Человек разговаривает с ветром

— Моя дочка, — представила Нина девушку.

— Я уже понял, — сказал я.

— Светлана, — протянула мне руку девушка, тонкую, изящную руку Нины Крыловой.

— Светлана? — переспросил я, что-то вспоминая. Но ничего в ту минуту не вспомнил. А Нина и не пыталась помочь мне. Она стала рассказывать, как живет и кого из фронтовых друзей встречала. После нее то же самое повторилось с моей стороны. Обо всех мы вспомнили, о многом беспорядочно поговорили и только одного человека, словно по уговору, не называли. Лишь перед самым прощанием Нина очень безразличным тоном спросила:

— А вашего разведчика ты не встречал… случайно?

— Гришу? — переспросил я, как будто не догадываясь.

Нина кивнула.

Я посмотрел в ее глаза. И мне почудилось в них что-то знакомое, молодое, когда-то виденное. Вот так же она тогда смотрела на него, а он доедал ее галеты. Я все вспомнил. Все понял. И зачем-то солгал:

— Нет, с ним мы не встречались.

Н. Головин

ДРУЗЬЯ МОИ СТРОИТЕЛИ

ВЕСНА

Может, это еще и не весна? Но отчего так греет солнце и тает ноздреватый снег? Лукин, круглолицый военный рабочий, расстегнув бушлат и сбив шапку набок, стоял опершись о стену и подставлял своя и без того красные щеки горячему солнцу. Из-за Амура дул ветер, сгоняя дремоту, и почему-то хотелось мечтать о радостном, необыкновенном. Со стадиона доносилась знакомая песня. Мы с Лукиным подпевали:

…Марджалена, любовь моя…

Шесть моих товарищей поднимали лебедкой многотонную железную трубу. Она была короткая, всего пятнадцать шагов, но когда выгибалась на подъеме, то казалась все длиннее и длиннее. От перегрузки лебедка приподнималась. Вчетвером мы уже не могли скрутить рукоятку. Трос выскальзывал из зажимов, и мы, боясь беды, в пятый раз опускали трубу.

Бригадир побежал к прорабу, а мы стояли, дымя махоркой, и грелись на солнце. Метрах в десяти по разбитой, заплывшей грязью дороге проезжали машины, и мы от нечего делать наблюдали за шоферами. Лукин злорадно высмеивая каждого, кричал:

— Займи парок у соседа. Вот чудак, на подъеме скорость переключает!

Машина застревала, мы шли подталкивать сзади. Лукин оставался у стены и смеялся над нами, обзывая «дармовыми ишаками». Наши бушлаты все больше и больше покрывались грязью. Мы посматривали на свои руки и думали, что, может, в его словах и есть доля правды.

К пятой машине никто не двинулся. Я тоже не пошел.

Автомашина с краном несколько раз набегала на подъем и застревала на полпути, бешено вращая колесами. Мы демонстративно, чтобы не было так стыдно, отвернулись и слушали песню:

…Марджалена, весна моя, Не солгал, к тебе вернулся я…

Весна была настоящая! Мне казалось, что и лед на Амуре начинает трещать. Отчаянно чирикали воробьи. Только рев мотора изредка перекрывал музыку. Он, как слезы, надрывал мне сердце. Я с трудом сдерживал себя, чтобы не броситься к машине, но боялся насмешек товарищей, посматривал на них. Они, казалось, слышали только песню.

Машина снова разбежалась и бросилась на подъем. Я не выдержал и побежал. Чем я мог помочь? Хотя бы присыпать песком обледеневший подъем. Я мог бы и подтолкнуть машину. Но что мои пятьдесят килограммов усилия? Иногда, правда, и пятьдесят килограммов могут сдвинуть скользящую машину. Вот если бы рядом были товарищи!

Машина снова заскользила. Я подошел к кабине и увидел на месте шофера девушку. У нее были раскосые черные глаза. От неожиданности я так уставился на них, что ничего больше не заметил. Когда я отвернул голову, чтобы справиться со смущением, вспомнил, что видел возле кочегарки кучу шлака, и кинулся к дому. Я принес в дырявом ведре шлак и стал посыпать бугор. Ребята не выдержали, тоже подошли к машине. Все подошли, кроме Лукина. Он смотрел в сторону Амура и ловил слова песни:

Марджалена…

Ребята помогали мне: кто-то выхватил из рук ведро и побежал снова к кочегарке, кто-то сапогами разравнивал шлак. А девушка стояла на подножке, подпирая бока кулачками, и смотрела на меня. Да, она смотрела только на меня!

