключением упомянутого Никодима Юрьевича Головицына, генерала-лейтенанта и просто нехорошего человека. Он, в отличие от остальных, бывших простыми (московскими) исполнителями, кое-что знал.

— Кому вы собирались меня передать? — спросил я мертвенно-бледного мужика, удерживая болезного за горло. Надо же, крепкий, упитанный, полтинник недавно стукнул. Жил бы да жил еще лет тридцать-сорок. Дача наверняка есть. Но нет, захотелось большего.

— Ты… — засипел человек, не отрывая полного ужаса взгляда от моего лица. Видимо, тоже был в курсе этой милой фишки Симулянта, уже поняв, что ему каюк. Долгий, болезненный и мучительный.

— Я-я. Колитесь, тогда быстро убью. У меня приказ зачистить вас всех. Имя, Никодим Юрьевич, имя. Меня люди ждут. Василевскому? Горошину? Стохановской?

Неправильно я допросы веду. Лишенный надежды человек склонен вредничать. Или правильно, сразу-то всё узнавать неинтересно. Всё-таки, сегодня был очень непростой день…

Спустя пятнадцать минут, получив и перепроверив ответ, я перепроверил его еще раз, погрузив слегка поломанного генерала в свой туман. Закончив «обработку», отошел одеться, и, подняв с асфальта часы, прожал на них комбинацию боковых клавиш, внятно доложив:

— Все трое, они договорились действовать вместе. Забирайте генерала, он готов. Я вам еще пилотов оставлю, не знаю, что с ними делать. Отбой.

Всё, теперь можно идти вязать засевших в самолете орлов, а потом валить до дому до хаты. Только КАПНИМ сопру. Он мне понадобится с такой жизнью. И «волгу» сопру. Не лететь же мне назад своим ходом? Стоп, а карты города тут нигде нет? Я ж понятия не имею, как возвращаться назад…

Глава 11

Побег от снайпера

Чего я точно не предполагал в этой своей бурной жизни — что окажусь на чаепитии среди аристократов. Все эти помешивания чая без дзыньканья ложечкой о стенки, разговоры о погоде, сложная мимика, легкие движения…

— Так, прекращаем фарс, — моя пролетарская терпелка показала дно куда быстрее чашки, — Итак, что вы можете? Умеете? Как общаетесь между собой? На какие расстояния? Можете ли делать это м…

— Молодой человек! Простите, не стал запоминать вашего имени… — тут же вскинулся фантом, выглядящий как лощеный донельзя испанский юноша, — Вы задаете совершенно неуместные вопросы! Бестактные! Грубые! Совершенно не соответствующие вашему статусу! Извольте сохранять тишину, не мешайте нам пить чай!

Каким образом фантомы реально пили чай — я не понимал.

— Вы лишь осколки воображения психически нездоровой женщины, — скривился я, — Беспомощной и обреченной. Либо вы сотрудничаете, либо я отправляю её в психушку. Может быть, вы будете пить чай все две недели, что ей остались…

— Да как ты смеешь! — с этим криком меня попытались взять за горло, но в результате взял я. Не самого фантома, запросто теряющего плотность при желании, а его владелицу, бледную и запыхавшуюся, которую я затащил к себе после утренней пробежки. Остальная троица моих «собеседников» тоже вскочила на ноги с воинственным видом.

Начинает утомлять. Сколько раз я эту дуру уже таким образом хватаю? А что можно сделать, раз горло — самое узкое место человека, за которое удобно хвататься одной рукой?

— Объясняю для придурков, — голый я, переместившийся туманной трансформацией, поболтал хрипящей и хватающей воздух руками Акридой, — Я настолько же неуязвим, как и вы. Даже еще круче. Поэтому, либо вы беретесь за разум, либо…

У Раисы Джумберовны был секрет, который она тщательнейшим образом скрывала. Только вот скрыть его от призрака и лучшего в мире специалиста по психологии неосапиантов она не смогла. Юлька, получив от меня доступ к делу Сумароковой, просидела полтора часа на телефоне, консультируясь с Кладышевой, а потом пришла ко мне с довольным видом и неожиданными новостями.

