Братья-разбойники

-- Дурак и есть! -- сердито сказал генерал. -- А куда камень из дыры летит?

Правда, куда? Мы даже удивились, что никто из нас об этом не подумал, и смутились.

-- Прямо в сад ко мне, -- мягко объяснил ксендз: -- прямо на парники и все стекла перебили, а если бы в это время я задумал поглядеть на рассаду...

-- Ну, и в голову бы камнем! -- окончил генерал и снова погрозился. -- Ишь, шельмецы!

Ксендз снисходительно покачал головою и внимательно поглядел на дыру в стене.

-- И без промаха вы это? -- спросил он, уже широко улыбаясь.

-- Сразу! -- ответил Петр.

-- Я тебе покажу сразу, -- сердито сказал генерал и тоже поглядел на дыру. -- А, ловко! -- вдруг воскликнул он. -- Ишь ты, поди, руки вывертели, пока обучились! Я вас ужо! -- он погрозил сыновьям палкой, взял ксендза под-руку и повел из сада, говоря: -- Больше уже этого не будет. Смею вас уверить и прошу...

-- Вот так фунт! -- воскликнул Григорий, когда они скрылись: -- вышла, значит, прицельная стрельба!

-- Без промаха! -- подхватил Петр и они оба расхохотались.

-- Будет теперь вам! -- сказал им сочувственно Довойно, а Прохоров всё еще дрожал от страха.

Братья расхохотались снова.

-- Нам от батьки? -- воскликнули они оба. -- Да, никогда! Он же понимает, что мы не хотели у попа стекла бить! Ну, давайте из ружья стрелять. В пузырек!

Действительно, от отца им ничего не было, хотя он заплатил ксендзу за разбитые стекла. За то в училище после письменного экзамена по алгебре, инспектор вошел в класс и сказал:

-- Трубины, Григорий и Петр, останетесь сегодня на два часа!

-- За что? -- спросил Григорий.

-- Чтобы у соседей стекол не били, -- объяснил инспектор.

Мы долго не могли понять, каким образом, узнал про это инспектор, но потом выяснилось, что ксендз шутя рассказал об этом своему товарищу, который преподавал у нас католикам Закон Божий, а тот счел нужным сообщить это инспектору.

Братья отсидели два часа; а десять дней спустя, отсиживали уже шесть часов, с угрозою исключения.

Дело вышло из-за собаки мирового судьи Грубе.

III.

Мирового судью Грубе все в городе знали, как знали жену его и его собаку. Сам он был высокий, сухой, с гладковыбритым лицом, прямой, как палка, старик; а жена у него была полная, почти круглая, женщина с широким, круглым лицом и двойным подбородком; кроме них, был еще пудель "Каро". Гладко-выстриженный до половины, вымытый до белизны снега, с султаном на хвосте, с голубыми бантами на голове, он всегда чинно выступал во время прогулки на своих тонких, стройных ногах, а сзади него двигался степенно сам Грубе, ведя под-руку свою жену. И шутники говорили: "Вот идет семейство господина мирового судьи!"

Действительно, пуделя этого они любили, как младшего члена семьи. Прислуга постилала ему постель, а по утрам умывала и причесывала; сама барыня пробовала, достаточно ли остыла его овсянка, а мытье и стрижка его представляли особую церемонию.

Стриженную шерсть жена Грубе собирала и в день рождения мужа дарила ему всегда носки и напульсники из этой шерсти.

Дом мирового судьи помещался рядом с домом, где жили Трубины, и они давно уже проделали в заборе сада лазейку и сдружились с этим пуделем.

Он прибегал в сад, они кормили его колбасой и сахаром и обучали разным штукам. Пудель этот нередко доставлял нам веселые минуты. Чему он ни выучился? Ходил на задних лапах, прыгал через наши спины, притворялся мертвым, и мы подолгу забавлялись

с ним, о чем и не подозревали почтенные Грубе и знала только их прислуга.

И вот, как-есть накануне экзамена по русскому к которому почти нечего было и готовиться, мы собрались в саду Трубина, заканчивая приготовления ко дню 11 мая. Я набивал римские свечи, Прохоров готовил мякоть и сортировал " звезды", Петр приготовлял станки для ракет, а Григорий на толстой, оберточной бумаге, натянутой на деревянную раму в форме арки, в качестве художника, расписывал транспарант. В руках у него были кисти, у ног, на земле, стояли горшочки с клеевой краскою. Григорий, действительно, рисовал недурно, и декорация должна была произвести эффект.