Машина без труда въехала на подъем. Теперь здесь могли проезжать без пробуксовки и другие. Девушка остановила машину, чтобы поблагодарить, и увидела трубу.

— Поднимаете? — спросила она.

Я застеснялся и опустил голову:

— Поднимаем. Да поднять не можем. Вот сейчас бригадир побежал за прорабом. Инженер лучше знает, в чем причина.

Девушка нырнула в кабину. Мотор взревел, и машина развернулась к трубе. Девушка снова обратилась ко мне и объяснила, как крепить стропы. Мы, обрадованные, стали крепить трос к трубе. Слышались шутки, смех. Возле кабины стоял Лукин, что-то рассказывал и громко смеялся. Но девушка не обращала на него внимания. Она смотрела на меня. А у меня горели щеки. Может, от солнца? А может, оттого, что наступила весна?

Потом стало тихо. Кран подцепил трубу и поднял ее вверх. Мы установили основание, быстро закрепили оттяжки. Все это заняло пять минут. А потом все было кончено…

У дороги девушка остановила машину, вышла на подножку и подозвала меня. Я подбежал. Когда я остановился рядом с ней, она вдруг наклонилась и звонко поцеловала меня в щеку. Сердце заколотилось. Значит, действительно весна, если так отчаянно стучит сердце!

Я смотрел на удаляющуюся машину и повторял слова песни:

…Марджалена, любовь моя, Потерял тебя навеки я…

— Хороша девка, — вздохнув, сказал Лукин и, остановившись рядом со мной, посмотрел вслед машине.

Когда прораб и бригадир прибежали к нам, труба стояла на месте. А вот сердце я потерял. Значит, действительно пришла весна!

БЕРЕЖЛИВЫЙ НАЧАЛЬНИК

Когда начальник участка приезжал на объект, его голос слышался везде. Он успевал за одну минуту отчитать бригадира, если тот плохо подогнал стыки мачты, прочесть мораль землекопам за сломанную лопату и укорить прораба за порванные рабочими брюки.

— Что? Еще выписать? — возмущался он. — Нет, голубчики! Так не годится. Брюки рвутся за один месяц! Это же придумать надо! И где рвут! На голяшках и стеньге. Вы-то догадываетесь почему?

Прораб в недоумении пожимал плечами и торопливо семенил ногами, стараясь не отстать от начальника.

— Нет, товарищ майор, не догадываюсь.

— А вот идемте, я покажу. Вон, вон, вон! Глядите!

С вершины сорокаметровой мачты, обняв руками и ногами гладкий ствол, верхолаз быстро скользил вниз.

— Стой! Стой! — закричал майор и бросился бежать.

Верхолаз, докатившись до обоймы, зацепился когтями и посмотрел вниз.

— У тебя ноги отсохли, что ли? — задыхаясь проговорил майор. — Это как называется? Мало того, что брюки рвешь, еще нарушаешь технику безопасности! А ну слезай, будешь знать, как кататься по мачте. Не разрешу на этом участке работать, тогда спохватишься. Давай-давай! — И, обернувшись к прорабу, указал на верхолаза: — Теперь понимаете, почему рвутся брюки? Хорошо, что еще головы целы! Давай-давай слезай!

К мачте, привлеченные криком, подошли рабочие, и майор, обращаясь ко всем, сказал:

— Я сейчас сам надену когти и покажу, как надо работать, как залезать и слезать с мачты!

— Что вы, товарищ майор, да мы знаем, — наперебой стали отговаривать его рабочие.

— Ах знаете? Ну вот и хорошо: знаете, а нарушаете. Пусть вам стыдно будет, что майор из-за вас лезет на мачту. Потому что вы хорошо всё знаете, а делать как надо не желаете. Давай сюда когти!

И он, согнувшись, стал крепить к сапогам кривые острозубые когти. Потоптавшись на месте, проверил, крепко ли держат ремни, застегнул монтажный пояс и, взглянув на мачту, сказал:

— Давайте трос. Поднимем другое полотно. Чтобы не напрасно лезть, не ради потехи!

Он принял от прежнего верхолаза инструмент, подвязал к поясу тонкий трос и, взглянув на вершину мачты, поднял ногу. Майор был худощавый, высокого роста. Он не сделал еще и двух шагов вверх, а голова его доставала уже до обоймы на стыке десятиметрового ствола первой секции с новой секцией.

