Братья-разбойники

-- Для успешного дела, господа, нужно прежде всего согласие, потом -- спокойствие и смелость. Мы с братом всё обдумали, составили план и вы должны нам во всем верить и повиноваться. Согласны ли вы?

Это уже походило на сцену "клятва на мечах" и нам очень понравилось.

-- Согласны! Чего тут! Иначе бы не пришли! -- ответили мы.

-- Отлично! Тогда разделимся. Двое с Петром, двое со мною. Идите парами, сговоритесь и подходите к нам.

Я отошел с Кондратьевым, Довойно с Плаксиным, пошептались и вернулись к братьям. Мы подошли к Григорию.

-- Ель или буковица? -- спросил я.

Пусть ель будет! -- сказал Григорий, и я остановился подле него, а Кондратьев пошел к Петру. Петр выбрал Довойно, а к нам присоединился здоровяк Плаксин.

-- Теперь марш! Иди, Петр! -- сказал Григорий. -- Свисток с тобой?

-- Есть! -- ответил Петр. -- Ну, идемте! -- и, кивнув нам, он пошел из сада в сопровождении Довойно и Кондратьева.

Минут через 20 вышли и мы. Мы пошли не обычной дорогой, а следом за Григорием через заборы и чужие дворы, через проходы и чужие сады, через какие-то щели, пока не вышли на грязный двор, тесно загороженный ветхими домишками. С крыльца одного из них к нам подошел высокий, тонкий юноша с ярко горящими глазами.

-- Здравствуйте! -- сказал он и потом, вытянув руку, показал Григорию короткую толстую палку: -- это хорошо будет?

Григорий с деловитым видом осмотрел ее, потом примерился ею, как будто по невидимым городкам, и, отдавая палку сказал:

-- Ничего! С руки пускай легко и быстро. Так, чтобы она колесом вертелась!

Юноша закивал головою.

-- Знаю, знаю!

-- Сколько вас для меня?

-- Пятнасти есть, може больше.

-- Только смотрите, когда во второй раз свистну! В первый раз, это -- наш сигнал. А второй -- для вас...

-- Знаю, знаю.

-- А то вы нам ноги подшибете еще!

-- Ну, зачем же!

-- Тащи наши палки!

Юноша скрылся за углом пошатнувшегося домишка и вернулся с тремя большими, в рост человека, палками.

Григорий взял самую большую, дал палку мне, Плаксину и сказал:

-- Как только стемнеет, мы выйдем с вами за ворота. Палки по земле волочить надо. Затем скоро объявятся эти привидения. Петр стоит на той стороне площади. Мы тотчас тихо двинемся к этим чучелам, к тем, что ближе к нам. Поняли?

Мы кивнули.

-- Ну вот! И как только я свистну, вы тотчас бросайтесь и палкой по ногам; да норовите пониже бить! Ну, всё. Идем и будем ждать!

Мы вышли за ворота и я увидел, к своему удивлению, что мы оказались почти на углу площади и проходящей мимо улицы.

На площади бегали дети, евреи сидели у ворот и под окнами своих домиков, но я сразу почувствовал какое то искусственное спокойствие в их позах и лицах и заметил странное отсутствие молодежи. Григорий сел на лавочку и заговорил:

-- Теперь скоро. Видишь, уж смеркается. Еще немного -- и появятся наши голубчики! Вот, потеха-то будет!

-- Кто они? -- спросил я.

-- После скажу. Да, еще! Отсюда бежать каждый сам по себе будет, а после к нам бегите! Тсс...

Вечер спускался быстро. Темнота окутала площадь и скрыла очертания домов. Наступила тишина.

-- Тсс... -- повторил Григорий, вставая и беря палку. Мы сделали то же.

И вдруг в тишине раздалось унылое завывание. Что-то неприятное, жуткое охватило меня невольно.

На высоте полутора-двух сажен вдруг показались в воздухе красные светящиеся пятна. Еще и еще...

Делалось страшно. Показались привидения...

V.

Вверху вспыхивало синеватое пламя, ниже явственно горели, как фонари, два сверкающие глаза, и что-то неясное, белое, как огромный мертвец, завернутый в саван, колебалось в воздухе и медленно подвигалось с улицы на площадь.

Их было три и они двигались всё быстрее, сопровождая каждое движение унылым воем.

Подле домиков раздались крики, плач, захлопали двери, окна.

-- Вперед! -- услышал я голос Григория, спокойный и ровный. -- Мы им покажем!..

Его голос сразу ободрил меня и мне сделалось весело, когда я крепко ухватил свою палку и двинулся с Григорием и Плаксиным.

-- По первому моему свистку бросайся вперед и бей понизу. По второму, отбегай в сторону -- и домой!

Двигались страшные колеблющиеся саваны в глубину площади и неслышно подвигались мы прямо к крайнему из них.

Вот уж я почти подле него. Григория уже нет возле меня. Я крепко сжал свою палку...

Тонкий свист прорезал воздух. Я взмахнул палкой, как при игре в "масло", и со всей силы махнул ею перед собою.

Раздался треск, она ударилась о палку, и в ту же минуту на землю упало что-то, рассыпая искры, а за ним тяжело рухнула на землю грузная фигура в белом, выругалась, вскочила, путаясь в белом балахоне, но я уже понял, какова сущность "привидения", и нанес второй удар палкой по этому белому.

В этот момент раздался второй протяжный свисток. Я бросил палку и побежал в сторону. Это было как раз вовремя. Вся площадь вдруг огласилась неистовым криком и по ней пробежали черные фигуры с возгласами:

-- Бей их!

Белые фигуры приостановились. Ближайший ко мне ухватил и поднял тяжелую палку-ходулю. С улицы раздались крики:

-- Наших бьют! Выручай!

-- Бей их! -- неслось с площади, и всё пространство, видимое мною, покрылось черными фигурами, которые выкрикивали злобные слова и беспощадно дрались.

Я побежал с площади и остановился подле ворот дома Трубиных.

Почти следом прибежали они, Довойно, Плаксин и Кондратьев.

-- Ловко! Теперь шабаш с привидениями! -- сказал весело Григорий. -- Идемте, господа, чай пить!

Мы пришли в палатку Петра, где на столе уже кипел самовар. Петр стал хозяйничать, а Григорий растянулся на кровати.

-- Ге! -- заговорил он весело: -- мы с Петром сразу догадались, что это какие-нибудь лайдаки на ходулях. Так и вышло! Мы с ним ходили и всё высмотрели. Напротив интендантское управление помещается и вот четыре писаря и забавлялись. Когда все, когда двое, когда трое. Надевали мучные мешки, а наверху горшок с двумя дырками и с горячими углями! Ха-ха-ха! Ловко сегодня им всыпали!..

-- Но там потом поднялась какая-то драка! -- сказал я.

-- Это уж не наше дело. Это евреи сами от себя, -- ответил Петр. -- Ну, будем чай пить.

-- Доброе дело проучить таких бездельников, -- вставая с кровати, сказал Григорий.

VI.

Дело вышло не совсем доброе. Рассвирепевшие евреи могли бы убить трех "веселых шутников, которых мы сшибли, если бы им на помощь не подоспела остальная команда.

Поднялась отчаянная драка. Была вызвана полиция. В результате: у двух евреев оказались проломленные головы и у одного писаря сломана нога.

Полицмейстер начал было производить дознание, но скоро прекратил его.

В городе же об этой битве на конной площади говорили чуть не всё лето и всегда при этом поминали братьев Трубиных, причем одни восхищались ими, другие ожесточенно ругали, как "разбойников".

Несомненно, что к последним принадлежало и наше начальство, которое не преминуло бы выключить их из училища, если бы...

Если бы они сами не предупредили этого события...

Да, когда мы приехали с каникул и явились в классы, то их уже ни в классе, ни в городе не было.

Я пошел на их прежнюю квартиру.

Оказалось, они уехали все...

После уже мы узнали, что они уехали держать экзамен в Морской корпус, выдержали и поступили, а родители их поселились подле них где-то в окрестностях.

И сразу стало скучно в наших классах. Инспектор и надзиратели торжествовали и еще строже стали преследовать нас за всякое уклонение от строгой дисциплины.

Словно ворвался к нам весенний разгул, жажда жизни, сознание силы, -- покрутил, повертел нас, дал нам почувствовать истинное веселье беззаботной юности и затем бросил нас на произвол школьной муштровки.

И долго мы, особенно весною, вспоминали "братьев-разбойников", яркой ракетою мелькнувших в нашей жизни...

С той поры прошло много-много лет; и вот в роковые дни после 14 -- 15 мая 1905 года я снова вспомнил этих милых братьев. Я прочел их имена в списках моряков, погибших в страшном Цусимском бою.