И вдруг среди нас с веселым лаем появился Каро. При блеске майского дня, он производил впечатление совершенного франта. Белая, как кипень, пушистая шерсть его закручивалась колечками и сверкала на груди и лопатках, в то время, как спина и ноги, гладко выстриженные, были нежно-розоватого цвета. На ногах у него внизу -- словно изящные гамаши из оставленной пушистой шерсти; на нервном розовом хвосте -- султан; морда, чисто выстриженная, украшалась усами и бровями, и он, с умными, ласковыми глазами, веселый, ловкий, был, действительно, прекрасивым псом.

Петр тотчас достал кусок колбасы, положил ему на нос и стал читать азбуку:

-- Аз, буки, веди, глагол, добро, есть! -- и только при этом слове Каро высоко подбросил кусок, словил его в рот и опять весело завилял хвостом.

-- Стойте, братцы! -- вдруг закричал Григорий: -- я из него сейчас страшнейшего зверя сделаю!

Мы заинтересовались.

-- А, ну! -- сказал Петр.

Григорий подманил Каро, посадил его на задние лапы, и обмакнул кисть в красную краску.

Прежде всего, -- страшная, разверстая пасть! -- объявил он, и от краев губ по выстриженным скулам изящного Каро провел до самых ушей полосы красной краской. И сразу получилось впечатление ужасного: словно этот громадный зев с кроваво-красными губами может раскрыться во всю величину головы.

-- Теперь сатанинские очи! -- и Григорий быстро обвел красной и синей красками вокруг глаз Каро.

И, наконец, пустим его в радугу и число зверийо! -- и, под общий хохот, он начертил на боках Каро роковое число 666, провел вдоль хребта зеленую полосу. по бокам пустил лучи красной, желтой и синей красками и отошел полюбоваться своим искусством.

А Каро сидел, моргая глазами, ласково всем улыбаясь и быстро, звучно хлопая хвостом по земле.

Но в какое он обратился страшилище, -- это трудно передать словами! Разрезанный до ушей кровавый рот и глаза в тройном разноцветном круге производили буквально впечатление ужаса, а пестрое, раскрашенное туловище приводило в недоумение.

Мы буквально покатывались от смеха, Григорий торжествовал, когда вдруг раздался звонкий крик служанки Грубе:

-- Каро! Каро! -- И чудовищный зверь бросился веселыми скачками на призывный клич. Вот он сверкнул своим размалеванным боком, вот он скрылся, и почти тотчас следом за этим раздался громкий, истерический визг, потом новые и новые крики, потом необъяснимый гам и шум.

Мы не на шутку испугались и бросились к забору. В одно мгновение мы влезли на крышу старой беседки, с которой можно было обозревать двор в доме мирового судьи,-- и сразу поняли, в чем дело.

В ожидании судебного разбирательства, истцы и ответчики, свидетели и зрители, обыкновенно, толкались на этом дворе, у высокой развесистой липы, под которой стояла скамья. Так, вероятно, было и в этот раз, когда внезапно появился разукрашенный Григорием Каро и привел всех в ужас.

Мы видели только, как две женщины, толкая друг друга и визжа, что было силы, оставили опустевший двор и скрылись за калиткой. Видели Каро, мелькнувшего в дом судьи, и услышали новые истерические крики, от которых в страхе скатились вниз.

Мы уже представляли себе, что испытала госпожа Трубе, когда в комнату вбежало и прямо кинулось на нее чудовище, и затем, что она испытала, вероятно, когда узнала в этом чудовище своего милого Каро, которого только что выстригли и вымыли.

Мы все испытали такое смущение от этой проделки, что, посоветовав Григорию как можно дальше запрятать свои краски и ото всего отрекаться, -- поспешили разойтись по домам.

Но отречься трудно было, когда служанка отлично знала, что Каро бывает в саду у генеральских детей, и даже знала лазейку, через которую он туда ходит.

История, действительно, получилась крупная. Жена Трубе, оказывается, два дня пролежала после этого в постели; несчастного Каро мыли в десяти водах, и всё-таки

он еще долго ходил в бледно-радужной окраске; служанке отказали от места, а сам Грубе был сперва в нашем училище у самого директора, потом у генерала -- и в результате, Петр и Григорий, после экзамена по русскому языку, просидели в массах по 6 часов, с угрозою исключения за следующую "историю преступного свойства", как выразился директор.

Братья-разбойники, -- назвал их инспектор, -- им надо было жить в XVI веке, а не теперь.

Генерал не отнесся к этой проделке своих "ребят" очень добродушно и только сказал им:

Вытолкают вас, балбесов, с волчьими паспортами, что-тогда с вами делать?

-- Не пропадем, -- весело отвечали братья.