— Вы, Акрида, уже давно не можете писать, — вздохнув, обратился я к испуганной женщине, зажимающейся в кресле, после того как я её отпустил, — Более того, вы никогда и не умели. Вся ваша жизнь, все её достижения, все эти миллионные тиражи — заслуга исключительно Изекииля Ла Франжа. Вашего первого фантома. Именно вместе с ним вы создали остальных авторов-героев — Катерину Превознесенскую, Лили Кордову, Майкла Люминуса. Всех четверых. Но больше этой четверки ваш мозг не тянет, это предел способности, а значит — вы больше не пишете. Пытались, да, затем, отчаявшись, просто делали вид, затем поверили в него…

— Откуда ты знаешь⁈ — вполне закономерный вопрос, но вырвавшийся совершенно синхронно из пяти глоток, одной живой и четырех фантомных.

— От верблюда, — буркнул я, — Вы что, себя самыми умными считали? Так это вы только в палате такие… если, конечно, сидели в одиночке.

Всё, враг был сломлен, разбит и раздавлен, наглухо. Эмоциональная сфера у нашей многополюсной авторши едина на всю её шизофрению, так что все пятеро сейчас испытывали одинаковый разрыв шаблона от гнетущей правды жизни. Или прозы, как правильно?

— Надеюсь, теперь мы с вами всё прояснили? — устало вздохнул я, обещая себе, что вот любой, абсолютно любой выбрык от Акриды — и я просто оторву ей голову. А потом скажу Окалине… что-нибудь хорошее. Сил уже никаких нет. Вон башкиру отдал готового на всё Конюхова, и они с этим засранцем буквально сразу нашли общий язык. Теперь Слон обучает Глаза ориентировке на местности, а я всё еще вожусь с этой… психованной клушей.

Ну, кажется, всё. Что сама Раиса Джумберовна сейчас ревела самым некрасивым образом, что её четыре осколка личности. Мда, зрелище заливающегося соплями и слезами аристократа — это такое себе.

Я закурил, дожидаясь, пока это всё стадо придёт в себя.

Спустя почти три часа, когда собирался отпраздновать тяжелую победу пивом, пришлось менять планы — новгородские комсомолки похитили Салиновского, которому я приказал бдить и не пущать. В результате, сидящая в приёмной боевая тетка никого не пустила, как бы слёзно не умоляли её девушки, а вот тощий и смазливый блондин, находящийся в пределах доступа, то есть в холле, такой протекцией не обладал.

— Как это — унесли?

— Ну как-как? — удивилась та самая тетка на мой оторопелый вопрос, — Взяли и унесли! Чего там нести-то?

Да твою ж налево! А если сейчас журналюги придут или вторая пачка комсомолок⁈ А если просто какие-нибудь наглые фанаты тетку пройдут? Ну Паша… ну погоди…

Искать пропажу долго не пришлось, воображения у похитительниц дальше «давайте его оттащим вооон туда, а потом как начнем расспрашивать!» не хватило. И слава яйцам, должен сказать. Во всяком случае, ничего более легкого, чем поиск табуна крепких девок, обступивших на солнышке свою блондинистую жертву, у меня давно не было.

…они ему еще и мороженое купили! И сами жрут!

— О, Витя! — щедро подлил огня под мой вскипающий чайник дико проштрафившийся блондин. Бабское окружение тут же раздалось передо мной, как море перед Борисом Моисеевы… а, нет, просто Моисеем. Хотя я б на месте моря и на первом варианте также поступил.

— Павел Иннокентьевич, — улыбнулся я подрагивающими губами, подходя к нему вплотную, — Вы почему пост покинули?

— Ну… — блондин заозирался, чуть ли не крича всем своим видом о том, какой он невиновный сидит тут, доедая явно не первый стаканчик пломбира (вафельный!!), — А что такое? Я же отсюда вход вижу!

— Очень за тебя рад, — хлопнул я его по плечу, — Прямо невероятно. Считай, у тебя сегодня отгул, ни в чем себе не отказывай.

И начал сваливать.

— Товарищ Изотов! — самая активная или сообразительная из девок успела очухаться от появления здоровяка в полумаске, — Куда же вы⁈ У нас к вам вопросы!

— Милые девушки! Да мне насрать на ваши вопросы! — по-доброму улыбнулся я, вновь оборачиваясь к этому кагалу и с удовлетворением наблюдая, как мало что понявший Паша закидывает себе в пасть остаток вафельного стаканчика с мороженным и подсыпанной мной крошкой лаврового листа.

Девки аж рты пораскрывали. Ну да, как жеж так, почти знаменитость и такое…

— Точно также, как и вам всем насрать на то, что люди, давшие в этом городе такой большой и хороший концерт, устали, — продолжил я, — Что они хотят отдохнуть. Что им завтра в шесть утра выезжать дальше, в Тверь. На автобусах. Вам на это плевать. Среди вас я не вижу даже журналистов, лишь толпу любопытных девчонок-вредительниц с избытком свободного времени. Ни совести, ни мозгов, только шило в жопе. Попробуете еще сунуться в гостиницу — закрою на пятнадцать суток. Всех. Всё понятно?

А теперь валим-валим-валим. Простой житейский опыт показывает, что после такой резкой отповеди в юных самках человека вскипает негодование, возмущение, желание срочно поделиться эмоциями и впечатлениями, ну, в общем, вот такое вот говно. Пусть между собой делятся, а заодно и с Пашей обсуждают, его как раз вставило…

Теперь остается подняться, зайти в комнату Салиновского, а потом, внезапно взяв по ничего не подозревающей фее в каждую руку, показать обеим узбечкам из окна этот большой прекрасный мир, в котором ярко светит солнце и сам Паша, яростно очаровывающий большой табун больших и крепких советских девиц. Феи будут орать и возмущаться, а я им буду лечить за то, что они буквально рискуют своими жопами за Пашу, а тот, сукин сын, безответственно покидает боевой пост и идёт трепаться с бабами.

— Ладно бы мы спали там или дрочили, — внушать я буду почти рычащим от злости Онахон и Охахон, — А вы себе представьте, что мы бы трупы по лестницам таскали, а, девочки? И что нам потом с полутора десятками дурёх этих делать? Свидетельниц? Ну-ка расскажите дяде Вите, как бы вы решали вот такую проблемочку? Расскажите, не бойтесь, ничего там с Пашей не сделают. Не сотрется он от такого количества. Проверено.

Феи ничего рассказывать не хотели, они хотели лететь за своим дурным обдолбанным мужиком, но этого я позволять им не собирался. Так мы и провожали взглядом уходящий вдаль табор, возглавляемый новым бараном с золотым руном.

— Витя! Какой же ты… бессовестный! — не вынесла одна из девчонок, всхлипнув от бессилия.

— Да ну? — потряс я зажатую в кулаке девушку, — А ну-ка подумай, что я должен был сделать с подчиненным, нарушившим мой приказ? За вами уже косяк есть. Так что соберите сопли в кулак и начните уже думать о том, где вы, кто вы и зачем вы. Понятно?

— Ты злой!

— Ты не хороший!

— Ыыыы…

— Так, что тут происходит⁈ — сквозь дверь влетела Палатенцо, имея вид заинтересованный и возмущенный. Хитрые феи просто не могли упустить такую возможность. Протянули вперед ручки и начали жалобно завывать «Ююююля!».

— Так, держи, — нашёлся я, сунув своей уже почти точно настоящей невесте обеих микроузбечек, — Держишь? Хорошо. Начинай утешать.

— Ч-что? — Юлька слегка выпала в осадок.

— Они сами расскажут, — махнул я рукой, ретируясь под жалостливые микроскопические стенания, — Будут пытаться удрать — током их, током!

В стенания добавился мат и угрозы. Ладно, хорошего понемножку, нужно бежать за Аносовым. Составим с ним протокол, привлечем сидящую внизу тетку свидетельницей, сделаю пару звонков… надо подложить соломки. А то вдруг у Паши получится со всеми? Ну, то есть со всей толпой?