Внизу раздался довольный смешок.

— Я вам пошучу! — крикнул сердито он, медленно поднимая ноги и цепляясь когтями за ствол.

Снизу казалось, что майору достаточно сделать четыре шага — и он будет уже на второй секции. Рабочие наблюдали за ним. Небо было синее. Редкие облака пробегали над мачтой, и думалось, мачта все время клонится, готовая упасть. Но это была ошибка. Мачта была закреплена оттяжками с четырех сторон. Майор поднимался все выше и выше, и за ним тянулся трос.

Вот он залез на вершину и огляделся. Горизонт отодвинулся, и было видно, как работают на полях женщины, блестит река, а по дороге быстро бегут машины. Внизу стояли люди. Они стали вдруг маленькими. Вернее, сейчас он видел только круглые лица рабочих и в улыбке растянутые рты.

— Ух, журавлики! — добродушно усмехнулся майор и крикнул: — Крепи полотно!

Рабочие быстро побежали к полотну и стали привязывать конец троса. Майор пропустил трос через болт и быстрыми движениями стал натягивать полотно. Как только опустился вниз пропущенный через болт конец троса, рабочие ухватились за него и с громким криком: «Раз-два, взяли!» потянули полотно к мачте. Теперь нужно было вытащить другой болт и закрепить за оттяжку полотно. На высоте все делается очень медленно. На когтях ноги быстро устают. Хочется переменить положение, но на сорокаметровой мачте, да еще когда заняты руки, подобная эквилибристика ни к чему. Остается одно: терпеть. Провод полотна антенны оттягивает руки, несмотря на то что основное усилие выдерживают рабочие внизу. Все смотрят наверх, ждут. Это заставляет торопиться. Но торопиться нельзя. Приходится работать сверх силы. А тут еще надо окинуть взглядом все полотно, проверить, не перехлестнулись ли провода, нормально ли натянуты они…

Майор уставал. Сказывался возраст и то, что редко приходилось залезать на мачты. Вначале он закрепил первую оттяжку полотна, обнял ствол и долго отдыхал, закрыв глаза. Мачта медленно покачивалась. И хотя майор знал, что мачта укреплена, сердце замирало всякий раз, когда он ощущал качание. Отдохнув, спустился немного вниз и стал крепить вторую оттяжку. На высоте было очень тихо. Голоса рабочих почти не доносились до него снизу. Только, захлебываясь в песне, звенела какая-то птица, парившая рядом. И майор мысленно вдруг окинул тот отрезок жизни, когда впервые вступил на путь строителя. Сколько таких мачт пришлось ему ставить, сколько таких полотен пришлось натягивать! Если пролететь с севера до юга и подсчитать, будет четырехзначное число. Вот и еще одно полотно прикреплено! И майор словно помолодел от этого воспоминания.

— Готово! — крикнул он вниз и, как мальчишка, обрадовавшись чему-то, взглянул на звеневшую птицу. Ощущение высоты опьянило его. Он обнял руками и ногами ствол и быстро заскользил вниз. Только остановившись у стыка на обойме, вдруг вспомнил, что на него смотрят.

Внизу раздался хохот. Майор посмотрел вниз и мрачно сказал:

— Смеетесь, журавлики? Подловили-таки своего майора?

Согнав с лица улыбку, он тяжело вздохнул и, медленно ступая, шаг за шагом, стал спускаться вниз.

С. Даскалов

РОД РАНГЕЛОВЫХ

«Что за детей рожала,

да и сейчас рожает,

болгарская мать юнацкая!..»

Хороша долина между двумя хребтами — и зимой, когда ее окутывают белые снега, а горные вершины сверкают, как жемчужины; и ранней весною, когда молчавшие всю зиму реки устремляются говорливыми потоками вниз, захлестывая своей буйной пенистой гривой поросшие густым кустарником берега; и летом, когда наливаются солнцем плоды. Но лучше всего здесь осенью, когда земля, отдав без остатка людям свои плоды, чувствует себя счастливой.

В один из таких дней, когда плодородная долина меняла свою летнюю одежду на осеннюю, я оказался здесь, в этих краях. На виноградниках собрался народ. На холм взбирались грузовики с цистернами молодого вина. Несколько сел, объединивших свои земли, справляли осенний праздник.

В Бистреце я не застал ни одной живой души и слился с потоками людей, устремившихся к виноградникам. А к вечеру, вновь подхваченный толпой, вернулся в село и отправился в правление, надеясь встретить там председателя. Весь день я ходил с холма на холм, но так и не мог его найти.

— Где бы он ни был, а сюда вернется, — говорили мне те, кто ждали его вместе со мной в правлении.

Рассеянно осматривая комнату, я обратил внимание на ружье, которое висело на стене, и подумал: «Должно быть, охотник». Встречал же я немало председателей кооперативов, страстно увлекавшихся охотой. Но к чему ему это старое ружье? С длинным стволом, с перламутром на прикладе…

Я не удержался и спросил бухгалтера. Бледный, узколицый, уткнувшийся в свои книги, он с трудом оторвался от бумаг:

— Это ружье, — взглянул он на него с благоговением, — живая история нашего села. Да, почитай, и всего народа. Три поколения его хранили… И вот сейчас… четвертое…

Я заинтересовался и попросил рассказать мне подробнее.

1

Бледная луна вскарабкалась на холм с острыми, как у петушиного гребня, зубцами. Но не поэтому окрестили его «Пой, петух». Когда-то давно на этом самом месте нашли убитым турецкого купца, который возвращался в Анатолию. Убийцу схватить не удалось, но каймакамин — турецкий управляющий — привел сюда ранним утром трех крестьян из ближних сел, прислушался к пению петухов и спросил всех по очереди:

— Ты слышал, как пел петух в твоем селе?

— Слышал, слышал, — спешил ответить каждый.

И каймакамин приказал: села, откуда доносилось кукареканье, отныне должны платить налог — за кровь. Холм назвали сперва «Пел петух», а потом народ для благозвучия переименовал его в «Пой, петух». В то памятное утро от села Бистрец на холм ходил Рангел Стойков. С тех пор к его имени прибавилось, как живописное петушиное перо, прозвище «Петухов».

Неподалеку от зловещего холма раскинулось старинное село Бистрец, с узкими каменистыми улочками и домами под широкополыми черепичными крышами, домами, у которых верхние этажи выдаются над нижними, по обычаю. Одна из улочек вьется вдоль реки и приводит к дому деда Рангела, «Петухова». Мужчины у Рангеловых — как на подбор: с темными сросшимися бровями и густыми черными усами. Ладные, стройные, рослые красавцы. В соседних селах спрашивают, как увидят: «Вы, должно, Рангеловых ребята?» Женщины тоже у них красивы: белолицые, голубоглазые, с русыми косами до колен. А род у Рангеловых необъятный: придет пора кого-нибудь женить, сватов засылают в другие села — в Бистреце вряд ли найдется дом, где, если покопаться хорошенько, нет какого-нибудь ростка или веточки родового дерева. У Рангеловых вечно полно гостей. Постучишься ночью к ним в дом, сейчас же отворяют. Бабушка Юрдана собирает ужин на невысоком круглом столе, а Рангел сам спускается в подвал и нацеживает вина из бочки.

Сидят себе, бывало, Рангеловы на веранде, разговаривают и тут же, протянув руку, срывают с ветки янтарный виноград. Вода журчит в ручейках между самшитами. Время от времени вступают в разговор грецкие орехи: их коричневые шарики, еще влажные и мохнатые, падают под ноги гостям. Днем то и дело скрипят калиткой соседи — молодухи в пестрых вышитых передниках, старики в коричневых штанах, сверху широких, а снизу очень узких, девушки с пяльцами в руках. А вечером женская половина дома удаляется, и в просторной комнате для гостей остаются одни мужчины. Сколько происходило здесь тайных гайдуцких встреч!

Однажды прохладной апрельской ночью сходка продолжалась чуть ли не до зари. Это была самая счастливая пора: дед Рангел получил тогда долгожданное русское ружье. Дед не скрывал этого, а, наоборот, с гордостью рассказывал, как у них ночевал Апостол Левский, которому он дал денег на огнестрельное оружие. И вот после долгого ожидания ружье получено.

— Ну, братья, давайте поцелуем оружие и поклянемся, что, как один, умрем за свободу родной Болгарии! — напевно произнес учитель Боньо. Тихо и торжественно, как молитву, прочел он клятву заговорщиков. Каждый шепотом повторил ее за ним, полуприкрыв глаза.