На время ничего особого не случилось.

Именины генерала мы отпраздновали с полным великолепием, экзамены сдавали один за другим, и оставалось уже дней девять до полной свободы, -- когда началась новая история, в свое время взбудоражившая весь город.

IV.

В городе появились привидения.

На окраине у нас находилась конная площадь, когда-то служившая местом конной ярмарки, а теперь пустынная, пыльная, на которой изредка какой-нибудь из несчастных проезжих "артистов" устраивал балаган. Крупные антрепренеры располагались на центральной площади кафедрального собора.

Конная площадь одной стороной прилегала к длинной прямой улице, ведущей к вокзалу, а с трех других была огорожена домиками и домишками, в которых ютилось бедное еврейское население, преимущественно ремесленники, помещалась большая синагога и захудалая еврейская гостиница.

Здесь-то, в этой окраине, и объявились привидения. И не одно, а три, четыре и, редко, два.

По вечерам, особенно в субботу, из этих домиков и домишек выходили евреи на площадь подышать свежим воздухом. Старики садились у домов на ступеньки крылечек, на скамьи; тут же усаживались их жены; ребятишки весело носились по площади и валялись в её пыли, а молодежь, шушукаясь и смеясь, бродила по окраинам площади, иногда затевая бесшумную игру.

Спускался тихий, теплый, темный вечер; в небе загорались звезды, легкий ветер разносил аромат цветущих яблонь и вишен. На сердце становилось сладко, утихала печаль, отходили заботы. И далеко за полночь иногда засиживались здесь молодые евреи и еврейки, да и старые неохотно уходили в свои душные, грязные, переполненные людьми, комнаты.

И вот в эти-то тихие вечера стали появляться привидения.

Когда делалось совсем темно, вдруг со стороны улицы вырастали белые, длинные фигуры со светящимися зловещим блеском глазами и медленно надвигались на площадь.

С истерическими криками и визгами бежали в свои дома и домишки женщины, дети с воплями устремлялись домой, старики шептали молитвы и даже молодежь, вздрагивая и бледнея, торопилась скрыться.

Сначала в городе не верили этим рассказам, потом стали смеяться, -- но привидения появлялись то раз, то два раза в неделю и бедные евреи, едва наступали сумерки, забивались в свои лачуги и боялись выходить из дома.

Экзамены наши подходили к концу. Накануне последнего экзамена по Закону Божию мы по обыкновению собрались у Трубиных в саду и, ради такого случая, они приволокли самовар и устроили чаепитие в палатке.

Спустился вечер, темный, душный, полный весенней неги.

Прохоров вдруг сказал:

-- И вот в такое время выходят привидения!

-- Вздор, -- закричал Петр, -- мы их с Гришей решили на чистую воду вывести!

-- Как?

-- И очень просто, -- ответил Григорий; -- только мы решили это сделать после того, как переходные свидетельства получим, чтобы мы могли...

-- Молчи! -- остановил его Петр.

Он не окончил фразы и начал снова говорить:

-- И вот, если из вас кто хочет, милости просим! Завтра у нас экзамен, послезавтра -- совет, в субботу получаем свидетельства и в субботу же вечером охота на привидения! А?

-- А не страшно? -- спросил Прохоров.

Мы рассмеялись.

Вызвался я и Плаксин.

-- Только уговор: молчать! А то пойдет звон и до самих привидений дойдет. Тогда всё дело испорчено. Ты уж, Прохоров, помолчи!

-- Ну, тоже, стану я болтать! -- обидчиво отозвался Прохоров.

Всё-таки, собравшись на экзамен, мы сказали про план братьев Трубиных Довойно и еще одному товарищу, которые оба присоединились к нам.

Григорий и Петр, видимо, хлопотали за приготовлениями. Они достали длинные шесты и распилили их на палки в рост человека. Несколько раз они уходили на целый день; один раз к ним пришли два еврея и они долго шептались в палатке Григория.

Наконец, в субботу мы получили желанные свидетельства с надписью "переведен в УИ-й класс", и инспектор каждому из нас сказал напутствие, приглашая на занятия 17-го августа. До этого времени мы были свободны, как птицы. Большинство, в том числе я и Довойно, собирались уехать на другой же день: я -- на урок, он -- к родителям в имение.

Григорий подошел к нам и сказал:

-- Сегодня приходите в 7 часов и во всем черном: и фуражка и блуза.

-- На охоту! -- весело сказал Довойно.

Григорий вздернул плечами:

-- Может, и сражение будет!

Мы собрались в назначенное время.

Григорий торжественно стал перед нами и сказал: