Братья-разбойники

Зарин Андрей Ефимович

Братья-разбойники

А. Зарин

Братья-разбойники

Источник текста: А. Зарин - "Мой первый сюртук. Братья-разбойники. Неудачная охота"

Издание Д.П. Ефимова.

Типография Вильде, Москва, 1913 г.

Рисунки: А.А. Кучеренко.

OCR, spell check и перевод в современную орфографию: Портрет Дориана Грея читать онлайн

I.

Братья Трубины появились у нас в пятом классе после рождественских каникул, и сразу о них пошел говор и мы все оживились, а наше непосредственное начальство, видимо, было не особенно довольно таким приобретением. Это инспектор, в минуту крайнего раздражения дал им кличку "братьев-разбойников", и под этой кличкой мы долго вспоминали их, как живой пример неудержимой удали, потребности движения, размаха, что выливалось у них в форме таких проявлений, которые никак не могли понравиться нашему строгому начальству.

Разве возможно, чтобы ученик тащил свой ранец просто за ремень, а не нес бы его бережно и чинно за спиною по образцу пехотного солдата? Разве возможно, тем более, прийти в классы просто со связкою книжек подмышкой да еще в пальто внакидку? Или носить длинные волосы? Ходить по улицам в высоких сапогах?

А они всё это делали. Им замечали, их оставляли на один и на два часа, записывали в штрафной журнал, сбавляли отметки по поведению, а они словно не замечали этого.

Отец их вышел в отставку из военной службы с чином генерал-майора и переселился в наш город, а с ним и они были переведены в наше училище.

Я был в основном отделении, а они в параллельном, но в первый же день их появления во всех классах уже говорили о них. Прежде всего, заговорили об их силе, как о чем то необычайном.

К нам во время второй перемены забежал из их класса Прохоров, маленький, красный толстяк, и с одушевлением рассказывал:

-- Ну, братцы, и какие же они молодцы! Прямо силачи! Один ухватился пальцами за край подоконника и его шесть человек оторвать не могли, а другой -- четверых на себе носит.

Я познакомился с ними на другой день, на уроке Закона Божия. Они были погодки и очень похожи друг на друга. Только старший брат, Григорий, был повыше ростом, зато младший, Петр, был шире его в плечах и казался почти четырехугольным.

Силы они оказались, действительно, очень большой и охотно ее показывали. Брат Петр клал на верх указательного и безыменного пальцев два карандаша, прижимал их средним пальцем, ударял по колену и карандаши ломались. Брат Григорий ударом кулака разбил доску у парты. Петр пальцами раздавливал кусок мела, Григорий подымал учительский стол с двумя сидящими на нем учениками.

И мы прониклись к ним невольным почтением, особенно, когда узнали, что они и пловцы, и гребцы, и охотники, и гимнасты, и услышали об их приключениях и подвигах за то время, когда отец их командовал батальоном.

Учились они ни хорошо, ни плохо, а так -- со средним успехом.

Среди товарищей своего класса они почти сразу сделались верховодами, и скоро пятый параллельный класс стал резко выделяться среди остальных какой-то бесшабашной удалью, смелостью речей и манер и спокойной решимостью.

Раз случился пожар в еврейском квартале, и мы на другой день узнали, что 10 учеников из этого класса, под командою братьев Трубиных, принимали деятельное участие при тушении пожара, спасая и охраняя имущество погорельцев, помогая им выбираться из квартир, не отказываясь качать воду и ломать стену горящего дома.

По этому поводу директор заходил к ним в класс и произнес речь, в которой одобрил поведение добровольцев, а затем пригрозил карцером и исключением из училища за повторение подобного подвига, потому что: "вы готовитесь служить отечеству своими знаниями и духовными способностями и до совершеннолетия не имеете права самовольно рисковать жизнью".

А после уроков Трубины были позваны к директору отдельно и им замечено было, что они "смущают весь класс".

Трубины передали это товарищам, и Григорий смеясь прибавил:

-- А вы, дружки, не смущайтесь!

Но зимой мало было для них простора.

Зато, когда наступила весна, они развернулись во всю ширь и не только их класс, но и многие из других классов, а в том числе и я с Довойно, присоединились к ним, составив веселую и буйную компанию.

II.

Весна у нас бывала всегда ранняя, так что случалось иногда, что уже на Благовещенье зацветала сирень и устанавливались теплые дни. Река вскрывалась в самом начале марта, а к концу на ней уже показывались длинные, узкие извивающиеся, как змеи, плоты и далеко по реке разносились звонкие голоса плотовщиков, а ночью, словно костры в Иванову ночь, зажигались по берегу огни.

Всё кругом шумело, гудело, ликовало сплошным гомоном пробужденной природы; зеленой травой покрывались высокие горы, стоящие над городом, оживали леса и рощи, и обыкновенно мы дурели об эту пору, проводя все свободные часы или на реке, или на горах, или в лесу. Теперь же, при участии Трубиных, наши блуждания, игры на свежем воздухе, смелые экскурсии под воскресный день, приняли самые широкие размеры.

Сначала Трубины знакомились с окрестностями и заставляли нас водить их всюду, -- а спустя недели две уже не было на 10 верст в окружности незнакомого для них места и они начали водить нас и показывать такие места, о которых мы и понятия не имели.

Это они спустились в какую то яму в лесу у берега реки, которая вдруг оказалась выходом подземной галереи, идущей от Бернардинского монастыря.

И всё это за время нескольких недель, причем, понятно, нам мешали в этих путешествиях классные занятия.

Когда же наступили экзамены, наши загородные прогулки пришлось совсем отложить в сторону.

Наше время было время особой строгости. Директор и состав учителей считались тем лучше, чем больше в заведении оказывалось слабых учеников: из 30 учеников в следующий класс переходила едва половина, а оканчивали и получали диплом много, если 10 -- 12. Учителя обращались в беспощадных экзаменаторов и задавались задачею срезать как можно больше своих же учеников.

Сообразно с этим занимались и мы.

Экзамены были и письменные, и устные, и готовиться к ним нас отпустили с самой Пасхи. Перед устными экзаменами обыкновенно было времени 9 -- 14 дней, перед письменными 2 -- 3. И мы зубрили, чертили, упражнялись, решали задачи, сходясь кучками по трое, по четверо. Наша компания была неизменна: я, Кожин, Довойно и Забуцкий. Занимались мы вместе, но свободное время проводили по разному. Кожин читал, мечтал и писал стихи, Забуцкий катался верхом, а мы с Довойно проводили время в саду у Трубиных.

Там собиралась нас целая шайка и чего мы не делали!

Трубины, понятно, являлись во всем зачинщиками.

При доме, который они занимали, находился роскошный сад: большой, запущенный, с двумя пересекающимися аллеями, заросшими травою, с тропинками, с развалившейся беседкой в чаще сиреневых кустов, с черемухой, вишней и старыми ароматными липами. В этом саду Петр и Григорий поставили две офицерские палатки и поселились в них, вероятно, представляя себе, что они живут в девственном лесу.

В этом-то саду мы и собирались.

В кустах и под купами деревьев раздавались наши смех, крики и кипело буйное веселье.

У братьев были ружья, и мы стреляли в цель; почти каждый соорудил себе высокие ходули; наконец, мы заготовляли блестящий фейерверк на день именин отца Трубиных -- 11-ое мая.

Один край этого сада был загорожен полуразвалившейся высокой каменной стеной, бурой, обветренной, поросшей мхом. Говорили, что это -- стена разрушенного и сожженного еще в 1835 г. монастыря. Теперь же эта стена просто отделяла два смежных участка, и мы никогда не задумывались над тем, что находится за стеной.

Высилась она высокая, шершавая, буро-зеленая, саженей на девять, и почти на самом её верху было круглое отверстие, вроде слухового окна.

И вот однажды кому то из нас пришла в голову задача -- попасть в это окошко камнем. Задача была не из легких, а поэтому она быстро заняла всех и в стену полетели друг за другом беспорядочно камни.

Часа два мы швыряли каменья и только один или два из них беззвучно пролетели в чернеющую дыру и скрылись, а десятки гулко и резко шлепались в стену и падали назад.

Когда мы пришли на другой день, Григорий встретил нас торжествующим возгласом:

-- Глядите, господа! Раз, два!

Он взмахнул рукою и выпустил камень. Камень со свистом описал плавную дугу и скрылся в черной дыре окошка.

-- Раз, два! Раз, два! -- и еще два камня полетели с такой же математической точностью.

-- А Петр не может! -- смеясь сказал Григорий, вытирая руку и отходя.

-- И врешь! -- закричал Петр. -- Вот тебе! -- и пустил камень, но камень, с треском ударился в стену, -- правда, недалеко от окна, -- и упал назад.

-- Ну, вот и показал! -- захохотал Григорий. Петр стиснул зубы и с остервенением стал упражняться. Мы увлеклись тем лее, и опять в стену с резкими ударами и глухим шуршанием посыпались камни.

Григорий, время от времени, пускал камень тоже и каждый раз без промаха.

Это занятие обратилось у нас в спорт и каждый день с добрый час времени мы занимались швырянием камней в чернеющую наверху дыру.

Наловчились мы в этом деле дня в четыре. Я стал попадать раньше других, за мной Петр, потом Довойно, а там и остальные, кроме Прохорова, который был близорук, как крот, и слабосилен, так что не мог даже добросить камня.

Было какое то особенное удовольствие метким взмахом запустить камень и следить, как он, описав дугу, неслышно мелькнет в черную дыру и скроется из глаз.

И камни летели один за другим и исчезали. Иногда, одновременно пущенные, они сталкивались вверху и с треском отскакивали друг от друга или один за другим пролетали за стену

Пани Гортензия, полная курносая женщина, экономка у ксендза костела Святого Духа, сидела у себя в комнатке и вышивала бисером и шелком пелену, когда у открытого окошка показался дворник Иосиф и сказал ей:

-- ПрСшу, пани, забачить. Знова жартуют!

-- Матка Боска! -- воскликнула пани Гортензия и, колыхнувшись, поднялась и выплыла сперва в кухню, а затем -- на двор, красная, как пион.

-- ПрСшу, прСшу! -- сказал дворник, твердым шагом идя к низенькому забору, через который свешивались корявые ветки старых груш и яблонь.

Они остановились у калитки и пани Гортензия крепко прижала руку к левому боку и раскрыла рот.

-- Чу! -- сказал Иосиф, поднимая руку. Пани Гортензия могла только слабо кивнуть в ответ.

В мирной тишине маленького садика в этот вечерний час резко задребезжали и зазвенели разбитые стекла.

Иосиф открыл калитку и они вошли в сад. В левой стороне стояла обвитая виноградом тенистая беседка, прямо -- красивым узором раскинулись клумбы, на которых к июню засверкают всеми красками яркие цветы; во все стороны протянулись усыпанные песком выметенные, вычищенные аллейки, в пересечении которых журчал фонтан. Цвела сирень. Купы деревьев, яблонь, груш, вишен, кусты смородины и малины были наполнены нежным шумом гудящих вьющихся насекомых. Мир и благодать царствовали в этом уголке. Справа от сада тянулись грядки огорода и сверкали под солнечными лучами почти лежащие на земле стеклянные рамы, прикрывающие парники.

-- Дзинь! -- раздавалось время-от-времени, и, словно

с неба упавший камень проникал в парник и разбрасывал искрами раздробленное стекло.

-- Дзинь! Дзинь!

Пани Гортензия стояла некоторое время в немом молчании, потом взвизгнула и понеслась к дому, а Иосиф, устремив глаза кверху, пристально и сосредоточенно смотрел в бурую, покрытую мхом, стену, на чернеющее в ней отверстие круглого окна...

Отец Стефан сидел в своем кабинете в глубоком кресле и мирно дремал, когда вошедшая пани Гортензия шумно и внезапно пробудила его:

-- Что же такое с нами будет? В наш сад так и сыпят камнями. На парниках все стекла побили. Того-гляди, и нам в голову камень ударит! ПрСшу забачить!

И она заставила отца Стефана подняться с кресла, надеть шляпу, взять трость и выйти в садик, где всё еще стоял Иосиф, созерцая чернеющую дыру в угрюмой стене, из которой, как из пращи, вылетали камни и со звоном разбивали вдребезги стекла парниковых рам...

-- Десять раз без промаха, кто может? -- закричал Григорий. -- Вот, смотрите!

Подле нас грудой лежали собранные камни.

Мы остановились и с восхищением смотрели, как, после каждого сильного взмаха руки Григория, камень жужжа, словно птица, летел и скрывался через дыру за" стеною.

-- Четыре, пять, шесть, -- считал Петр, и вдруг мы услышали позади себя громкий, сердитый окрик:

-- Вот они, негодяи, чем занимаются! А если в голову'?

Мы сразу все обернулись -- и застыли в смущении. Перед нами стоял седоусый, высокий старик в белом кителе и в штанах с лампасами. Лицо его было грозно, и он махал поднятой в руке палкой. Рядом с ним, в черной сутане и широкополой шляпе, стоял ксендз и несомненно смеялся, хотя лицо его было спокойно.

Генерал махал палкой и кричал:

-- Ну, Гришка, уж я тебе задам баню! И тебе, Петька, не отвертеться! Скажите на милость, забава! Людям головы камнями прошибать!

-- Чьи же головы? -- возразил Григорий. -- Мы в дыру целим!