Как только солнце вышло из-за гор, колокол зазвонил торжественно и громко. Вмиг все жители села собрались на центральной площади. И вот с вершины холма «Пой, петух» раздался выстрел — он возвестил о начале восстания. Тысячные толпы ликующе взревели, в воздух взметнулось тайно вышитое знамя… Взошла заря свободы! Люди обнимались и плакали от радости. Голь не желала больше рабства, рвала ненавистные цепи. «Да поможет нам аллах, бежим!» — кричали турки и покидали болгарскую землю. Но на помощь им пришло многочисленное турецкое войско. Насильники осадили взбунтовавшиеся села, осыпали их свинцовым градом. Каждый дом превратился в крепость. Женщины и дети забились в церковь. Однако башибузуки подожгли церковь снарядом. Крыша рухнула, и все, кто были внутри, — женщины, старики, дети — оказались погребенными заживо. Ночью жилистые мужские руки проделали ход под алтарем, и те немногие, кто еще дышали, выбрались потихоньку из-под руин. Душегубы только этого и ждали — встретили их огнем. Сотни трупов усеяли долину. Вода в речушке, что вилась среди ракит, побагровела от крови.

Ползком выбрался из церкви Рангел со своим младшим сыном Стойко — жена, дети и вся их большая семья погибли там, под развалинами. Дополз он до дому, закопал ружье под большой бочкой в подвале, взял, что мог, и потянул маленького Стойко за собой.

Стрельба стихла, но село, подожженное со всех сторон, все еще полыхало. Занялся и рангеловский дом, с виноградниками и верандой, с конюшней, сараями и хлевами. Заплакал Рангел и бросился бежать куда глаза глядят. Он был почти за околицей села, когда его остановил внезапный окрик:

— Стой, гяур! Куда?!

И не успел он ничего ответить, как выстрел свалил его в канаву. Штыком проткнули маленького Стойко. Ребенок вскрикнул и как подкошенный упал рядом с отцом.

Три дня и три ночи продолжалась резня. А потом все утихло. Наутро старик Мано, чудом выбравшийся из-под трупов, услышал чей-то негромкий стон. Он огляделся и увидел, что в бурьяне ползет ребенок, машет ему ручонкой и трогает себя за шею.

— Боже милостивый! — воскликнул Мано, взял Стойко на руки и в тот же день отвез его в Пловдив к лекарю.

Стойко выздоровел. Правда, шрам остался у него на шее. Но это не мешало ему расти и превращаться в стройного красавца.

2

Свобода пришла. Ее принесли доблестные русские войска. На пепелищах, на земле, обильно политой болгарской кровью, выросли новые дома и села.

Стойко Рангелов вытянулся, возмужал, женился. На месте старого отцовского дома он решил выстроить новый, тоже с верандой и широкой крышей, с самшитами и виноградными лозами в саду. А когда копали яму под фундамент, лопата вдруг обо что-то звякнула. Жена Стойко трепетно замерла: вдруг клад! Но никакому золоту, никаким деньгам не обрадовался бы так Стойко, как старому отцовскому ружью, найденному в земле. Он схватил его, обтер рукавом — и украшения на прикладе заблестели. Стойко прижал ружье к груди: этот кусок холодного металла связывал его с прошлым, с отцом и матерью, с братьями и сестрами, со всей родней, погибшей во время Апрельского восстания.

Шли годы. Дом Стойко зазвенел детскими голосами. Старшего сына Стойко назвал Рангелом — в честь отца. И каждый вечер, возвращаясь с поля, он садился с детьми на веранде, вслушивался в тихий говор ручейка, который струился между самшитами, в шепот листьев ореховых деревьев, вьющегося винограда и начинал:

— Дед ваш, Рангел, был борцом за свободу. То ружье, что висит на стене, осталось нам от него…

Но вот пришло время, и старинное ружье почистили, сняли со стены. Когда в 1923 году народ поднялся на Сентябрьское восстание, Стойко был одним из первых. Вскинув на плечо отцовское ружье, он присоединился к повстанческому отряду, который направлялся в город. У некоторых — правда, не у многих — тоже были ружья и винтовки. Но, конечно, всем бросилось в глаза его старинное ружье. Поблескивая своими перламутровыми украшениями, оно невольно вселяло уважение, надежду, уверенность в победе.

Люди не шли — летели в ночи. Река тихо катила свои воды. Горы, казалось, тоже с сочувствием следили за этим ночным походом. Повстанцы быстро завладели городом.